Седьмое небо Устинова Татьяна

“До чего я там досчитала? До сорока пяти?

Может, приемник включить? Шубин же не запретил включать приемник!”

Она потянулась к приемнику, и тут на голову ей обрушился телефонный звонок.

Он был настойчивый и громкий, как глас судьбы, которой надоело, что они все время от нее убегают.

Мокрой от пота рукой Лидия полезла в карман и вытащила телефон, отчаянно надеясь, что она ошиблась, что он не звонит. Он звонил. Он прямо разрывался от звона.

— Да, — сказала она мертвым голосом, совершенно уверенная, что это конец. — Слушаю.

— Лидия, — проговорил в телефоне растерянный, странно знакомый бас. — Это Дима Шубин. Ты меня слышишь?

— Дима, — повторила Лидия тупо. — Дима?!

— Да, — ответил он смущенно. — Это я. Ты прости, что я звоню, но мы с дедом решили…

— Что случилось?! — заорала она, крепче прижимая трубку к уху, которая скользила в мокрых пальцах. — Вас похитили? Вам угрожают?! Где вы, Димка?!

— Мы дома, — сказал он с некоторым удивлением. — Я собирался в институт, но решил, что еще день прогуляю… Егор с тобой?

— Нет, то есть да. То есть он со мной, но сейчас вышел из машины. — Язык заплетался, в животе стало горячо и больно, или это в сердце? — Что случилось, Димка? Где ты взял мой номер?!

— Передай ему, чтобы он позвонил в приемную Кольцова, — скороговоркой произнес Димка. — Оттуда уже три раза звонили. Не могут его найти. Передашь?

Мышеловка захлопнулась. Лидия слышала ее отвратительный ржавый скрежет. Она захлопнулась и перебила хребет глупой жадной мыши.

— Да, — пообещала она. — Передам. Спасибо, Димка. — Она наклонилась вперед и прижалась лбом к передней панели.

Шубин выскочил из подъезда и не увидел Лидию в своей машине. Двигатель работал, стекла были целы, а Лидии нет.

Воздух застрял в легких, и стало невозможно дышать.

Ушла? Увели? Застрелили?

В абсолютной тишине, от которой стало больно в голове, он подошел к машине и рванул дверцу.

Она сидела на полу и смотрела прямо перед собой. Джинсовые колени были чем-то перепачканы, как будто она ползала по грязи.

— Лидия?!

Она подняла на него глаза, и он даже отступил немного — так она изменилась.

— Тебе звонили из приемной Кольцова, — выговорила она с усилием, — просили срочно связаться. Это конец, да?

Абсолютная тишина внутри его головы дала трещину, и в нее хлынул привычный шум — ровное урчание двигателя, рев машин на улице, голоса старух на соседней лавочке, крики мальчишек, гонявших шайбу на крохотном ледяном пятачке, и собственное тяжелое дыхание. Ему даже пришлось подержать голову рукой, чтобы она не лопнула.

— Когда? — спросил он спокойно. — Когда звонили?

— Димка сказал, что звонили уже трижды. — Сидя на полу, она протянула к нему руку, в которой был телефон. — Все? Мы проиграли?

Он сел на водительское место, вытащил телефон у нее из руки и набрал номер.

Лидия смотрела на него, не отрываясь.

— Шубин, — объявил он в трубку. — Вы просили связаться, Елена Львовна?

Он слушал совсем недолго, а потом сказал:

— Со мной еще один человек. Я могу попросить вас заказать ей пропуск? Шевелева Лидия Юрьевна. Да. Она самая. Минут через пятнадцать.

Он нажал отбой и сунул трубку под щиток. И посмотрел на Лидию.

— Они нас ждут, — объяснил он. — Садись. Нужно ехать.

* * *

Пресс-конференция началась секунда в секунду, что было редкостью для пресс-конференций. Маленький зал “Эха Москвы” ломился от журналистов и камер.

Вел пресс-конференцию бледный мужчина в дорогих очках, перед которым стояла табличка с надписью “Михаил Терентьев”. Рядом с ним помещался Тимофей Ильич Кольцов, впервые за последние два месяца вышедший из подполья и появившийся перед журналистами.

По всегдашней привычке брать быка за рога Тимофей Ильич не дал ведущему даже рта раскрыть.

— Добрый день, господа и дамы, — сказал он немыслимым низким голосом, который идеально подходил ему и делал все, что он говорил, необыкновенно внушительным. — Моя пресс-служба настояла на сегодняшней пресс-конференции, и я… гм… рад возможности вновь увидеться с вами.

По залу прошел некоторый шум. Это прозвучало примерно как “чтоб вы все провалились, проклятые, но раз надо, я готов потратить на вас немного своего драгоценного времени”.

— Я не сторонник вынесения сора из избы, — продолжил Тимофей Ильич, — но в данном случае я, кажется, остался в одиночестве. Мы решили дать официальные объяснения по поводу скандала, который, как всем вам хорошо известно, произошел в нашей корпорации. Мы свели ущерб к минимуму и считаем, что сегодняшняя пресс-конференция поставит точку во всем этом деле.

Он обвел зал тяжелым взглядом. Взгляд Тимофея Кольцова человек неподготовленный вынести не мог, поэтому большинство присутствующих как по команде опустили глаза. Тимофей Ильич усмехнулся.

— Несколько месяцев назад один из моих заместителей, человек очень близкий и доверенный, начал большую игру. — Катерина придумала эту “большую игру” вчера, когда писала ему речь, и Тимофею было приятно произнести это, потому что напоминало о Катерине.

Вообще сегодняшнее представление не особенно его интересовало. Он уже принял меры, перешагнул через все случившееся и пошел дальше, но Катерина настаивала на какой-то там гласности и открытости, и он согласился. Хрен с ней, пусть будет открытость, если Катерине так хочется.

— Игра заключалась в том, что часть сырья, которое поступает на наши производства, по нашим же каналам стала уходить за границу. В ноябре совет директоров освободил от занимаемой должности господина Долголенко, тогдашнего генерального директора завода “Янтарь”, который, по нашим сведениям, был задействован в цепочке. — Тимофей снова посмотрел в зал. Журналисты сидели, не шелохнувшись, вытянув в его сторону напряженные руки с диктофонами, как палестинские нищие. Почему-то именно палестинских нищих Тимофей особенно не любил. Камеры работали. Тимофей видел их красные злые глаза. Еще бы, такие откровения!..

— В декабре наша служба безопасности выявила организатора цепочки. Как вы все знаете, им оказался мой заместитель господин Барышев. Николай Николаевич. — Голос немножко подвел его в самый неподходящий момент, странно дрогнул. Ей-богу, Тимофей предпочел бы, чтобы это был Шубин, а не Коля Барышев, вместе с которым они начинали столько лет назад!.. — Мы собрали необходимые документы и передали дело в Генеральную прокуратуру. Вчера господин Барышев был взят под стражу. Вот, собственно, и вся история. Можете задавать вопросы.

Первым, по неписаному, но никогда не нарушаемому закону спрашивал лохматый и насмешливый Венедиктов, главный начальник “Эха Москвы”. Тимофей давно его знал, относился к нему хорошо и отчасти уважал, в отличие от всей остальной журналистской братии, которую он презирал и даже не давал себе труда скрывать это.

— Тимофей Ильич, — сказал Венедиктов таким тоном, как будто он знал в сто раз больше, чем все остальные, вместе взятые, — это совершенно уникальный случай, когда коммерческая структура такого уровня, как холдинг “Янтарь”, обращается в правоохранительные органы, а не разбирается с предателем по-своему, по-отечески. В чем тут дело?

— Времена меняются, Алексей, — ответил Тимофей Ильич, смеясь глазами, — и мы меняемся вместе с ними…

— Газета “Время, вперед!” опубликовала материал, где в хищениях обвинялся совершенно другой ваш заместитель, Егор Шубин. Это оказалось просто газетной “уткой”?

— Это было частью большой игры, которую затеял господин Барышев. — Тимофей больше не спотыкался на его фамилии. — А ваши коллеги информацию как следует не проверили. Это с вами часто бывает, правда?

Зал снова несколько дрогнул.

— Тимофей Ильич, Андрей Самокатов, программа “Вести”, Российское телевидение. Какие именно документы были отправлены в Генеральную прокуратуру и как вам удалось доказать причастность Барышева к вывозу сырья?

— Я ничего никому не доказывал, — заявил Тимофей Ильич как-то так, что моментально стало понятно, что вопрос глупый. — Документы готовили наша служба безопасности и юридическая служба, которые по роду работы оказались задействованы больше всего. Я уверен, что Генеральный прокурор обнародует эти документы, когда сочтет необходимым. На данном этапе меня это совершенно не касается. Обе эти службы действовали профессионально и толково. Я рад, что со мной работают профессионалы.

— Вы восстановили на работе господина Шубина. Означает ли это, что вы снова полностью ему доверяете?

— Означает, — сказал Тимофей. — Господину Шубину пришлось пережить несколько неприятных моментов, но сейчас каши с ним разногласия полностью улажены. Впрочем, вы можете сами спросить у него. Егор Степанович!

Шубин молча кивнул и стоически терпел, пока на него наводили камеры и вспышки полыхали в лицо. Вид у него был самоуверенный и холодный, и ничуть не было похоже, что ему “пришлось пережить несколько неприятных моментов”.

— Батяня-то наш вон как говорить научился, — сказал Игорь Абдрашидзе на ухо Катерине Солнцевой, Тимофеевой жене.

— Оратор, — согласилась Катерина весело. Им стоило немалых усилий уговорить Тимофея на эту пресс-конференцию, и она была очень собой довольна. Пока все шло хорошо, и если так пойдет и дальше, пожалуй, они даже смогут втолковать Тимофею, что корпоративной культурой пренебрегать не стоит.

Катерина была страшно горда, что у нее такой муж.

— Марк Штерн, радио “Свобода”. Господин Шубин, как вам удалось доказать свою непричастность к скандалу, ведь документы, опубликованные в прессе, недвусмысленно указывали на то, что за всем этим стоите именно вы?

Шубин помедлил с ответом, глядя в переполненный зал.

— Как вы прекрасно понимаете, я был очень заинтересован в том, чтобы представить такие доказательства, — начал он. — Это оказалось не просто. Правда, у меня все время имелось одно важное преимущество. Я точно знал, что не делал ничего из того, что опубликовала газета “Время, вперед!”. — Он слегка улыбнулся, по всему залу опять полыхнули вспышки. — Я не могу посвящать общественность в тонкости своего частного расследования, скажу только, что я нашел свидетеля, вернее, свидетельницу, чьи показания убедили… моих коллег в том, что господин Барышев просто пытался использовать юридическую службу и меня в личных целях. Кстати сказать, к тому времени, когда я ее нашел, наша служба безопасности уже установила, что цепочку организовал именно Барышев, Все документы, как только что заявил Тимофей Ильич, переданы в Генеральную прокуратуру.

— Владимир Дмитриев, “Аргументы и факты”. Господин Шубин, имеет ли отношение к этому делу внезапная смерть одного из ведущих обозревателей газеты “Время, вперед!”, Григория Распутина, а также увольнение заместителя главного редактора этой газеты Игоря Леонтьева?

— О смерти этого журналиста я слышу впервые, — ответил Шубин холодно, — впрочем, случается, что и журналисты от чего-то умирают. Верно? Что касается увольнения господина Леонтьева, то, насколько мне известно, это было сделано по решению редакционной коллегии, поскольку именно господин Леонтьев так поспешил с опубликованием совершенно не проверенного материала.

— Вы будете преследовать эту газету в судебном порядке?

На этот вопрос почему-то ответил сам Тимофей Кольцов:

— Газета принесла нам официальные извинения, которые мы приняли. Начинать процесс мы не станем. В конце концов, мы сами не сразу разобрались в ситуации. Кроме того, у нашей юридической службы в данный момент накопилась масса дел, и добавлять к ним лишний судебный процесс нам кажется нецелесообразным.

— Господа, последний вопрос, — неожиданно включился промолчавший всю пресс-конференцию ведущий Михаил Терентьев.

— Все, — тихонько сказала Катерина Солнцева, — пошли.

Абдрашидзе кивнул, поднимаясь. Им нужно было незаметно и тихо выскользнуть из зала за несколько секунд до окончания. Батяня никогда не ждал свою команду, даже если их в самом деле задерживали непреодолимые обстоятельства.

Катерина протиснулась к маленькой боковой двери, Венедиктов делал ей знаки. Не понимая, что ему от нее нужно, она кивнула и улыбнулась. Пресс-конференция закончилась. Охрана Кольцова теснила журналистов, которые рвались к столу в надежде получить хоть самое коротенькое, но эксклюзивное интервью.

— Прямой эфир на сколько рассчитан? — спросил рядом Абдрашидзе. Через десять минут начинался прямой эфир на “Эхе Москвы”, то самое эксклюзивное интервью, которое Тимофей даст Бенедиктову, единственному из всех.

— Ты же знаешь, — сказала Катерина рассеянно. К ним приближался Тимофей, окруженный охраной, а журналисты уже атаковали Шубина. — Пятнадцать минут.

Они вошли в смежную комнату, и через несколько секунд туда же ввалился Кольцов со свитой.

— Как мне надоело это дело! — заревел он сердито. — Да еще прямой эфир какой-то выдумали!

— Ты молодец, — шепнула ему Катерина. Все отошли от них, они вдвоем стояли в центре магического круга, в который никто не смел вступить, — я знаю, как тебе было непросто…

— Уж это точно, — буркнул Тимофей Ильич, — а Шубин ничего… Не сдрейфил, хоть я его и пугал, когда публикацию увидел… Я думал, он хлипкий, а он ничего… Ты заметила ту девицу, с которой он тогда приехал? Ну, которая статью написала?

— Нет, — ответила удивленная Катерина. — А что, она была?

— Была, — произнес Тимофей, внезапно приходя в хорошее настроение, — и смотрела на него, как влюбленная кошка. Мне Дудников сказал, что они на почве спасения утопающих очень душевно сблизились.

Это было смешно и совсем непохоже на ее мужа. Она засмеялась и, глянув по сторонам, быстро его поцеловала.

— Ты просто старый сплетник, — сказала она Всесильному, Великому, Могучему и Ужасному Тимофею Кольцову.

* * *

— Егор Степанович, вы просили напомнить, что в четыре часа у вас совещание с начальниками отделов, а в шесть Муромцев из Министерства юстиции.

Егор с раздражением посмотрел на селектор. Зачем он собирает это совещание с начальниками отделов? О чем они будут совещаться? Хоть бы кто напомнил ему, что это за совещание такое и зачем ему понадобилось его собирать!

Он откинулся в кресле и потер глаза под очками.

— А вы не знаете… — начал он, поддавшись порыву, но остановился. Не спрашивать же в самом деле у собственной секретарши, какого черта он назначил это совещание!

— Да, Егор Степанович? — спросила секретарша из селектора таким угодливо-сладким голосом, что у него даже зубы заболели. Почему он ее не увольняет, когда она его так бесит?!

Из человеколюбия, вот почему, решил он внезапно. Побегал неделю без работы и без надежды на нормальную жизнь, вот теперь и… не увольняет.

Чтобы понять другого человека, нужно ненадолго влезть в его шкуру…

— Ничего, — буркнул он и нажал кнопку отключения громкой связи, но через несколько минут, только он вчитался в бумаги, селектор снова призывно хрюкнул, требуя его внимания. — Ну что еще?

— Егор Степанович, — проговорила секретарша виновато, — я забыла сказать… Из приемной Тимофея Ильича сообщили, что он улетает не в понедельник, а вечером в четверг, и вы соответственно тоже…

— Замечательно, — пробормотал Егор, — узнайте хоть, какая там погода в этой Женеве.

— Хорошо, Егор Степанович, — быстро ответила секретарша и отключилась.

Он снова накинулся на работу, которой за время его отсутствия накопилось какое-то совершенно неправдоподобное количество. Он даже представить себе не мог, что неделя — это так много. Или у него просто очень плохо организованные сотрудники, которые без него ничего не могут?

И дома все не слава богу.

Любимый братец объявил, что в институт он больше не пойдет, потому как понял, что это совершенно “не его”, а станет заниматься бизнесом. А уж позанимавшись немного, он поймет, чему должен учиться.

Идиот, сопляк…

Дед, конечно, моментально прикинулся больным и немощным, и лекарство от его немощи было только одно — Димкино возвращение в институт, куда тот возвращаться не собирался.

Вчера позвонила Лидина мамаша и полвечера продержала Лидию у телефона. Егор в конце концов вышел из себя, взял параллельную трубку, послушал мамашины выступления на том конце провода, а потом предложил ей пересмотреть свою жизненную позицию и перестать кривляться. Мамаша стала всхлипывать, Егор трубку положил, и после этого у них с Лидией вышла почти что ссора.

— Зачем ты вмешиваешься! — кричала она. — Я же не вмешиваюсь в дела твоей матери!

— Ты вполне можешь в них вмешиваться, — отвечал он, — но слушать твою мамашу и оставаться в здравом рассудке просто невозможно.

— Ну и не слушал бы! Она же не тебе звонила!

Кроме того, оживились все остальные родственники, впавшие было в столбняк во время его короткой опалы. Всем срочно понадобилась его помощь, а некоторым еще и разъяснения по поводу Лидии. Большинство выражало в ее адрес праведное негодование и осторожное любопытство. Негодования было больше. Всех очень волновал вопрос: что будет с ними, если Егор вдруг обзаведется собственной семьей.

Егор улыбнулся, рассматривая какие-то бумаги.

Все оказалось так просто. Даже проще, чем он думал.

Она осталась с ним, в его квартире, в его постели, и он даже выдал ей из личных запасов брелок, открывающий гаражные ворота. Этот брелок был как бы обещанием, что она никуда от него не денется. И каждый день, возвращаясь домой с работы, он будет заставать ее в кухне с чашкой чая, о которую она всегда задумчиво греет руки, или в собственном кабинете за компьютером среди разложенных бумаг, или на полу в гостиной, где они с Димкой по секрету от деда, который не выносит карт, играют в дурака, делая вид, что играют в шахматы.

У Егора все никак не получалось сказать ей что-то такое важное, главное, что навсегда определило бы их отношения, назвать словами тот самый новый молекулярный порядок, в котором он теперь жил.

Он терпеть не мог слова “отношения”… Он задумчиво перелистнул страницу. Столько работы, а он думает неизвестно о чем да к тому же в Швейцарию лететь придется на целых четыре дня раньше запланированного срока!

Ночь они провели просто замечательно, а утром Лидия, так и не простившая ему вмешательства в ее личные дела, была холодна и независима, уехала еще до того, как он допил кофе, и целый день не звонит, черт бы ее побрал. Словно отвечая на его мысли, затихший было селектор снова ожил, и Егор злобно посмотрел на него.

— Егор Степанович, — пропищала секретарша, — Лидия Шевелева, газета “Коммерсант”, на второй линии. Будете разговаривать?

Шубин снял очки и осторожно положил их на бумаги. И откинулся на спинку кресла. И пристроил ноги на шаткий компьютерный столик.

— Давайте, — приказал он, чувствуя, как на лице сама собой возникает блаженная идиотская улыбка. — Давайте мне Лидию Шевелеву из газеты “Коммерсант”.

Улыбаясь этой самой идиотской улыбкой, он услышал, как теплый коньячный голос произнес ему в ухо:

— Привет.

И тогда, продолжая улыбаться, он сказал то, что ему так давно хотелось ей сказать, но почему-то не получалось и получилось только сейчас:

— Я тебя люблю. Слышишь?