Седьмое небо Устинова Татьяна

— А главный ничего не говорил?

— А что главный? Главный свое дело сделал, разрешение на публикацию Леонтьеву дал, так что теперь остается только…

Дверь на лестничную клетку, мимо которой они проходили, неожиданно отлетела в сторону, как будто кто-то собирался вышибить ее, но в последнюю секунду удержался, со всего размаха ударилась о стену, осыпая на пол тонкие хлопья штукатурки, и в коридор ворвался какой-то высокий человек в развевающемся черном пальто, похожий на графа Дракулу.

— Господи Иисусе! — пробормотала рядом Тамара Петровна. — Это еще что такое?

Лидия смотрела с интересом. Совершенно черные и как будто мертвые глаза уперлись ей в лицо, и она попятилась, все еще не понимая, что происходит.

В один громадный шаг Дракула приблизился к ней, сгреб в кулаки ее пиджак — затрещали швы, поскакали по полу пуговицы — и поволок за собой на лестничную клетку. Лидия хрипела и не успевала переставлять ноги, они волочились сзади, как чужие.

— Охрана! — неуверенно пробормотала где-то в другом измерении Тамара Петровна. — Охрана!

— Будет вам охрана, — пообещал Дракула, еще сильнее стискивая горло Лидии. — Еще чуть-чуть, и кругом будет одна сплошная охрана…

В ушах звенело, и, кажется, из носа лилась кровь. Лестничная площадка была где-то очень далеко внизу, чужие короткие ноги все никак не могли достать до пола, а достать очень хотелось, тогда можно было бы опереться на ноги и хлебнуть хоть немножко воздуха, который вдруг стал колким и острым, как битое стекло. И почему-то его было очень мало.

“Дракула забрал весь воздух. Мне ничего не осталось…”

Мысли были медленные и вязкие и с каждой секундой становились все медленнее и медленнее, и уже был виден тот конец тоннеля, за которым мыслей не станет совсем. Скорее бы туда добраться…

Послышался внезапный всплеск, удар, тускло сверкнуло что-то похожее на ртуть, пролившуюся из разбитого градусника. Пол стал стремительно приближаться к ногам, пока не ударился в них с чудовищной силой. Лидия упала на колени, и колкий воздух рванулся в горло, разрывая внутренности.

Тоннель закрылся.

Не было никакого тоннеля.

Она стояла на коленях на лестничной площадке возле урны, полной окурков, держалась за горло и кашляла, кашляла, не в силах остановиться. Прямо перед ее носом на грязном полу как бы сами по себе возникали алые пятна. Наверное, это течет у нее из горла. Нет, не может быть, чтобы из горла. Может, из носа?..

Тот, кто напал на нее, возвышался совсем близко, как Гулливер над лилипутами, или это у нее в голове произошло такое искривление пространства?

— Ну что? — хладнокровно спросила где-то рядом Тамара Петровна. Лидия не видела ее, но знала, что это именно она. — Остыли или еще добавить?

Лидия подняла голову. Тамара Петровна наперевес, как пожарный шланг, держала древнюю пластиковую бутылку, из которой обычно поливала цветы. Нападавший был с ног до головы залит водой — волосы, лицо, пальто…

— Больше не надо, — хрипло выдавил он. — Спасибо.

Он тяжело дышал, с трудом справляясь с собой, и только в этот момент Лидия узнала в нем Егора Шубина.

Героя ее сегодняшнего литературного труда. “Плакатного врага народа”, как выразился Сашка Воронин. Человека, который через подставную фирму “Континенталь” обирал своего Большого Босса, так она написала о нем в своей статье.

Он только что пытался ее задушить.

— Вы что?! — спросила она чудовищным шепотом, совершенно непохожим на нормальный человеческий голос. — Спятили совсем?! — И тяжело поднялась, взявшись руками за заплеванный край урны. Тамара Петровна поддержала ее под руку.

На это он ничего не ответил, и Лидия принялась рассматривать себя, пытаясь оценить масштабы бедствия. Лацканы пиджака были оторваны, из них лезли наивные белые нитки. Воротник блузки странно топорщился, и когда она потянула за него, он подозрительно легко подался и весь оказался у нее в руке. Лидия посмотрела на него с отвращением и швырнула в урну. Остатки блузки и пиджака были обильно политы кровью, которая продолжала потихоньку капать из носа.

Смотреть ниже не хотелось, но она все-таки посмотрела. Колготки порваны на коленях, из дырок торчала вымазанная пеплом лестничной площадки бледная кожа. От правого ботинка почему-то до половины отклеилась подошва. Наверное, оттого, что он волоком тащил ее, а она цеплялась ботинками за пол.

— Лидия, вытри нос! — скомандовала Тамара Петровна. Она не вызвала охрану, и вокруг никого не было, хотя обычно на площадке толпилось человек пять, которые курили и обсуждали свежие редакционные новости.

— Мне нечем, — пробормотала Лидия все еще нечеловеческим голосом. Тамара Петровна подала ей снежной белизны носовой платок.

— Я же тебе сказала, что написано смело, — подытожила она. — Очень даже смело.

Лидия дико на нее взглянула.

— Я не собирался вас убивать, — говорил Шубин откуда-то сбоку. — Но, наверное, убил бы, если бы…

— Если бы не я, — заключила секретарша. — Лидия, стой здесь, я сейчас принесу из приемной свою шерстяную кофту, и ты сможешь дойти до туалета. У тебя есть запасные колготки?

— Конечно, — ответила Лидия. — В нижнем ящике, в самой глубине, с правой стороны.

— Я скажу, что ты мне разрешила взять и что тебя вызвал главный, — зачем-то объяснила Тамара Петровна. — Я мигом вернусь.

Лидия неожиданно и запоздало перепугалась.

— Нет, — взмолилась она. — Не уходите, Тамара Петровна.

— Не валяйте дурака, — послышался голос Шубина. — Я уже остыл, и мне нужно с вами поговорить.

— Тем более. — Тамара Петровна потянула на себя дверь. Почему-то она совершенно не беспокоилась за жизнь Лидии и с полной безмятежностью оставляла ее наедине с потенциальным насильником и убийцей. Почти маньяком, которого Лидия разоблачила да еще объявила об этом во всеуслышание.

— Нет!.. — пискнула Лидия, но дверь за секретаршей уже закрывалась.

— Говорю вам, что я не собирался вас убивать! — Шубин придвинулся к ней, держа руки в карманах пальто, и Лидия отступила, чуть не покатившись с лестницы. Он не протянул руку, чтобы ее поддержать, очевидно, понимая, что она шарахнется еще дальше и тогда уж точно упадет.

— Вижу, как вы не собирались. — Она осторожно потрогала рукой шею. Так, как будто это была чья-то чужая шея. Пальцы оставляли странное, не столько болезненное, сколько неприятное ощущение.

— Я был… не в себе, — выговорил он, явно делая усилие. — Ответьте на мои вопросы, и я уеду…

— Какие еще вопросы?! — возмутилась Лидия, и по ее тону он понял, что она начала приходить в себя. Пожалуй, сейчас она вполне готова закатить истерику. Может, ну ее к бесу? Ведь он и в самом деле чуть не задушил ее…

— Кто заплатил вам за публикацию? — спросил он. — И где вы взяли документы?

— Никто ни за что мне не платил, — отрезала Лидия, тщетно пытаясь приладить под порванный пиджак порванную блузку. — Слушайте, проваливайте отсюда, а? А то я правда сейчас вызову охрану.

Почему-то ему показалось, что она не врет.

— Что значит — никто не платил? — Он внимательно смотрел ей в лицо. Лицо было бледное, с прозеленью, утратившее свои смугло-коньячные краски. — А зачем тогда вы это написали?

— Затем, что это скандал, сенсация, эксклюзив. Деятели вашего уровня прокалываются очень редко, поэтому когда они все же прокалываются, для нас это праздник. Мы получаем потрясающий материал. — Она говорила злобно и все запихивала блузку под пиджак.

“Если не врет, значит, деньги получила не она, а кто-то из ее начальства, — быстро подумал Егор. — Или врет?”

— А документы вы где взяли?

— В трубе! — огрызнулась она и подняла на него глаза. — Ну что? Подходит?

— В какой трубе? — переспросил он. Она все еще не билась в истерике, хотя имела на это полное моральное право. В конце концов, он чуть не задушил ее. Не окажись рядом с ней этой хладнокровной бабки, он вполне мог бы ее задушить.

Неужели мог бы?!

“Вот до чего ты дошел, придурок!”

— Неизвестный осведомитель оставил мне контейнер с документами за водосточной трубой соседнего дома. Все по правилам.

— Почему вы решили, что они подлинные?

— Это допрос? — спросила Лидия с подозрением. — Или я ошибаюсь?

— Почему? — переспросил Егор. Не мог же он сию минуту объяснить ей, что ему дали неделю на то, чтобы спасти свою жизнь и, возможно, остатки репутации.

— Да идите вы к черту! — произнесла она устало. — Я не знаю, о чем эта пьеса. Если вы думаете, что о том, как злые люди оболгали честного и умного бизнесмена…

Егор вдруг вновь взбеленился до такой степени, что перед глазами у него поплыли зеленые и красные круги.

— Слушайте, вы! — Он не сделал ни одного движения, но Лидии показалось, что он надвинулся на нее, как черная тень. — Из-за вас я лишился работы. Навсегда, понимаете?! И я пока не знаю, как мне спасти свою шкуру. Вы ни черта не понимаете, что натворили. Вы выпустили из бутылки не одного, а полтора десятка джиннов, и меня в том числе. Вы просто вздорная, подлая и тупая особа, которую кто-то использовал! Поэтому отвечайте, пока у вас еще есть возможность.

Его тирада не произвела на нее никакого впечатления, за исключением замечания о ее тупости. Он обозвал ее тупой, этот хренов персонаж, материализовавшийся из ее статьи! Сначала он чуть не задушил ее, а потом обозвал тупой!

— Это вы тупой! — взвизгнула она и закашлялась. Почему-то Тамара Петровна все не возвращалась. — Вы, а не я! Теперь вы хотите, чтобы я с вами разговаривала, а две недели назад чуть не силой вытряхнули из своей машины! Конечно, тогда вы были на коне и в бо-ольшом почете, а сегодня вам наступили на хвост! И кто же?! Какая-то недоделанная редакционная крыса, которую вы три месяца отшивали по телефону!

— В этом все дело? — спросил он таким тоном, что она, как разгулявшаяся собака, на которую прикрикнул пьяный прохожий, присела на задние лапы от страха. — В том, что я не желал разговаривать с вами по телефону и отказался участвовать в низвержении вашего начальника?

— Вот и я! — проговорила Тамара Петровна, просовывая длинный нос в приоткрывшуюся дверь. — Вот кофта, вот колготки. Помочь тебе, Лидия?

— Спасибо, Тамара Петровна, — пробормотала та, боясь повернуться спиной к этому сумасшедшему в черном пальто. — Вы меня просто спасли. Не знаю, что бы со мной было…

— Нам нужно договорить, — настаивал сумасшедший. — Да не бойтесь вы, ничего с вами не будет!

— Я не хочу с вами договаривать. — У Лидии вдруг застучали зубы. — Идите к Леонтьеву и договаривайте с ним. Третья дверь налево.

— Почему вы решили, что бумаги подлинные?

— Лидия, идем, — поторопила Тамара Петровна. — Не ровен час кто-нибудь покурить выйдет, а тут ты, вся такая… необыкновенная.

— Потому что если неизвестный зверь пахнет, как собака, лает, как собака, и выглядит, как собака, значит, это и есть собака!

— Они пахли, выглядели и лаяли, как подлинные документы?

— Идите на!.. — крикнула Лидия в полном отчаянии. — Идите к Леонтьеву! Вы еще будете умолять меня, чтобы я не подавала на вас в суд за попытку покушения в присутствии свидетелей!

Это было сильно сказано — “в присутствии свидетелей”. Егору неожиданно стало легче дышать, как будто чуть отступили, раздались своды штольни, которая обрушилась на него сегодня утром.

Однажды на него и вправду обрушилась штольня. Это было давно, но до сих пор самый худший из его кошмаров — это те сорок шесть часов.

Дверь закрылась.

Егор осторожно привалился к стене. Он еще не осознал до конца, что и вправду пытался задушить эту девку. Что с ним стало?! Он научился в совершенстве владеть собой еще лет в двадцать, почему же эта наука изменила ему сейчас?! У него нет времени на слепые эмоции, он должен быстро и толково добыть доказательства того, что он не причастен ни к какой фирме “Континенталь”, и тогда Кольцов просто уволит его. Если Егор не добудет этих доказательств, в будущий понедельник его не будет в живых. Тимофей Ильич, конечно, человек терпеливый и законопослушный и вообще на виду, но еще не было случая, чтобы он отпустил врага живым. В данный момент его врагом был Егор Шубин.

“У меня нет сил унижаться еще и перед этим неизвестным Леонтьевым”.

“Можешь не унижаться, а пойти вытащить из-под сиденья пистолет и застрелиться. Выход просто изумительный”.

“Он не даст мне никаких бумаг, даже если они и вправду существуют в природе. Он вызовет охрану, и меня вышвырнут отсюда”.

“Тебя сегодня уже вышвырнули с работы. Говорят, второй раз это не так болезненно. Тебя теперь отовсюду будут вышвыривать, а ты будешь влезать в окна и двери, умолять, унижаться, просить и клянчить. Неужели ты так этого и не понял?”

Егор еле слышно застонал сквозь стиснутые зубы и, как на эшафот, шагнул в редакционный коридор.

Человек, куривший на лестнице пролетом ниже, хмурился и сосредоточенно думал. Он совсем не ожидал, что этот полоумный Шубин помчится в редакцию объясняться. А что, если он найдет бумаги, или — хуже того! — кассету?! Босс был совершенно уверен, что никаких шагов Шубин предпринимать не будет — кишка, мол, тонка и вообще… дерьмо, аристократишка. А он довольно… прыткий. И не особенно похож на человека, два часа назад потерявшего все.

Нужно звонить, рассказывать об увиденном и услышанном. Может, имеет смысл поторопиться и не ждать никакого Нового года? Почему его нельзя пристрелить, например, вечером? Застрелился от стыда и горя, да и все дела.

Девчонку жалко. Вот с ней вполне можно потянуть. Она еще пригодится. Она разжигала его воображение, раздувала его прямо-таки до размеров пожара. Он был опытным мужчиной, и одного взгляда на женщину ему хватало, чтобы определить — весело с ней будет в постели или не очень.

* * *

С этой — он знал совершенно точно — будет не просто веселье, а фейерверк. Салют. Феерия.

С самого порога в нос шибал острый, как бритва, запах валерьянки и еще каких-то лекарств. В голову толкнулось предчувствие беды и растеклось внутри, заполняя все свободное пространство, так что тяжело стало дышать.

Дед.

Позабыв закрыть дверь. Егор большими шагами пошел в глубь квартиры, заглядывая во все комнаты подряд. Откуда-то выскочила Наталья Васильевна, у нее было испуганное и встревоженное лицо.

— В чем дело? — не повышая голоса, спросил Егор издалека.

— “Скорая” была час назад. Сделали три укола, полчаса посидели и уехали, когда давление стало понижаться. Вроде обошлось, Егор Степанович.

Егор еще постоял посреди коридора, потом нагнулся и стянул ботинки.

— Когда приступ начался?

Домработница, уже приготовившаяся взять его пальто, опустила глаза как-то особенно постно.

— Да как газету прочитал, так пошел и лег. И “Скорую” вызывать не велел. Я уж потом на свой страх и риск вызвала.

— Надо было не потом, а сразу, — пробурчал Егор, прячась за раздраженный барский тон. Игра в господина, недовольного прислугой, позволяла еще хоть немного оттянуть момент, когда нужно будет войти и увидеть деда.

— Да разве его уговоришь! — ответила на укор Наталья Васильевна с досадой. — Кремень. Скала.

— Весь в меня, — пробормотал Егор. Не глядя, он швырнул в темноту своей спальни мятый пиджак — свидетель сегодняшнего конца его жизни — и постучал в дедову комнату.

— Ну что? — спросил он, просовывая в дверь голову. — Перестал помирать?

Наталья Васильевна за его спиной закатила глаза и, демонстративно громко топая, прошлепала в кухню. Ее всегда изумляло непочтение Егора к своему более чем пожилому дедушке. Она даже подругам рассказывала, как “эти новые русские” позволяют себе обращаться со старшим поколением.

— Входи и закрывай дверь, — предложил дед нарочито бодрым и веселым голосом. Когда он говорил таким голосом, Егор знал, что случилась беда. — Сквозняк.

В комнате запах лекарств стал еще острее. Почему-то его не вынесло в настежь открытую форточку. В дедовой комнате вообще всегда была чудовищная стужа. Зимой и летом он жил с открытыми окнами, “впускал” свежий воздух и ставил на минимум регулятор батареи, объясняя это тем, что горячий воздух то ли поглощает, то ли видоизменяет какие-то там ионы. Егора дедовы теории страшно развлекали, он всегда с удовольствием их слушал, они восхищали его своей глубокой научностью и обилием умных слов.

— Дед, ты чего это разлегся? — спросил Егор, со страхом вглядываясь в восковое желтое лицо с тонкой кожей и синими прожилками под глазами. — Тебе чего, больше заняться нечем?

— Вот отдохнем и займемся, — пообещал тот все тем же чудовищно бодрым голосом. — Как твои дела?

Егор усмехнулся и сел в кресло напротив.

— Дед, все это чушь и ерунда, — сказал он быстро. — Стоило из-за этого нервничать! Обычные дрязги внутри сплоченного трудового коллектива. Кто-то хочет на мое место, только и всего. Это ведь в ваших пятидесятых все трудились за энтузиазм и “хрущевку”. Сейчас все сложнее, ты ж понимаешь…

“Помрет ведь, — подумал он про деда с отчетливой бабьей жалостью. — Меня застрелят, и он помрет”.

— В наших пятидесятых, — подхватил дед, не открывая глаз, — люди были благороднее и самоотверженнее.

— Это ошибка. — Егор придвинулся в кресле поближе. — Люди во все времена удручающе одинаковы.

— Егор, положи лупу на место, — скомандовал дед. — Разобьешь, где я возьму вторую такую?

— Купим, — заявил Егор, пытаясь вставить лупу себе в глаз. Лупа была громадная, толстого стекла и в глаз никак не лезла.

— Что там у вас случилось, Егор?

Шубин бросил лупу, уперся локтями в колени и потер лицо.

Что он может объяснить своему восьмидесятишестилетнему деду, да еще объяснить так, чтобы он поверил и перестал волноваться и не лежал больше на кожаном диване с таким неживым восковым лицом?

— Дед, ситуация сложная. Я допустил какую-то ошибку и сам до сих пор не знаю, какую. Кто-то решил убрать меня с дороги и сделал это легко и просто.

— Тебя уволили? — перебил дед, вновь закрывая глаза.

— Ну конечно! — ответил Егор с досадой. — Меня уволили, у меня больше нет репутации и профессии. Я должен все начинать сначала.

“И на все начинания у меня неделя. Впрочем, нет. Не неделя. Уже шесть дней и один вечер”.

— Ты должен бороться, — сказал дед, подумав. — Ты не можешь все так оставить. Ты слышал что-нибудь о том, что человек невиновен, если его вина не доказана?

Егор застонал.

— Дед, это годится только для романов! На самом деле все не так лучезарно. В статье говорится, что я использовал свои знания и полномочия, обирая человека, которого должен был защищать и оберегать от всевозможных проколов.

— Но ты же защищал и оберегал…

— Да это теперь не имеет никакого значения! — заорал Егор неожиданно даже для себя. — Моему шефу недосуг проверять, честный я человек или нечестный! Ему проще… — он хотел сказать “застрелить”, но вовремя прикусил язык, — ему проще выбросить меня на фиг и забыть о моем существовании навсегда.

— Если твой шеф порядочный человек…

— Дед, сейчас нет порядочных людей! Ты последний остался. Все остальные ни черта не порядочные! На порядочных нынче воду возят!

— Ты противоречишь сам себе, — сказал дед тихонько, — только что ты утверждал, что во все времена люди одинаково порядочны.

— В моем мире, — отчетливо, как на уроке, произнес Егор, — порядочных нет и не будет. Волки не бывают порядочными и непорядочными. Они бывают только более или менее удачливыми. Удачливые становятся вожаками, неудачливых загрызают свои или отстреливают в сезон охоты. В данный момент я — неудачливый волк.

— Хочешь, я пойду к этому твоему шефу, — предложил дед и неожиданно сел и спустил ноги с дивана.

Егор усмехнулся, но тот продолжал упрямо: — Я пойду и скажу ему…

— Дед, — произнес Егор нежно, — ты ничего не понимаешь. Я разберусь сам. Ты мне в этом деле не помощник. Ты только перестань помирать, не осложняй мне жизнь еще больше. О'кей?

— Гуд бай! — ответил дед сердито. — Ты напрасно считаешь, что все вокруг хищники, готовые тебя загрызть. Это неправильно. Оценивать жизнь нужно трезво, а ты… сгущаешь краски.

— Давай чайку попьем, — предложил Егор, вдруг сильно устав от облегчения — дед говорил и выглядел как вполне нормальный, пригодный для жизни человек. — Что-то я замучился сегодня. А потом я подумаю. Может, чего и придумаю. Дед, ты на недельку прикроешь меня от родственников? Я сейчас чужими делами заниматься точно не смогу.

— Прикрою, — пообещал дед, — Надо отпустить Наталью Васильевну. И так неудобно, что она со мной весь вечер просидела.

— Я отпущу. — Егор поднялся, радуясь тому, что разговор закончился так неожиданно легко. — Дед, а где Димка?

— С утра поехал в институт и сказал, чтобы мы его не ждали — ночевать к какой-то девушке поедет. Я даже хотел тебя попросить поговорить с ним, потому что он был в ужасном состоянии… — Стоя в дверях, Егор хотел что-то сказать, но дед энергично замахал руками: — Не сейчас, конечно, а когда все это уляжется…

Егор отнюдь не был уверен, что хоть что-то когда-нибудь уляжется, но не стал говорить об этом деду.

Наверное, брат тоже видел эту проклятую газету. Кажется, весь мир видел ее. Почему раньше он никогда не обращал внимания на то, что люди читают?! Даже в закутке у консьержа она лежала, согнутая как раз на той самой странице, и консьерж смотрел как-то… странно. Сегодня ее получат все — соседи, коллеги, дальние знакомые, приятели по теннису и бане, бывшие и настоящие любовницы.

“Неужели у меня хватит сил выдержать? Выдержать и… преодолеть?”

“Ты где-то крепко свалял дурака. Дал повод думать, что тебя можно безнаказанно использовать. А тебя разве можно использовать? Ты сам используешь кого хочешь. Ты же умный мужик. Ты всегда так гордился своим умом. Ты даже в школе никогда не дрался потому, что дед убедил тебя, что “гомо сапиенс”, человек разумный, все может решить мозгами, а не кулаками…”

“Я не ожидай такого удара!”

“Брось скулить! Ты слишком благополучно жил все эти годы”.

“Я работал как ненормальный, чтобы добыть себе это благополучие”.

“Ты что, забыл? Забыл, как засыпал в лифте, как работал сначала в сапожной мастерской, а потом вышибалой в кафе “Муза” на Ленинских горах? Как однажды тебя забрали в ментуру, потому что от устатости ты свалился с сиденья в метро и даже не проснулся? И ты провел всю ночь в “обезьяннике” с вьетнамцами и проститутками, а утром пришел дед и спас тебя, и притащил термос с бульоном, и держал чашку, потому что у тебя были переломаны все пальцы — тебе хватило ума полезть в драку с ментами! И это была просто ужасающая катастрофа, потому что сломанными пальцами ты не мог записывать лекции, а дело было перед госэкзаменом по политологии. И дед записывал лекции за тебя, и весь курс над тобой смеялся, а ты не мог позволить себе получить четверку, и тебе было наплевать на курс!”

“Расскажи еще что-нибудь о том, как ты штурмовал Зимний и был верен делу революции даже на оккупированной территории! Все это не имеет никакого значения. Потом, в спокойной обстановке, ты всплакнешь над своим героическим прошлым, похвалишь и пожалеешь себя. А сейчас…”

“Сейчас я, как Штирлиц, сяду к камину, разложу бумажки и буду рисовать на них стрелочки, палочки, черточки… Я перепишу всех, кто так или иначе имеет ко мне отношение. Я никого не забуду и отдельно выпишу тех, кто в последнее время был мной за что-то недоволен, а таких большинство. Со мной ведь очень трудно иметь дело, я въедливый, противный, мелочный, никогда и ничего не забывающий. Первым в этом списке будет Абдрашидзе. Он ближе всех к журналистской тусовке, он знает всех и вся, и в последнее время его очень волновало мое усиливающееся влияние. Кроме того, моя служба завернула несколько его договоров. Вторым пойдет…”

— …Егор!

Он с трудом, как обессилевший пловец, вынырнул на поверхность и осознал себя сидящим в собственной кухне. В руке у него почему-то была вилка.

— Ты меня не слышишь? — спросил дед осторожно.

— Нет, — признался он честно. — А ты что-то говорил?

Дед помолчал.

— Я спрашивал, знаешь ли ты журналистку, которая написала статью. Как ее фамилия? Шевелева, кажется?

Егор голову мог дать на отсечение, что дед отлично запомнил ее фамилию.

— Да, кажется, Шевелева.

— Может, тебе имеет смысл с ней повидаться? Она же ведь не просто так писала, она откуда-то взяла все те факты, которые там… описаны. — Волнуясь, дед всегда говорил очень правильно. — Я думаю, что кто-то намеренно ввел ее в заблуждение.

— Это точно, — подтвердил Егор, — Кто-то намеренно ввел ее в заблуждение путем подкупа и разнообразных посулов. А она, войдя в это самое заблуждение, живописала меня так искусно и тонко, что мне самому уже кажется, что я злодей.

— Ты думаешь, что ей… заплатили? — переспросил дед трагическим шепотом, и Егор, несмотря на свое сложное состояние, покатился со смеху.

— Дед, ей не просто заплатили! Ей очень хорошо заплатили. И еще ее главному, чтобы разместил статью, заму главного, чтобы не выпендривался и ни во что не лез. Далее везде. Хотя она говорит, что ей никто не платил, но я еще не решил, верить ей или не верить. На дуру она не похожа, а только дура станет все это делать бесплатно…

— Значит, ты с ней уже встретился? — Дед воинственно нацепил на длинный нос очки и принял светскую позу. Егор понял, что он решил не отступать и во что бы то ни стало помочь попавшему в беду внуку.

— Встретился, — признался Егор. — Еще как встретился.

Он очень отчетливо вспомнил, как кинулся ее душить, как физически чувствовал ненависть, которая прямо из его пальцев текла в ее хрупкое живое горло, и как она упала, когда он отшвырнул ее от себя.

Сердце заколотилось почему-то на уровне шеи, взмокла спина, и стало так мерзко, как не было ни разу за весь этот длинный день.

С изменившимся лицом он поднялся, стремительно вышел из кухни и заперся в ванной.

Дед не побежал за ним. Видимо, понял, что внука лучше сейчас ни о чем не спрашивать.

Отдышавшись и умывшись холодной водой, Егор вышел из ванной и засел в кабинете. Некоторое время он просто думал, задрав ноги на полированную поверхность стола, чего он раньше никогда не делал, Но мало ли чего он не делал раньше! Не душил женщин, например. Не уходил с работы под конвоем.

Привычная обстановка мешала ему, он все время как будто съезжал с ухабистой обочины в удобную колею.

Вон бумаги, которые нужно непременно подписать до понедельника. Сверху соглашение о намерениях, пришло вчера из “Кока-колы”. Где-то в портфеле барышевская гортиница без пляжа, они уже начали с ней работать. Скоро суд, к которому он так толком и не подготовился, и из окружения того идиота, Долголенко, что-то ничего не слышно, а уж Егору-то полагалось бы слышать…

Он останавливал себя. Он говорил себе — хватит. Он знал, что больше никогда не вернется к привычным делам, даже если и докажет Кольцову, что не виноват. Кольцов оставит ему жизнь, но никак не работу. Егор резко опустил ноги на пол, свалив со стола кучу бумаг. Бумаги разлетелись по ковру. Он посмотрел на них и отвел глаза. Ему было нестерпимо — до горячей влаги в глазах — стыдно, и он никак не мог объяснить себе этого. Он ни в чем не виноват. Он — жертва, а не преступник. Ему нечего стыдиться. Но никогда прежде он не был жертвой. Егор Шубин был сильным и самостоятельным с тех пор, как ему исполнилось четыре года, и он понял, что помощи ждать неоткуда.

Он не знал, что должен испытывать человек, находящийся в положении жертвы, и поэтому испытывал… стыд.

— Я заварил тебе кофе, — сказал дед из-за двери. Он всегда был чудовищно деликатным и никогда не нарушал суверенитет внука. — Может, выйдешь и попьем? Или тебе в кабинет подать?

— Выйду, — пообещал Егор. — И если ты уже совсем очухался, насыпь немного корма в мою мисочку на полу. Что-то я жрать хочу, как людоед в пустыне.

Шаги, торопливо удалившиеся в сторону кухни, свидетельствовали о том, что дед наконец занялся делом, которое хоть немного отвлечет его от Егоровых проблем.

Наверное, на эту неделю нужно куда-нибудь съехать. Или дед сойдет с ума от беспокойства. Только вот куда?

И телефона не слышно. Если он хоть что-то понимает в жизни, ему сейчас должны звонить все кому не лень. Почему никто не звонит?

Егор перегнулся через спинку дивана и поднял трубку. Так и есть. Внутри трубки царила молчаливая каменная пустота.

— Дед! — крикнул Егор, открывая дверь. — Я, конечно, ценю твою деликатность, но ты бы хоть предупредил, что телефон не работает!

Он послушал, но не услышал ничего, кроме стука посуды на кухне.

— Дед, — повторил Егор уже на пороге, — ты зачем телефон отключил?

Но тот знал, когда нужно прикинуться глухим, чтобы не вдаваться в объяснения.

— Садись, Егор. У нас сегодня запеченная рыба и какие-то сложные овощи. Ты руки мыл?

Егор усмехнулся и полез под стол проверить телефонную розетку.

— Ты где отключил-то? — пыхтя, спросил он из-под стола. — У себя? Или здесь?

Телефоны были выключены по всему дому.

— Ну ты даешь! — восхитился Егор, воткнув последний штекер. — И не лень тебе было! Меня бы точно после такого лазания на карачках хватил сердечный приступ.

— Сейчас все остынет, — сообщил дед холодильнику. — Будет невкусно.

Зазвонил телефон.

Они оба вздрогнули, посмотрели на телефон, а потом друг на друга. Глаза у деда были несчастные.

— Да!!! — рявкнул Егор, ненавидя себя за эти несчастные старческие глаза. — Слушаю, вашу мать!!!

В трубке молчали довольно долго, но Егор почему-то ее не бросал.

— Простите, — пролепетал наконец совершенно незнакомый тонкий голос, — я могу поговорить с Егором Степановичем?

— Если вы из газеты, то идите на… — предложил Егор. — Ну что? Отправились?

— Нет, нет! — заторопился голос. Он был такой странный, что Егор неизвестно почему вдруг насторожился. — Я не из газеты. Меня зовут Лиза. Я… я…

— Вы? — переспросил Егор. — Вы — что?

На слух он даже не мог определить, сколько лет этой Лизе. Восемь? Одиннадцать?

— Я… — лепетала она в трубке, — я…

— Вы убили человека? — переспросил Егор, почему-то наотрез отказываясь верить интуиции, которая не подсказывала, а прямо-таки вопила, что этот звонок неспроста. — Вы хотите признаться? Звоните в милицию, Лиза!

За спиной у него что-то с грохотом упало. Очевидно, дед опять разволновался.

— Нет, — убитым голосом сказали в трубке. — Я… никого не убивала, но речь идет как раз… как раз об… Егор Степанович, они его убьют! Я знаю, теперь я все поняла, они его точно убьют, Егор Степанович!!! — Она почти рыдала, и Егор испугался, что у нее начнется истерика и он ничего не поймет.

— Возьмите себя в руки, — приказал он и, коротко оглянувшись, ушел с телефоном в ванную. И запер за собой дверь, придерживая трубку ухом. — Прекратите рыдать и скажите толком, в чем дело. Кто кого убьет и почему вы мне звоните?

— Мне некому больше позвонить. — Она тяжело дышала, но в истерике пока не билась, как и та, давешняя, которую он душил. — Они убьют Димку. Вашего брата. Спасите его, Егор Степанович!!!

— Так, — сказал Егор и сел мимо золоченого туалетного креслица прямо на пол. И прижался виском к холодному боку ванны. — Быстро и коротко. Что с Димкой?

— Это еще в интернате началось. Он, конечно, мне ничего не говорил, но я так думаю… — Теперь она торопилась, как будто захлебывалась. — У них там директор есть, Всеволод Витальевич, очень знаменитый, его сто раз по телевизору показывали, у него новые методы всякие и…