Седьмое небо Устинова Татьяна

Деньги кончились еще три дня назад, и где их можно срочно взять, Гриша не представлял себе совершенно. Как правило, он не обременял себя скучными мыслями о том, где, когда и у кого он возьмет деньги в следующий раз. Деньги в Гришиной жизни имели свойство появляться именно в тот момент и именно в том количестве, какое было необходимо. Всегда подворачивалась случайная работа, или гонорар за давно позабытую статью, или Ольга подкидывала что-то “на бедность”.

Однако сейчас ничего такого приятного и неожиданного не вырисовывалась. Ольга со своим идиотом мужем уехала в Лондон и все еще не вернулась, хотя должна была прилететь две недели назад. У мужа там оказались какие-то срочные дела, в Москву он не торопился, ублажал дорогую супругу, возил ее в Шотландию, к морю, на какие-то невиданные английские курорты. Она несколько раз звонила, расслабленно мурлыкала, но, как понял Гриша, возвращаться не собиралась, несмотря на то, что все время уверяла любимого, как надоел ей муж и какой он полный кретин.

На работе тоже в последнее время все шло не так гладко, как обычно. Гриша Распутин давно привык к мысли о том, что он гений и гордость редакции, что заработать он может где угодно и сколько угодно, поэтому особенно никогда не напрягался, позволяя себе много такого, чего не мог позволить обычный — не гениальный — журналист.

Всю прошлую неделю он почти не приходил на работу. Настроение было паршивым и зыбким, как только что замерзший лед на глубокой и грязной луже. Днями он спал, а ночами шатался по клубам или сидел в интернетовских порнографических файлах. Кокаин употреблял умеренно, почти не пил, в исследование глубин собственного подсознания не погружался и к сегодняшнему дню наконец отчетливо осознал, что со всего размаха угодил в жуткую ловушку. Угодил уже давно и долго не подозревал об этом, продолжая весело скакать и прыгать сереньким козликом, от которого в ближайшее время должны остаться рожки да ножки. Если бы он сразу понял, что это ловушка, он, может, попытался бы освободиться, перепрыгнуть через нее или, на худой конец, выползти на брюхе, но он не понял. А сейчас уже поздно.

Поздно, поздно, поздно.

Вода размеренно капала в раковину, сводила его с ума.

Если бы у него были хоть какие-нибудь деньги, он бы уехал. Честное слово, он завтра же купил бы билет на самолет — и прости-прощай Москва со всеми ее уродствами, соблазнами и грязью.

Город-сказка, город-мечта!..

Чтоб он провалился в одночасье, исчез с лица планеты, как исчезла какая-то там Атлантида. В школе Гриша учился давно и плохо и про Атлантиду почти ничего не помнил. Помнил только, что она была, а потом ее не стало.

Вот бы и Москва так! Гриша проснулся бы завтра утром и почувствовал какие-то странные изменения, которые произошли за ночь. Изменился бы сам воздух вокруг него, все пространство приняло бы другие очертания. Изумленный и трепещущий, он выглянул бы в окно и вместо серого, засыпанного грязным снегом и воняющего автомобильным перегаром убогого микрорайона увидел райский сад: голубое небо, зеленую траву, розовые цветущие деревья, речушку, до дна просвеченную солнцем, плотный речной песок в волнистых складках и важных пескарей, греющих толстые спины. Прямо из окна Гриша шагнул бы туда и почувствовал, как солнце щекотно греет уставшую кожу, как легчает в голове, как на душе становится тепло и просторно, как кровь в его жилах из черной превращается в красную, как появляется желание жить. Ведь было же у него когда-то такое желание!

Отец брал его на рыбалку, и это было потрясающее, ни с чем не сравнимое счастье. Солнце вставало над озером, как будто из молока, и сразу начинало греть уши и шею, и камыш из серого становился зеленым, как на картинке, и старинный город как будто сам по себе возникал из исчезающего тумана. Возникал не только на берегу, но и — отражением — в черной и чистой воде, и одуревшая от счастья рыба начинала плескать прямо под бортом старой лодки, которая так сладко пахла смолой и березовым дымом. И впереди был длинный, огромный, счастливый день с отцом на озере, и больше всего на свете Гриша хотел, чтобы он никогда не кончался. Как будто в это время и в этом месте сосредоточилась вся радость бытия, все счастье, которое только есть в мире.

Отец очень быстро умер — пьяный упал в сугроб, пролежал до утра, и через неделю его похоронили. Мать боролась с жизнью, боролась изо всех сил и одолевала ее, но больше у нее не было сил ни на что.

Гриша вырос, и старинный русский город с белостенным кремлем и старухами в черных платках, которые истово кланялись и крестились на каждый купол, показался ему пустым и серым, как будто с вынутым сердцем. Настоящая жизнь могла быть только в Москве, и нужно немедленно отправляться и покорять ее.

Как далеко он ушел от того морозного дня и маленького вокзала, где московский поезд стоял всего три минуты, и от матери в ее нейлоновой нелепой шубенке и неизменной шапке, напоминавшей стог. Почему-то все женщины в городе носили такие шапки, пока не превращались в старух. Превратившись в старух, они начинали носить черные платки. В Гришином бедном фанерном чемоданчике на дне болтался репринтный Солженицын — символ свободомыслия и присутствия собственных взглядов на жизнь. Одет Гриша был в овчинный тулуп, который он сам именовал “дубленкой”, и самопальные джинсы, сваренные в цинковом корыте.

Его соседями в поезде оказались какие-то московские студенты, ездившие на Урал кататься на лыжах. Это был совсем другой мир, заманчивый и недоступный, как свет звезд, так тогда показалось семнадцатилетнему Грише, который ехал покорять столицу. Они пили пиво, судили обо всем с каких-то неведомых позиций, рассуждали о фильмах и режиссерах, которых Гриша знать не знал. В одно мгновение они напоили его. Как сквозь воду он слышал их голоса, гитару, хохот и девичий визг. Он не помнил, как поезд пришел в Москву и куда делись студенты, ему было плохо, его качало и рвало, и он еле-еле добрался до дальних московских родственников, которые согласились принять его до тех пор, пока он не устроится в общежитие.

С того дня начался угар его московской жизни и продолжался до сих пор. До той самой минуты, когда он, Гриша Распутин, пожелал так отчетливо, чтобы Москва сгинула куда-нибудь, провалилась в преисподнюю, и чем скорее, тем лучше.

Так и непонятно, покорил он Москву или все же не покорил. Вроде бы она поддавалась, принимала его в себя, открывалась перед ним.

Он поступил в университет, научился пить пиво, кататься на лыжах и нюхать кокаин. Он даже научился говорить без своего провинциального акцента, который он ненавидел так остро, что несколько лет в московских компаниях предпочитал молчать — только бы никто не понял, что он говорит не так, как окружающие.

Он стал журналистом и завсегдатаем модных клубов. Однажды его даже снимали в какой-то продвинутой программе на НТВ, где шла речь о новой формации пишущих и сочиняющих. Перед записью Гриша трясся как осиновый лист, но очень быстро понял, что холеный, снисходительный и блестящий ведущий знает еще меньше о новой формации пишущих и сочиняющих, чем Гриша, то есть — ха! — совсем ничего, что он сам точно такой же, как Гриша, вчерашний провинциал, уверенный, что чем сложнее фразы и чем больше слов о концептуализме, новых формах и поисках виртуального “я”, тем меньше он похож на плохо образованного парнишку из Кирово-Чепецка, каким он был на самом деле, и тем больше — на блестящего аналитика современности, каким он хотел себя видеть.

Программа вышла в эфир глубокой ночью — кто же станет смотреть про виртуальное “я” и новые формации днем! — и особой славы Грише не принесла, но тусовка его заметила, оценила и окончательно признала своим.

А потом начались проблемы.

Поначалу его грызла мысль, что он исправно пьет пиво и запивает его водкой и старательно записывает все, что приходит ему в голову, по пьяни или с похмелья, но в Веничку Ерофеева все никак не превращается. Почему-то Гриша Распутин, в отличие от Венички, так и не становился идеологом целого поколения, а Грише этого очень хотелось. Кроме того, он был совершенно уверен, что он гений.

От кокаина ему полегчало. Превращение в Веничку стало казаться не таким актуальным и необходимым для дальнейшей жизни. Его статьи хвалили и цитировали, пожилой издатель-англичанин, с которым Гриша познакомился на очередной церемонии вручения Букеровской премии, равнодушно и любезно посоветовал ему написать книгу, и Гриша начал писать, но это дело требовало усилий, а ему лень было их прилагать. Однако идея была замечательная, особенно потому, что он всем теперь рассказывал, что лондонское издательство заказало ему монументальный труд и в самом ближайшем времени он станет известен не только в Москве, но и за границей.

Как хорошо было бы, если бы он утром проснулся, а Москвы нет, и ловушки нет, и не нужно думать, как из нее выбраться и холодеть при мысли о том, что выбраться из нее невозможно!..

Гриша поднялся с дивана, торопливо отыскал в кармане джинсов, брошенных вчера за диван, маленький белый пакетик, осторожно, стараясь не порвать, открыл его и высыпал прямо на стол тонкую кокаиновую дорожку. Дрожа от нетерпения, он втянул кокаин в себя и закрыл глаза, предвкушая облегчение и радость, которые наступали почти сразу. Вечером нужно будет прикупить чего-нибудь более существенного, чем этот порошок для малолеток.

Смыкавшиеся стены расступились, открылась долгожданная лазейка, и стало ясно, что надеется он не зря — окружающая мерзость непременно пропадет куда-нибудь, стоит ему только как следует захотеть.

Все стало совсем не так плохо, как было пять минут назад, и уверенность в собственных силах вернулась.

В конце концов, Гриша Распутин не кто-нибудь, Гриша Распутин — гений.

На память пришла Лидия Шевелева, темноволосая и быстроглазая, раздражавшая его воображение, к острая приправа — нёбо. Гриша завалился обратно на диван и стал вспоминать ее низкий голос, высокую маленькую грудь, ее свежий рот и яркие краски лица.

Она будет принадлежать ему. Он гений, и простые смертные сделают все, что он пожелает, и не просто сделают, а почтут за счастье удовлетворить его малейший каприз. Мысль о Лидии Шевелевой, удовлетворяющей его капризы, возбуждала почти невыносимо.

Она будет принадлежать ему завтра же! Кто знает, что там будет дальше? Вдруг он так и не узнает, какова она в постели, как горят от страсти ее темные глаза, как двигаются ее руки и ноги! Он должен это узнать, ведь времени осталось так мало! Время уходит, как вода в сухой песок, уходит и почти не оставляет следов…

Он крепко спал, когда бесшумно открылась входная дверь и в квартиру быстро вошел человек. Он вошел уверенно и спокойно, как к себе домой, и зажег свет, и осмотрелся, и даже улыбнулся, увидев спящего на диване Гришу Распутина. Он собирался провести в этой квартире немало времени и неторопливо изучал обстановку.

Потом он аккуратно поставил на стол спортивную сумку. Взвизгнула “молния”, и, потревоженный резким звуком, Гриша на секунду открыл глаза. Человек спокойно доставал из сумки то, что ему было нужно для работы. Гриша пробормотал что-то, махнул рукой и снова закрыл глаза.

Закончив приготовления, человек присел на краешек дивана, взял безжизненную Гришину руку, закатал рукав дорогой измятой рубахи и сделал укол, Гриша даже не шевельнулся.

Человек спрятал шприц, застегнул сумку и уселся в кресло, У него впереди было много дел, но главное он уже сделал.

* * *

В дверь постучали, и голос деда произнес негромко:

— Егор, можно к тебе?

— Нет, — сказал Егор. — Ко мне нельзя. А что? Дверь приоткрылась, и дед появился на пороге.

— Я все-таки войду, — прошелестел он извиняющимся тоном.

— Ты уже вошел. — Егор вынул из автоответчика кассету и сунул в карман. Если дед явился для того, чтобы внук немедленно посвятил его во все детали, он сразу же скажет, что никаких деталей нет и быть не может. Он просто думает.

— Егор, скажи мне, Лидия Шевелева — это и есть та девушка, которая у нас вчера ночевала?

— Подслушивал! — вскрикнул Егор тоном оскорбленного родителя, заставшего чадо за чем-то непристойным.

— И не думал даже, — ответил дед небрежно, — мне Дима рассказал.

— Спусти с Димы штаны и надери ему задницу, — посоветовал Егор. — Вы можете хоть три дня не лезть ко мне с советами, вопросами, восклицаниями и поучениями?

— Егор! — Дед сел на стул у двери и гордо выпрямил худую спину. — Я никогда не лез к тебе с советами и поучениями. Я просто хочу помочь.

— Мне не надо помогать, — сказал Егор очень серьезно. — Если это возможно, я очень прошу вас мне не мешать. Понимаешь? Мне ничего не нужно, только время и пространство для маневра. Я тебе клянусь, что ты ничем не сможешь мне помочь. Мне никто не сможет помочь, кроме меня самого. А ты мне мешаешь…

— Старики назойливы, — согласился дед, подумав. — Они назойливы, и им очень хочется быть полезными. Нам важно думать, что вы без нас не обойдетесь.

— Мы без вас не обойдемся, — уверил его Егор. — Видишь, мы даже жить стали одной большой дружной семьей, как ты мечтал всю жизнь. А все почему? А все потому, что ты нам велел и мы послушались.

— Я тут, конечно, совершенно ни при чем, — сказал дед торопливо, — но я страшно рад, что все так сложилось и что Дима теперь знает, как может обернуться ребячество и глупость.

— Дед, вот ты бы и занялся им, а? — Егор положил руки на совершенно чистый и пустой стол. Вчера он сгреб и втиснул в нижний ящик книжного шкафа все бумаги. Он больше не мог их видеть. — Сходил бы к нему в институт, узнал, что там происходит. Может, его отчислили давно и нам нужно его восстанавливать? Мне некогда сейчас этим заниматься.

Дед помолчал.

— Егор. Конечно, мне уже девятый десяток, но я еще не впал в маразм, — заметил он сухо. — Не нужно придумывать, чем бы меня занять. У меня полно дел, я даже не знаю, как с ними справиться. Но я должен быть в курсе того, что происходит.

Егор смотрел на него, изо всех сил выпрямившегося на стуле, и не знал, что ответить.

Если он не найдет выход из положения, дед умрет. Он обязательно умрет, и виноват в этом будет он сам, Егор. Димка останется совсем один, а он еще слишком мал и глуп, чтобы бороться в одиночку. Теперь это странно даже представить, но еще три дня назад Димкина судьба не волновала его совершенно. Ему было наплевать на Димку.

И Лидия останется одна. Со своей полоумной мамашей, белой “Нивой”, пушкой под сиденьем и коньячным голосом. И человеком, который ходит где-то рядом, уверенный в том, что его большая игра почти сыграна и скоро Лидия станет ему мешать. Особенно если обнаружится, что она утащила кассету.

Под беспокойным и внимательным дедовым взглядом Егор снял очки и потер глаза.

Почему в этой гребаной жизни все наваливается сразу?! Почему человек не может отвечать только и исключительно за себя?! Зачем ему люди, которые в одно мгновение становятся нужными и важными настолько, что ответственность и желание защищать пересиливают все остальное?! Насколько все было бы проще, если бы он был один и если бы он мог принимать решения, не думая ни о каких последствиях!

Он должен найти выход из положения и сделать это быстро. Найти, и все тут. Иначе дело кончится плохо.

— Дед, мне нечего тебе рассказать. У меня есть кое-какие соображения, но я еще не знаю, насколько они справедливы.

— А с кем ты утром так долго говорил по телефону?

— С Колей Барышевым. В прошлом году он у нас был однажды. Может, ты его даже помнишь.

— Нет, — ответил дед, — не помню.

— Он обещал кое-что для меня выяснить, и я жду от него новостей. Сам поехать на работу я не могу. Меня не велено пускать. — Он усмехнулся. — Так что вся надежда на Колю.

— А… эта девушка? Дима сказал мне, что она помогала вам, когда… Что она была с вами, когда…

— Она была с нами при штурме Зимнего, — закончил за него Егор. — Дед, она просто очень молодая и не слишком опытная. Ее кто-то использовал в личных целях, и она легко дала себя использовать. У нее куча амбиций, как у всех молодых, и ей страсть как хотелось кого-нибудь разоблачить.

Егор секунду подумал и добавил:

— Я на ней женюсь, когда разберусь во всем этом деле.

Дед едва не свалился со стула.

— Что ты сделаешь, когда… разберешься?

— Женюсь на ней, — сказал Егор уверенно. Мысль о том, что он женится на Лидии Шевелевой, доставляла ему удовольствие. Он женится на ней, поселит ее в своей квартире и больше не разрешит заниматься всякой ерундой вроде разоблачения разных адвокатов.

Когда все закончится, он поедет с ней на море и будет втирать крем от загара в ее оливковую теплую гладкую кожу, и слушать низкий голос, похожий на французский коньяк, и каждый день будет узнавать о ней что-нибудь новое — ведь он совсем ее не знает! — и все это новое будет доставлять ему радость и удовольствие.

И каждую ночь и каждый день он будет заниматься с ней любовью. До полного изнеможения. До абсолютного насыщения. До потери памяти.

— Егор, — начал дед. — я понимаю, что у тебя сейчас не самое лучшее время в жизни, но все-таки это странно. Или ты шутишь?

— Дед, я серьезен, как никогда! — объявил Егор торжественно. — Да не пугайся ты, она еще не согласилась.

— А ты ей сообщил о своих намерениях? — спросил тот упавшим голосом.

Егор уже был не рад, что затеял этот разговор. Бедный дед.

— Егор! — В дверях кабинета возник Димка, и оба они, и дед, и брат, разом к нему повернулись. У него было такое странное выражение лица, что Егор быстро спросил:

— Что случилось?

Димка помедлил, как будто не решаясь, и потом выпалил:

— Приехала Маргарита. Она хочет забрать меня домой. Ты что, звонил ей, Егор?

* * *

Лидия печатала бюджетный обзор, то и дело сбиваясь с делового и сдержанного тона на какой-то повествовательно-жалкий. Для обзора он совершенно не годился, и она ожесточенно стирала написанное и принималась писать заново.

Черт бы побрал этот обзор. Черт бы побрал все на свете.

Кажется, однажды она уже так думала, только забыла почему.

Весь вечер и всю ночь она старательно заталкивала в глубины памяти Егора Шубина и его идиотскую идею жениться на ней, когда “все будет в порядке”. Самое ужасное, что ее смущала вовсе не идея — дикая до невозможности, — а мысль о том, что, если “все не будет в порядке”, он не хочет, чтобы она по нему убивалась.

Что значит — убивалась?

Что имеется в виду, хотелось бы знать?

Что могущественный, всесильный и ужасный Тимофей Кольцов прикончит проштрафившегося Егора Шубина, если тот не представит доказательств непричастности к скандалу? Но это какое-то средневековое варварство, бандитские разборки, а не цивилизованный бизнес очень высокого уровня. Или цивилизованный бизнес отличается от нецивилизованного только количеством задействованных в нем стволов и денег?

Вчитавшись в только что написанный текст и обнаружив в нем слово “стволы”, Лидия завыла от ненависти к себе и что есть силы стукнула кулаком по столу. Грязные кофейные чашки подпрыгнули, и разномастные ручки покатились в разные стороны.

Что делать, к кому бежать, кого умолять о милосердии и пощаде? Она заварила всю эту кашу, она должна расхлебывать ее, именно она, а не Егор Шубин, для которого все может кончиться пулей в затылок только потому, что Лидии Шевелевой захотелось скандала, а Игорь Леонтьев по неизвестной причине поддержал ее!

Какую роль играет во всем этом Леонтьев? Он тоже глупая и предсказуемая жертва или ловкий и хитрый участник игры? Как узнать? У кого спросить?

“Отец научил меня стрелять, но лучше бы он научил меня думать.

Должны быть какие-то детали, которые выведут меня прямо на готовые ответы — кто, почему и зачем это сделал. Кто-то, кто хорошо знал меня и был уверен, что я ухвачусь за этот материал двумя руками, что у меня даже тени сомнения не возникнет в том, что Егор Шубин может быть жертвой, а не преступником. Кто-то, кто был совершенно уверен в том, что я никогда с ним не встречусь хотя бы потому, что мы принадлежим к совершенно разным мирам, а люди его уровня редко встречаются с праздными писаками, которые возводят на них всякую напраслину. Кто-то, кто, естественно, не мог предположить, что Шубин будет голосовать на Маросейке, а я как раз буду проезжать мимо и остановлюсь, и потом буду спасать его брата, и повезу его в Склиф, и буду спать у него в квартире, потому что в мою собственную заберется некто неизвестный, чтобы украсть у меня документы”.

И еще кассета, которую она вытащила у Леонтьева.

Шубин, пожалуй, прав — он не говорит там ничего такого, что хоть как-то подтверждало бы его вину. Почему тогда, в первый раз, она приняла эту запись как неопровержимое доказательство того, что он виноват?

“Вы мне угрожаете? Или просто шантажируете?”

Что-то вдруг прошло у нее в голове, прошло и остановилось, как будто ожидая, что она взглянет на это внимательнее. Взглянет — и все поймет.

Лидия растерянно потерла шею, на которой еще оставались синяки.

“Наше нежелание обусловлено только интересами дела”.

Он сказал не так. Он сказал:

“Наше нежелание общаться с прессой на данном этапе обусловлено только интересами дела”. Она помнила тот разговор почти дословно.

Схватившись руками за голову, она несколько раз с силой стукнулась лбом о стол.

Дура, кретинка!

Нужно было лучше слушать, а не кривляться и не выбегать из кухни, когда Шубин принес ей эту кассету, а она заперлась в ванной, только чтобы не думать и не переживать!

Нужно ехать. Нужно ехать как можно быстрее. Прямо сейчас. Где ключи от машины, кошелек и телефон? Господи, ну почему она вечно все теряет и забывает и никогда не может действовать быстро!

— Лида.

Лидия вздрогнула и оглянулась, выронив ключи, которые упали под стол с обиженным звоном.

В дверях стоял Игорь Леонтьев и смотрел на нее внимательно и холодно. Холодно и оценивающе. Оценивающе и пристально. Как будто что-то знал. Как будто знал все.

— Привет, — сказала она, задыхаясь, — что такое? Он помолчал, а потом пожал плечами.

— Ничего, — ответил он, рассматривая ее. — Ты что, спешишь?

— Да, — быстро соврала она. — Я договорилась об интервью с председателем думского Комитета по бюджету и сейчас туда еду. А что?

— Придется все отменить, — произнес он негромко, и у нее упало сердце. Упало прямо на пол, покатилось и замерло, неспособное даже дрожать от страха.

— Почему? — выговорила она с трудом.

— Гришки опять нет, — скривившись, объяснил Леонтьев. — Бросай бюджет, нужно писать текучку. Пошли, я покажу.

* * *

— Жора! — Маргарита кокетливо прихорашивалась перед зеркалом и не прекратила своего занятия, даже когда Егор приблизился. — Привет! А где папуля?

— Привет, — ответил Егор. — Зачем ты приехала?

— За Димой, — сообщила она радостно. — Ты мне сказал, что он у тебя, помнишь?

— Помню, — пробормотал Егор сквозь зубы. — Ну и что?

Маргарита рассматривала в зеркале губы, проверяя, ровно ли лежит помада, и поэтому ответила не сразу.

— Ну вот. — Очевидно, помада лежала как-то неудовлетворительно, потому что, покопавшись в элегантной сумочке от Гуччи, она достала золотой футлярчик с помадой и с осторожной любовью тронула губы. — Мальчику здесь не место, Жора. У тебя своя жизнь, к тебе, наверное, женщины приезжают и друзья допоздна сидят… У мальчика есть собственный дом, и я хочу, чтобы он поехал со мной. А где папуля?

— Здесь папуля. — Дед вышел из кабинета и стоял в отдалении.

— Привет, дорогой! — пропела Маргарита тоном героини мыльной оперы и пошла к деду, раскинув руки, как бы собираясь броситься ему на шею. — Как я по тебе скучала, папулька!

Маргаритина мать развелась с Маргаритиным отцом, когда дочке было месяцев восемь. Ее захватило “большое и светлое чувство”, как она потом объясняла подросшей Маргарите. Дед из жизни собственной дочери был полностью и навсегда исключен, потому что “наш советский суд” даже мысли не имел о том, что у ребенка, по идее, должны быть два родителя и отец тоже имеет некоторые права. Дед сгоряча пытался бороться, потом махнул рукой и бороться перестал. Маргарита появилась в его жизни восемнадцати лет от роду и с младенцем на руках. Дед назвал младенца Егором и стал его растить, понимая, что Маргарита растить его не сможет. Периодически в ее жизни тоже возникали “большие и светлые чувства”, и тогда деда исключали из жизни, но снова призывали на помощь, когда “чувство” умирало, не выдержав испытания “прозой жизни”. Егору было десять, когда дед забрал его к себе насовсем.

Маргарита отца презирала, считала его хлипким интеллигентишкой, а когда Егор неожиданно стал богатым, начала ревновать. Отец был намного ближе к деньгам Егора, чем она, и это не давало ей покоя. Уж она-то как следует сумела бы ими распорядиться, не то что ее полоумный папашка, которому на голову свалилось эдакое счастье.

Егор содержал и Маргариту, понимая, что это просто попытка откупиться от матери, которую он никогда не любил и до которой ему не было никакого дела.

— Может быть, чаю? — спросил дед холодным светским тоном, и Егор улыбнулся про себя.

“Деду стыдно за дочь, — понял он. — И еще он боится, что я, заплакав от облегчения, отдам ей Димку в вечное владение”.

— Ну конечно, с удовольствием! — Маргарита кружевным платочком стерла с дедовой щеки алую помаду и огляделась. — Как у тебя хорошо, Жора! Как мило, как уютно, как богато! Господи, неужели мне так и не суждено пожить хоть немного в такой роскоши!

— Нет, — отрезал Егор. — Не суждено.

— Жорка! — Решив, что обижаться сейчас невыгодно, Маргарита кокетливо погрозила Егору пальцем. — Где Димулька? Он мне открыл и куда-то пропал. Пусть он вещи собирает, у нас времени мало. Жорик, а мы с тобой пока чайку попьем.

— Может, на кухню пойдем? — упавшим голосом спросил дед, насмерть перепуганный тем, что она так окончательно все решила и даже велит Димке собирать вещи. — Там удобнее говорить, чем в коридоре…

— У тебя картина новая? — У Маргариты было стопроцентное зрение, особенно когда дело касалось каких-нибудь дорогих безделушек. Она оглянулась на Егора и приблизилась к картине. — Боже мой, какая прелесть! Кто это, Егор?

— Гейнсборо, — назвал он первую пришедшую на ум фамилию. Маргарита пришла в неистовый восторг.

— Жорка, — плачущим голосом сказала она, — ну так просто невозможно жить! Ты меня всегда чем-нибудь расстраиваешь! А теперь еще и Гейнсборо купил!

— Купил, — признался Егор, — Пошли на кухню. Она пошла, как бы очень неохотно и несколько раз оглядываясь по дороге, и даже упиралась, кокетливо и шутливо.

— Ну позови же Димульку! — приказала она, когда Егор усадил ее за стол. — Что он там так копается!

— Ты с лимоном будешь? — перебил дед торопливо.

— Да. Жор, позови Димульку!

— А чего меня звать-то? — мрачно спросили из-за двери, и в кухню вдвинулся Димка. — Я здесь давно.

— Господи, какой ты… странный, — протянула Маргарита, только сейчас заметив его раны. — Ты собрался? Погостил — и хватит, дорогой. У тебя дом есть, а здесь у людей своя жизнь… Я спешу, поэтому мы сейчас чайку попьем и поедем.

Димка кинул взгляд на Егора, ногой подвинул к себе стул, сел на пороге и сгорбился, как большая собака, которую долго били палкой, а потом бросили умирать.

Егор посмотрел на него и усмехнулся.

Он был рад, нет, он был совершенно счастлив, что у него есть брат, и что самое трудное для них уже позади, и ему так легко решить сейчас все проблемы, которые кажутся Димке чудовищными и неразрешимыми.

— У тебя есть сигареты? — спросил он у Димки, и, очевидно, дед услышал что-то в его тоне, потому что вдруг повернулся от плиты и пристально на него взглянул.

— Есть, — ответил Димка неуверенно и тоже посмотрел ему в глаза.

— Ты куришь?! — вскричала Маргарита с неестественным ужасом в голосе. — Господи, Димка, ты куришь?!

— Дай одну, — попросил Егор.

Димка медленно, преодолевая боль в боку, полез в карман, извлек мятую дешевую пачку и аккуратно положил на стол.

Умирающая собака слабо шевельнула хвостом. Егор закурил, затянулся и посмотрел на сигарету с отвращением.

— Гадость какая, — сказал он.

Все молчали, смотрели на него и ждали.

— Ритуль… — И он снова эффектно затянулся. — Я страшно рад тебя видеть, хотя на будущее хочу попросить: ты предупреждай о своих визитах заранее, ладно?

— Но, Жорка, — заговорила Маргарита растерянно, — я просто хотела побыстрее… Ты сказал, что Димка у тебя, и я решила, что его нужно забрать…

— Я, блин, не чемодан, — неожиданно резко сказал Димка, — меня нельзя забрать. Или сдать. Слышишь?

— Я твоя мать, — объявила Маргарита дрожащим голосом. — Я твоя мать и имею полное право…

— Ритуль, — перебил ее Егор, — Димка поедет с тобой, только если сам этого захочет. Я бы на его месте не поехал. Все мы отлично знаем, как… невыносимо жить с тобой рядом. А здесь дед, я… И места много. И в институт ближе. И все такое. Так что я бы не поехал. И прав ты никаких не имеешь. Будь я нормальный мужик, а не агрегат для делания денег, я бы давно у тебя Димку забрал и сам бы его растил. Или дед бы растил, но я не нормальный мужик, поэтому говорить об этом уже поздно. И все, точка. Считай, что мы все обсудили, все твои слезы, сопли и вопли пережили и теперь спокойно пьем чай.

— Жора!.. — начала Маргарита и тяжело задышала. Глаза у нее, как у первоклассной актрисы по команде режиссера, налились слезами, набухли безупречно накрашенные губы, и она стала похожа на обиженную девочку из песочницы, а не на женщину к шестидесяти годам.

— Стоп! — приказал Егор. — Даже не начинай. Я тебя выставлю, Ритуля. Сейчас у меня нет никакой возможности выслушивать твои концерты. Дед, наливай всем по рюмке чаю, и немедленно начинаем обсуждать картину Гейнсборо, которую написал мой бывший одноклассник Паша Кузнецов. Дед, помнишь Пашу Кузнецова?

Димка засопел от облегчения, зашевелился на стуле и даже сделал попытку положить ногу на ногу. Не смог, встал, взял с подставки чайник, налил в чашки кипятку, чувствуя себя хозяином дома, застеснялся и спрятался за Егора.

— Помню Пашу, — сказал дед чуть дрожащим голосом. — Он и в школе неплохо рисовал. А когда ты его видел?

Маргарита смотрела на всех по очереди. Слезы высохли, и только губы кривились презрительно и жалко.

Она ничего не понимала. Совсем ничего. Димка был обузой, тяжелой и никому не нужной ношей, ошибкой, которую она допустила “по рассеянности”, как она потом объяснила отцу. Когда Егор стал богатым, Маргарита моментально сообразила, что с Димкиной помощью из него можно выкачивать намного больше денег.

“Мальчик растет. Мальчику нужны джинсы, куртки, теннисные ракетки, компьютер и еще много чего.

Неужели ты откажешь собственному брату?!”

Егор давал столько, сколько она просила. И еще, если она просила еще. И сверх того, если она просила сверх того.

“Он просто купил себе мать и брата”, — подвыпив, рассказывала Маргарита знакомым. И утирала вполне натуральные слезы.

Она не могла позволить себе потерять Димку. Она Давно привыкла к шальным деньгам, которые тратила исключительно на себя. Джинсы и куртки по секрету от Егора Димке покупал дед. Если Димка станет жить с братом, значит, денег будет намного меньше. В несколько раз меньше. Во много раз меньше.

Маргарита готова была завыть, как волчица.

Сейчас ей как никогда нужны деньги.

— Дима! — Она перевела умоляющий взгляд на младшего сына. — Что происходит?! Ты не хочешь вернуться домой?

— Не-а, — заявил Димка из-за Егора. — Не хочу. Прости.

— А Пашка знаменитым стал, — сообщил Егор деду. — На той неделе в Манеже выставка открылась. И говорят, Глазунов на него наехал. А это первый признак: раз Глазунов ругает, значит, хороший художник.

— Ну, не стоит быть таким категоричным, — заметил дед и уселся в свое любимое кресло. И нацепил очки. И сложил руки. И посмотрел зорко. — Я ничего не понимаю в живописи, но реализм Глазунова мне ближе, чем самый яркий авангард.

— Ты просто консерватор. — Егор отхлебнул чай. — И Глазунов твой никакой не художник, а просто очень ловкий предприниматель, который начал зарабатывать денежки еще тогда, когда их никто не умел зарабатывать! А они вдвоем с Церетели сообразили, как это можно сделать и за решетку не сесть. За расхищение социалистической собственности.

— Господи, — простонала Маргарита, как подстреленная царевна-лебедь, — отнять у матери сына и рассуждать о каких-то художниках!..

— Мам, мне двадцать лет, — сказал Димка, — я буду тебе звонить, если хочешь.

Ей вовсе не нужны его звонки. Ей нужны его деньги. Целые кучи денег, которые Егор выдавал на его содержание.

— Есть свежий мармелад и тульские пряники, — объявил дед. — Кто-нибудь хочет? Дима?

— Давай пряники тульские, — решил тот. У него открылся чудовищный аппетит после того, как он перестал принимать болеутоляющее. И еще он всегда страшно хотел есть, когда нервничал. Сейчас он перенервничал просто неприлично.

— Звонит кто-то, — объявил Егор. — Спроси кто, Димка!

Едва за ним закрылась дверь и шаги удалились по коридору, он быстро сказал Маргарите:

— Ритуль, если не хочешь неприятностей, закрой рот и уезжай. Я тебе серьезно говорю. С голоду ты не умрешь, если ты этого боишься. Если я найду работу, буду тебе платить, чтобы ты к нам не лезла.

— Что значит — найдешь работу? — спросила опешившая Маргарита. — Какую работу? У тебя что, нет работы?

— Егор, — сказал Димка, появляясь на пороге. На физиономии у него была идиотская улыбка, какой улыбаются подростки в присутствии красивых и взрослых женщин. — Это к тебе…

Оттеснив его плечом, на пороге возникла Лидия Шевелева. В глазах у нее было безумие, а обычно смуглое лицо побледнело.

— Здрасти, — пробормотала она, обращаясь ко всем сразу.

— Что случилось? — спросил Егор, не донеся чашку до рта. Он вдруг очень испугался.

— На той кассете перемонтированная запись нашего с вами телефонного разговора! — выпалила она, сбившись от волнения на более привычное “вы”. — Я вам звонила по поводу интервью с Кольцовым, а вы не давали мне разрешения. Помните?

— Помню, конечно. — Чашка стукнула о блюдце. Дед снял очки. Димка перестал улыбаться идиотской улыбкой.

— Ну вот. Это тот наш разговор. Я помню его почти дословно.

Она вошла в кухню, села на ближайший стул и потянула с шеи шарф.

— Кто это, Жора? — спросила Маргарита, брезгливо ее рассматривая.

— Все дело в том, — сказала Лидия, глядя Егору в глаза, — что я тогда записала разговор и отдала кассету Игорю Леонтьеву, чтобы он не подумал, что я что-то там такое сочиняю. — Она взяла со стола его чашку и жадно отпила из нее. — Понимаете? Запись была у Леонтьева. Он отдал ее кому-то, кто смонтировал, и не нужно никаких подслушивающих устройств.

Все молчали и смотрели на нее.

— Вы должны найти человека, который нанял Леонтьева, — заявила Лидия. — Только и всего.

* * *

— Да, черт побери, я не понимаю, почему это вас так переполошило! — Шубин в сильнейшем раздражении ходил из угла в угол своего громадного кабинета. Лидия следила за ним глазами. — С самого начала было ясно, что ваш драгоценный Леонтьев замешан во все это дело. Мне было не очень понятно, замешаны ли вы, но ваши начальники точно знали, что делают! Это ясно идиоту!

— Ну, значит, я идиотка. — Лидия пожала плечами. — Мне это было не ясно.

— Вы просто до сих пор влюблены в этого вашего козла начальника и поэтому даже мысли не допускаете о том, что он мог вас продать! Продать за деньги! Ему это было очень удобно, потому что он отлично знал, что вас привлекают всякие разоблачения. Он получил денежки, а вы — проблемы на всю оставшуюся жизнь! Вы ведь дали в газете непроверенную информацию. Дали? Дали! Кому вы теперь нужны?

— Послушайте, — сказала Лидия дрожащим голосом. Ей было обидно, что она оказалась такой идиоткой. — Вам-то что за дело? Почему моя судьба так вас заботит? Вы лучше о себе думайте!

— Я думаю! — ответил он с досадой. — Я только и делаю, что думаю о себе.

Они замолчали.