Ангелы Опустошения Керуак Джек

42

А между тем в Нью-Йорке, по сути, Ирвин и Рафаэль и Рут Валер позировали для зловещих фоток на квартире у Рут где Ирвин был в глухом черном свитере, Рафаэль в злобном чепчике (очевидно ухаживая за Рут) а сама Рут в своей пижаме.

Рафаэль постоянно флиртовал с моими девчонками. К несчастью мой Па так никогда и не познакомился с ним.

Из поезда на пути в Нью-Йорк я видел беременную женщину толкавшую детскую коляску перед кладбищем.

(Стишок получился.)

Первым под руку когда я распаковывал вещи в спальне у Рут Валер мне попался журнал «Лайф» что собирался снять нас всех в печатной и рамочной лавочке Жерара Роуза в Гринич-Виллидж, что и было устроено Ирвином. Жерару Роузу я никогда не нравился и вся эта затея ему тоже была абсолютно не по душе. Жерар был оригинальным отрешенным подземным которого так всё затрахало, безразличным, однако симпатичным как Жерар Филип, однако таким опущенным, таким скучающим, что когда Хаббард познакомился с ним то сказал мне так заметив по поводу Жерара: – «Я могу себе представить как мы с Жераром сидим в баре и тут в Нью-Йорк вторгаются монголы – Жерар подпирает голову рукой и говорит „Везде татарва“». Но мне Жерар нравится разумеется и когда я наконец опубликовал свою книгу той Осенью он завопил: «Хо хо! Повеса бит-поколения? Хочешь „мерседес“ купить?» (как будто я мог себе это позволить тогда или теперь.)

Поэтому ради «лайфовских» фотографов я надрался, вторчал, причесался и заставил их снять меня стоящим на голове:

–  Расскажите всем что так не нужны никакие доктора!

Те даже не улыбнулись. Они сделали и другие снимки Рафаэля и Ирвина и Саймона и меня сидящих на полу, взяли у нас интервью и сделали заметки, ушли, пригласив нас на вечеринку, и так никогда и не напечатали ни картинок ни статьи. Есть поговорка в этих кругах что пол кабинета ответсека журнала «Лайф» на фут завален «Потерянными лицами», или «Лицами с пола ответсека». Этому не суждено было погубить мою потенциальность как художника, писателя, но было ужасной растратой энергии и в каком-то смысле скверной шуткой.

Между тем мы отправились на указанную вечеринку и услыхали как человек в костюме от «Братьев Брукс» сказал:

–  Кто хочет быть кайфоломщиком в конце концов?

Как только мы услышали слово «кайфоломщик» мы тут же свалили, что-то как-то тут не так, будто вожатый в летнем лагере перднул.

43

Да, это было только начало. Но все по-прежнему было ужасно смешно в те дни, как Рафаэль рисовал половой краской фреску на стене бара на углу 14-й улицы и 8-й авеню за деньги, а владельцами бара были здоровые итальянские гангстеры с пушками. Они стояли вокруг в просторных костюмах пока Рафаэль рисовал на стенке огромных монахов.

–  Чем больше смотрю тем больше мне нравится,  – сказал один бандюга, срываясь к телефону когда тот зазвонил, принимая ставку и засовывая бумажку себе в шляпу. Бандюга-бармен как-то сомневался:

–  Ну не знаю, мне кажется Рафаэль сам не знает чего хочет.

Рафаэль вихрем разворачивается с кистью в руках, на другой руке указательный палец к большому как итальянец,

–  Ссушьте, парни? Вы ни черта не смыслите в красоте! Вы все кучка крутых бандитов откуда вам знать в чем сокрыта красота? Красота сокрыта в Рафаэле!

–  Почему это красота сокрыта в Рафаэле?  – спрашивают они несколько обеспокоенно, почесывая подмышки, сдвигая на затылки шляпы, отвечая на звонки и принимая еще ставки.

Я сидел там с пивом и не знал что произойдет. Но Рафаэль орал на них: я вдруг понял что из него вышел бы самый прекрасный и убедительный бандит в Нью-Йорке или даже во всей Мафии.

–  Эх! Всю свою жизнь лопаете леденцы на Кенмэр-стрит а потом когда подрастаете то не приносите с собой никакой леденцовой красоты. Взгляните на эту картину! Это ж красота!

–  А я на ней есть?  – спрашивает бармен, Рокко, с ангельским взглядом снизу вверх на фреску чтоб рассмешить остальных бандитов.

–  Конечно есть, ты монах в конце, черный монах – Тебе нужны только белые волосы!  – вопит Рафаэль окуная свою кисть в ведерко с белой краской и неожиданно малюя громадные белые водопады вокруг головы черного монаха.

–  Эй!  – вскрикивает Рокко всерьез изумленный.  – У меня нету белых волос и даже длинных белых волос нету?

–  Теперь есть потому что я так произнес, я объявил тебя Красивой Прической!  – и Рафаэль ляпает еще больше белого по всей росписи, на самом деле портя ее поскольку все смеются а он ухмыляется своей тонкой Рафаэлевой усмешкой как будто у него в горле полно хохота который он не хочет выпускать наружу. И вот тогда-то я и впрямь полюбил его потому что он не боялся никаких бандитов, а по сути и сам был бандитом и бандиты это знали. Когда мы спешим из бара обратно на фатеру к Рут поужинать спагетти Рафаэль говорит мне сердито:

–  Ах, я наверное брошу поэтическую фигню. Она ничего не дает мне. Я хочу голубков на коньке своей крыши и виллу на Капри или на Крите. Я не хочу разговаривать с этими обдолбанными шулерами и громилами, я хочу встречаться с графьями и принцессами.

–  Тебе ров нужен?

–  Мне нужен ров в форме сердца как у Дали – Когда я встречусь с Кёрком Дагласом я не хочу перед ним извиняться.

А у Рут он сразу пускается в дела и варит консервированных моллюсков в бачке с маслом, одновременно варя спагетти, и, выливая все это, перемешивает, делает салат, зажигает свечу, и у нас у всех получается совершенный Итальянский Ужин со Спагетти и Моллюсками и с хохотом. Врываются певцы из авангардной оперы и начинают распевать прекрасные песни из Блоу и Пёрселла вместе с Рут Эриксон но Рафаэль мне говорит:

–  Что это за придурки (почти что «пидурки»)  – Жутики, чувак.

Ему хочется поцеловать Рут Валер но тут я поэтому он вылетает найти себе девчонку в баре на Минетта-лейн, смешанный бар для цветных и белых уже закрыт.

А на следующий день Ирвин укатывает нас с Саймоном и Рафаэлем на автобусе в Резерфорд Нью-Джерси на встречу с Уильямом Карлосом Уильямсом старым великим поэтом Америки XX века. Уильямс всю свою жизнь районный врач, его кабинет по-прежнему там где он осматривал больных 40 лет и добывал свой материал для тонких Томас-Хардиевых стихов. Он сидит там глядя в окно пока мы все читаем ему свои поэмы и прозу. Ему на самом деле скучно. А кому б не было в 72? Он все так же худ и моложав и величествен, однако, и под конец спускается в погреб и выносит оттуда бутылку вина приободрить нас всех. Говорит мне:

–  Продолжай писать вот так же.

Ему очень понравились стихи Саймона и позже он пишет в рецензии что Саймон действительно самый интересный новый поэт в Америке (Саймон склонен писать строки вроде «Проливает ли пожарный кран столько же слез сколько я?» или «У меня красная звезда на сигарете»)  – Но конечно же Д-р Уильямс любит Ирвина из соседнего Патерсона Нью-Джерси больше всех из-за его громадной, в некотором роде неподвластной критике воющей в целом одинаковости великости (как Диззи Гиллеспи на трубе, Диззи кончает волнами мысли, а не фразами)  – Пусть Ирвин или Диззи разогреваются и стены падают, по крайней мере стены вашей ушной веранды – Ирвин пишет о слезах с громким слезным стоном, Д-р Уильямс достаточно стар чтобы понять – На самом деле исторический случай и наконец мы обдолбанные поэты просим у него последнего совета, он встает глядя сквозь муслиновые шторки своей гостиной на нью-джерсийское дорожное движение снаружи и говорит:

–  Там полно всякой сволочи.

Я недоумеваю по этому поводу с тех самых пор.

А я провел большую часть времени за беседой с очаровательной женой доктора, 65, которая рассказывала каким Билл был симпатичным в молодые годы.

Но вот вам мужчина.

44

Отец Ирвина Гардена Гарри Гарден заезжает домой к Д-ру Уильямсу отвезти нас домой, в его собственный дом в Патерсоне где нас ждет ужин и большой разговор о поэзии – Гарри сам поэт (появляется на редакционной странице «Таймс» и «Трибьюн» несколько раз в год с идеально срифмованными стихами о любви и печали)  – Но у него есть конек, хохмы и как только он входит в дом Д-ра Уильямса так сразу говорит

–  Винцо попиваете, а? Когда стакан у тебя постоянно пуст вот тогда тянешь по-настоящему —

–  Ха ха ха,  – Довольно-таки недурная хохма, даже, но Ирвин смотрит на меня оцепенев будто это какая-то невозможная в обществе сцена из Достоевского.

–  А ничего так себе купить галстук вручную расписанный пятнами подливки?

Гарри Гарден преподает в старших классах ему под 60 собирается на пенсию. У него голубые глаза и песочные волосы как у его старшего сына Леонарда Гардена, ныне юриста, в то время как у Ирвина черные волосы и черные глаза его прекрасной матери Ребекки, о которой он писал, ныне покойной.[150]

Гарри весело везет нас всех к себе домой являя в десять раз больше энергии чем мальчишки что по молодости годятся ему во внуки. У него на кухне с закручивающимися лохмотьями обоев я до чертиков опиваюсь вином пока он читает и хохмит за кофе. Мы удаляемся к нему в кабинет. Я давай читать свое глупое отвязное стихотворение где одни хрюки или «г р р р р» да «ф р р р р т» которыми описываются звуки уличного движения в Мехико —

Рафаэль выпаливает

–  х это не поэзия!  – а старик Гарри смотрит на нас откровенными голубыми глазами и говорит:

–  Вы мальчики ссоритесь?  – и я ловлю быстрый взгляд Ирвина. Саймон нейтрален на Небесах.

Ссора с Рафаэлем-Бандитом переносится на когда мы ловим патерсоновский автобус на Нью-Йорк, я заскакиваю внутрь, плачу за проезд, Саймон платит за себя (Ирвин остался с отцом) но Рафаэль взывает

–  У меня нет денег, заплатил бы ты за меня Джек?  – Я отказываюсь. Саймон платит за него деньгами Ирвина. Рафаэль начинает пылко наезжать на меня по поводу того что я за бессердечный прижимистый канук. К тому времени как мы доезжаем до терминала Управления порта я практически плачу. Он все повторяет: – Ты только прячешь деньги в своей красоте. Это тебя уродует! Ты сдохнешь с деньгами в кулаке и еще будешь спрашивать почему это Ангелы не хотят тебя возносить.

–  А у тебя нет денег потому что ты их все время тратишь.

–  Да я все время их трачу! А почему бы и нет? Деньги это ложь а поэзия это истина – Смог бы я заплатить за билет истиной? Понял бы меня шофер? Нет! Потому что он как ты, Дулуоз, испуганный скаредный и даже жадножопый сукин сын и деньги он прячет у себя в носках купленных в мелочной лавке. И ему хочется только СДОХНУТЬ!

Но хоть я и мог бы с ним много поспорить как например спросить чего ж он тогда профукал все денежки на самолет из Мексики когда мог бы поехать с нами горестной машиной, я не могу ничего сделать лишь стираю слезы с глаз. Не знаю почему, может потому что он прав когда все сказано и сделано и нам всем дадены хорошие деньги на все наши похороны, йяй – О все похороны предстоящие мне, куда придется надевать галстуки! Похороны Жюльена, похороны Ирвина, похороны Саймона, похороны Рафаэля, похороны Ма, похороны моей сестры, а ведь я уже надевал галстук и уныло глядел в землю на похоронах своего отца! Цветы и похороны, утрата широких плеч! Не будет больше нетерпеливого клекота каблуков по тротуару куда-то одна лишь безотрадная борьба в могиле, как во французском кино. Крест и тот не может встать прямо в таком шелку и жиже – О Талейран!

–  Рафаэль я хочу чтобы ты знал что я люблю тебя.  – (Эта информация была с готовностью передана Ирвину на следующий день Саймоном, который увидел ее значимость.)  – Но не доставай меня деньгами. Ты всегда треплешься что деньги тебе не нужны а сам же только их и хочешь. Ты в ловушке невежества. Я по крайней мере признаю это. Но я тебя люблю.

–  Оставь себе свои деньги, я уезжаю в Грецию и у меня будут видения – Люди будут давать мне деньги а я буду их отбрасывать прочь – Я буду спать на деньгах – Я буду ворочаться во снах на деньгах.

Шел снег. Рафаэль проводил меня до Рут Валер где мы должны были ужинать и рассказывать ей про свою встречу с Уильямом Карлосом Уильямсом. Я заметил странное выражение у нее в глазах, и у Рут Эриксон тоже.

–  Что случилось?

В спальне любовь моя Рут рассказывает что ее психоаналитик посоветовал ей сказать мне чтоб я выселялся из ее комнаты и шел снимать себе свою поскольку это нехорошо ни для ее души ни для моей.

–  Да этот ублюдок сам хочет тебе вставить!

–  Ага – мозги на место. Он сказал что ты мною пользуешься, что ты безответственный, от тебя ничего хорошего, ты напиваешься, притаскиваешь пьяных дружков – в любое время ночи – Я не могу отдохнуть.

Я собираю все снаряжение и ухожу с Рафаэлем в усиливающийся буран. Мы спускаемся по Бликер-стрит, или Блеклейшей улице, она же. Рафаэлю теперь грустно за меня. Он целует меня в щеку, когда уходит (ужинать с девушкой где-то на окраине), и говорит:

–  Бедный Джек, прости меня Джеки. Я тоже тебя люблю.

Я совсем один в снегу поэтому иду к Жюльену и мы снова напиваемся перед телевизором, Жюльен в конце свирепеет и сдирает с меня рубашку и даже вместе с майкой прямо со спины и я сплю пьяный на полу в гостиной до полудня.

На следующий день я снимаю себе номер в отеле «Марлтон» на 8-й улице и начинаю перепечатывать то что написал в Мексике, через два интервала аккуратно для издателей, тысячи долларов спрятанные в этом моем рюкзачке.

45

С оставшейся десяткой я спускаюсь в аптеку на углу 5-й авеню купить пачку хабариков, прикидывая что смогу еще сегодня ночью купить жареную курицу и съесть ее за машинкой (одолженной у Рут Валер). Но в аптеке этот тип говорит:

–  Ну как дела в Глакаморе?[151] Ты за углом живешь или в Индиане? Знаешь что сказал этот старый козел прежде чем сыграть в ящик…

А потом когда я возвращаюсь к себе в комнату то обнаруживаю что он дал мне сдачу только с пятерки. Забил мне баки и недодал. Я снова иду в магазин но он уже сменился, ушел, и управляющий смотрит на меня с подозрением.

–  У вас ловчила в магазине работает который сдачу недодает – Я не хочу ни на кого показывать пальцами но верните мне мои деньги – Я есть хочу!

Однако деньги так и не вернули и пришлось засунуть в жопу палец. Я продолжал печатать на одном кофе. Позже позвонил Ирвину и тот велел мне позвонить девушке Рафаэля с окраины может получится пожить с нею поскольку Рафаэль ее уже задолбал.

–  Почему Рафаэль ее задолбал?

–  Потому что он все время валяется на кушетке и говорит «Покорми Рафаэля»! Чесслово! Я думаю ты ей понравишься. Ты просто будь четким милым Джеком и позвони ей.  – Я ей позвонил, зовут Элис Ньюмен, и сказал что умираю от голода и не встретится ли она со мною у «Хауарда Джонсона» на 6-й авеню и не купит ли мне пару франкфуртов? Та ответила ладно, она маленького роста блондинка в красном пальто. В 8 часов вечера я увидел как она зашла.

Она купила мне хот-догов и я их проглотил. Я уже посмотрел на нее и сказал:

–  А что скажешь, если я останусь у тебя, мне надо много печатать а меня обдурили с деньгами сегодня в аптеке.

–  Как хочешь.

46

Но это стало началом возможно самого лучшего романа в моей жизни потому что Элис была интересной молодой женщиной, еврейкой элегантной среднего класса печальной и чего-то ищущей – Она выглядела чертовски по-польски, с ногами крестьянки, голым низким низом, torque[152] волос (светлых) и печальными понимающими глазами, по сути, она как бы влюбилась в меня. Но это было лишь потому что я ей не навязывался. Когда я просил яичницы с ветчиной и яблочным соусом в два часа ночи она готовила с радостью поскольку я просил искренне. Искренне? Что неискреннего в «Покорми Рафаэля»? Старушка (22) Элис однако говорила:

–  Ты наверно станешь большим литературным богом и все тебя будут жрать с потрохами, поэтому ты должен мне позволить себя оберегать.

–  А как жрут литературных богов?

–  Их достают. Грызут и грызут пока от тебя ничего не останется.

–  А ты откуда все это знаешь?

–  Книжки читала – С авторами знакомилась – Я сейчас сама роман пишу – Думаю назвать его «Лети сейчас, плати потом» но издатели боятся что у них будут неприятности с авиалиниями.

–  Тогда назови его «Заплати мне пенни завтра».

–  Это мило – Прочесть тебе главу?

Совершенно неожиданно я оказался в спокойном доме под лампой с тихой девушкой которая обернется страстной в постели, как я увидел, но боже мой – Мне не нравятся блондинки.

–  Мне не нравятся блондинки,  – сказал я.

–  Может я тебе понравлюсь. Хочешь я ыкрашу волосы?

–  У блондинок слишком мягкие личности – Мне целые будущие жизни еще с этой мягкостью сражаться —

–  Так тебе нужна жесткость? Рут Валер на самом деле не такая четкая как ты думаешь, она в конце концов всего-навсего неуклюжая деваха которая не знает что делать.

И так у меня появился товарищ, и тем паче я это увидел в тот вечер когда напился в «Белой Лошади» (Норман Мейлер сидел в глубине болтая об анархии с пивной кружкой в руке. Боже мой а нас будут поить пивом в Революцию? или Желчью?)  – Вдрызг, и тут входит Рут Валер выгуливая пса Эриксон и начинает убалтывать меня пойти с нею домой на ночь.

–  Но я теперь живу с Элис —

–  А разве меня ты больше не любишь?

–  Ты же сама сказала что тебе сказал твой врач что —

–  Кончай!

Но тут в «Белой Лошади» откуда-то возникает Элис и выволакивает меня оттуда как бы за волосы, в такси и к себе домой, из чего я узнаю: Элис Ньюмен не собирается никому позволять красть у нее ее мужика, кем бы он ни был. И я возгордился. Я пел «Я глупец» Синатры всю дорогу домой в такси. Такси мчало мимо океанских судов ошвартованных у пирсов Северной Реки.

47

И на самом деле мы с Элис были дивными здоровыми любовниками – Она от меня хотела всего лишь чтоб я делал ее счастливой и сама делала все что было в ее силах чтоб я тоже был счастлив, чего было достаточно —

–  Ты должен знать больше еврейских девушек! Они тебя не только любят но и приносят тебе ржаной хлеб со сладким маслом к утреннему кофе.

–  Чем занимается твой отец?

–  Сигары курит —

–  А мать?

–  Вяжет кружевные салфеточки в гостиной —

–  А ты?

–  Не знаю.

–  Так ты значит собираешься стать большой романисткой – Какие у тебя образцы для подражания?

Но образцы у нее совершенно не те, однако я знал что у нее получится стать первой великой писательницей в мире, но я полагаю, я думаю, ей хотелось детей во что бы то ни стало и как бы оно ни было – Она была мила и я ее по-прежнему люблю сегодня ночью.

К тому же мы остались вместе на ужасно долгое время, на годы – Жюльен называл ее Экстазным Пирожком – Ее лучшей подруге, темноволосой Барбаре Липп, по стечению обстоятельств случилось влюбиться в Ирвина Гардена – Ирвин и направил меня в гавань. В этой гавани я спал с нею с целью занятий любовью но после того как мы все делали я уходил во внешнюю спальню, где постоянно держал открытым зимнее окно а радиатор выключенным, и спал там в своем спальнике. Со временем я таким образом наконец избавился от своего туберкулезного мексиканского кашля – Я не такой тупой (как вечно твердила Ма).

48

И вот Ирвин со своими 225 долларами в кармане сначала ведет меня в Рокфеллеровский Центр за моим паспортом после чего мы бродим по центру города болтая обо всем на свете как бывало раньше в колледже —

–  Так значит теперь ты едешь в Танжер повидаться с Хаббардом.

–  Мама говорит что он меня погубит.

–  О вероятно попытается но у него ничего не выйдет, как и у меня,  – уткнувшись головой мне в щеку и смеясь. Такой вот Ирвин.  – Как насчет всех людей что хотят погубить меня но я продолжаю прислоняться головой к мосту?

–  К какому мосту?

–  К Бруклинскому. К мосту через реку Пассаик в Патерсоне. Даже к твоему мосту на Мерримаке полному безудержного хохота. Ко всяким мостам. Я прислоняюсь головой к любому старому мосту в любое время. Черномазый в сортире на Седьмой авеню что прислоняется головой к унитазам или что-то типа. Я не борюсь с Богом.

–  А кто такой Бог?

–  Тот большой радар в небесах, наверное, или видят мертвые глаза.  – Он цитировал одно свое подростковое стихотворение, «Видят мертвые глаза».

–  Что видят мертвые глаза?

–  Помнишь то здоровое здание которое мы видели как-то утром на Тридцать четвертой улице, когда улетели, и сказали что в нем сидит великан?

–  Ага – и у него еще ноги наружу торчат или что-то вроде? Это давно было.

–  Так вот мертвые глаза видят этого Великана, не меньше, если только невидимые чернила уже не стали невидимыми и даже Великан не исчез.

–  Тебе нравится Элис?

–  Ничего.

–  Она мне говорит что эта Барбара в тебя влюблена.

–  Да наверное.  – Ему было скучно как никогда.  – Я люблю Саймона и не хочу чтоб какие-то там толстые жены-еврейки орали на меня моя посуду – Погляди-ка что за тошнотная харя мимо прошла.  – Я обернулся и увидел спину какой-то дамы.

–  Тошнотная? Почему?

–  С глумливым выражением и безнадегой, отвалила навсегда, фу.

–  Разве Бог ее не любит?

–  Ох перечитай еще раз Шекспира или еще кого-нибудь, ты уже чуть ли не слезу готов пустить.  – Но ему неинтересно было даже произносить это. Он озирался в Рокфеллер-билдинг.  – Смотри кто там.  – Там была Барбара Липп, она помахала и подошла к нам.

А после краткого разговора и после того как мы получили мой паспорт, мы пошли пешком в центр просто болтая о том и сем и только перешли угол Четвертой авеню и 12-й улицы, как нам снова замахала руками Барбара, но это случайно, в самом деле очень странное совпадение.

–  Ага, похоже я сегодня уже второй раз с вами сталкиваюсь,  – говорит Барбара, как две капли воды похожая на Ирвина, черные волосы, черные глаза, такой же тихий голос.

Ирвин говорит:

–  Мы искали великанскую дозу.

–  Что такое великанская доза?  – (Барбара)

–  Такая здоровая доза говна.

И ни с того ни с сего они начинают долгие жидовские разборы насчет дозы говна которых я даже понять не могу, ржут на улице передо мной, хихикают по сути. Эти ленивые леди с Манхэттена…

49

И вот я покупаю себе билет на пароход в замызганной конторе югославского пароходства на 14-й улице и отход у меня в воскресенье – Судно это пароход «Словения», сегодня пятница.

Утром в субботу я появляюсь в квартире Жюльена в темных очках из-за давшего по глазам бодуна и с шарфом на шее чтоб успокоить кашель – Со мною Элис, мы в последний раз проехались на такси вдоль пирсов реки Гудзон поглазеть на громадные тонкие заточенные носы «Либертэ» и «Королев Элизабет» уже готовых бросить якоря в Ле-Гавре – Жюльен смотрит на меня и кричит

–  Фернандо!

Фернандо Ламаса[153] мексиканского актера имеет он в виду.

–  Фернандо старый международный roue![154] Едешь в Танжер про ай-рабских девчонок разузнать, хей-й?

Несса увязывает детишек, у Жюльена сегодня выходной, и мы все вместе едем на мой пирс в Бруклин закатить прощальную вечеринку в каюте у меня на судне. У меня целая двухместная отдельная каюта на одного поскольку югославским флотом никто не плавает кроме шпионов и conspirateurs.[155] Элис в восторге от корабельных мачт и полуденного солнца на водах гавани хоть и променяла Вулфа на Триллинга давным-давно. Жюльену хочется одного – полазить с детишками по основанию мачты под палубой. Между тем я смешиваю напитки в каюте которая уже перекосилась потому что загружают сначала левый борт и вся палуба дает крен. Милая Несса приготовила мне в дорогу подарок, «Danger Tanger»,[156] дешевый французский романчик про арабов которые сбрасывают кирпичи на головы британского консульства. Члены экипажа даже не говорят по-английски, только по-югославски, хоть и окидывают Нессу и Элис властными взглядами как будто могут говорить вообще на всех языках. Мы с Жюльеном ведем его мальчишек на капитанский мостик посмотреть на погрузку.

Представьте когда нужно путешествовать сквозь время каждый день своей жизни влача собственное лицо и делая так чтоб оно походило на собственное лицо! Вот так Фернандо Ламас! Бедный Жюльен со своими усами и впрямь влачит лицо сурово и нескончаемо что бы там ни говорили, будь они хоть философами хоть кем. Соткать эту сочную маску и пускай себе походит на вас, пока печень собирает, сердце колотится, этого достаточно чтоб Господь расплакался со словами «Все мои чада мученики и хочу Я чтоб вернулись они в совершенной безопасности! Зачем испустил Я их в самом начале, затем что хотел посмотреть плотское кино?» переменным женщинам которые улыбаются это даже и не снится. Бог Кто есть всё, Уже Такой, Тот Которого я видел на Пике Опустошения, тоже улыбающаяся беременная женщина даже не мечтающая об этом. И уж если жаловаться на то как обошлись с Кларком Гейблом в Шанхае или с Гэри Купером в Полуденном Городке[157] или как меня сводят с ума старые потерянные дороги в колледж под луной, да-да, в лунном свете, лунный свет, освети мне это, лунный свет – Насвети мне луна немного мутного самогона, отверди меня. Жюльен продолжает напрягать губы, плёрк, а Несса держит высокоскулую плоть на депоненте, а Элис мычит «Хум» в длинноволосой печали и даже детишки умирают. Старый Фернандо-Философ хотел бы рассказать Жюльену то что можно растрезвонить всем по Всемирному Телеграфу. Но Югославские Краснозвездные стивидоры имели все это в виду пока у них есть хлеб, вино и баба – Хоть они и могут кидать свирепые взгляды вдоль каменных стен на Тито когда тот проходит мимо, йаа – Эти дела с держанием вашего ваш-лица вам каждый день, можно бы и отпустить пусть падает (как Ирвин пытается) но в конце от ангельского вопроса вы немало удивитесь. Мы с Жюльеном мешаем безумные напитки, выпиваем их, они с Нессой и детишками уходят в сумерках по трапу а Элис и я лежим мертвецки у меня в койке, до одиннадцати утра, когда югослав-стюард стучится ко мне в дверь, говорит:

–  Вы остаетесь на судне? О’кей?  – и сходит в Бруклин напиться вместе с экипажем – Элис и я просыпаемся в час ночи, рука об руку на ужасающем корабле, ах – Только один вахтенный в одиночестве на обходах – Все пьют в барах Нью-Йорка.

–  Элис,  – говорю я,  – давай поднимемся и помоемся и поедем на метро в Нью-Йорк – Поедем в Вест-Энд и выпьем развеселого пива.  – А что в этом Вест-Энде кроме смерти все равно?

Элис хочется одного – поплыть со мною в Африку. Но мы одеваемся и спускаемся под ручку по трапу, пустой пирс, и пускаемся через громадные плацы Бруклина банды хулиганья со мной с бутылкой вина у меня в руке как с оружьем.

Я никогда не видал округи опаснее этих бруклинских стройплощадок за пирсом Буш-Терминала.

Мы наконец добираемся до Боро-Холла и ныряем в подземку, линия Ван-Кортландта довозит нас до самого угла 110-й улицы и Бродвея и мы заходим в бар где мой старый любимый бармен Джонни подает пиво.

Я заказываю бурбон и виски – Мне является видение изможденных ужасных смертельных лиц что проходят одно за другим сквозь бар мира но боже мой все они на поезде, на бесконечном поезде, и он бесконечно мчится на Кладбище. Что делать? Я пытаюсь сказать Элис:

–  Лиси, я вижу лишь кошмар и ужас повсюду —

–  Это потому что ты заболел оттого что слишком много пьешь.

–  Но что мне делать с кошмаром и ужасом которые я вижу?

–  Заспи их, чувак —

–  Но бармен озарил меня тусклейшим взглядом – как будто я уже умер.

–  Может и так.

–  Потому что я не остаюсь с тобой?

–  Ну да.

–  Но это самозамкнутое глупое бабье объяснение того кошмара который у нас обоих —

–  У обоих и поровну.

Бесконечный поезд на бесконечное кладбище, полное тараканов, все бежал и бежал в голодные изможденные глаза Джонни-Бармена – Я сказал:

–  Джонни разве ты не видишь? Мы все созданы для измены?  – и вдруг понял что слагаю стихи вообще из ничего, как всегда, поэтому если б я был Счетным Механическим Устройством Берроуза[158] все равно заставлял бы цифры танцевать ко мне. Все, все, ради трагедии.

А бедняжка Лиси, она не поняла гойшевого меня.

Переходим к Части Три.

Часть третья

Проездом через Танжер, Францию и Лондон