Публичное одиночество Михалков Никита

Я никогда не говорил, что мы вернем все сорок пять миллионов долларов, которые она стоила, но мы и не должны их возвращать. Если бы ее бюджетом располагали мы, она бы обошлась вдвое дешевле.

Но французский продюсер хотел потягаться с Голливудом. Я его не осуждаю, так как все эти траты производились из западной доли.

Мы отвечаем за наши десять миллионов и продолжаем выполнять наши договорные обязательства. (XV, 2)

(2000)

Ведущий: Я прочитал в некой газете, что есть еще некий авторский вариант картины – шестичасовой.

Его еще нет ни на кассетах, ни на экране. Этот вариант должен длиться четыре с половиной часа. Это три фильма по полтора часа, куда войдет все, что не вошло в картину: новые сюжеты, новые персонажи – все то, что было в сценарии.

Я очень надеюсь, что нам удастся договориться с нашим французским сопродюсером, и он разрешит нам это сделать.

Это вообще новый проект?

Видите ли, сценарий писался двенадцать лет назад… Писался он под Меньшикова, а генерала должен был играть Богатырев.

Вы двенадцать лет держали за ним эту роль?!

Держал.

А женская роль была написана для Мерил Стрип. И она читала сценарий, он ей понравился, но тогда провести двадцать шесть недель в СССР… Причем это не просто актриса приезжает, это приезжает целая «планета» с адвокатами… Мы не рискнули. Да и денег тогда найти было невозможно. Только «Оскар» открыл для нас возможность получать инвестиции с Запада.

Насчет Меньшикова… Я знаю, что есть люди, которые считают, что надо было взять более молодого актера. Я не согласен с этим, потому что нет сегодня артиста класса Меньшикова в этой категории. И насколько Мерил Стрип была бы сегодня в этой роли не очень к месту. Я чрезвычайно счастлив, что нам с Олегом эту роль удалось поднять, потому что всегда труднее играть более молодого, нежели возрастную роль.

Говорят, когда большое кино выходит на видео, то фильм теряет… Сейчас ваш фильм вышел на видео, что он потерял, а что приобрел?

Когда появились ворованные копии, у нас была договоренность с МВД и ФСБ, тогдашние руководители этих организаций вняли моей мольбе, и мы заключили такой неофициальный договор, что будем пресекать любую попытку пиратства этого фильма. И должен сказать, что нам это почти удалось. Они появлялись, эти копии, но настоящей копии, которая сразу появляется на «Горбушке», не было ни одной – копии, снятые с экрана, кое-как размноженные и так далее.

Хочу предупредить, что только та упаковка, в которой две видеокассеты, причем на одной из них лазерным способом нанесено изображение Меньшикова, а на другой – Джулии Ормонд, только эти кассеты легитимны. Они сделаны на «Лазер-видео», и должен сказать, я такого качества на видеопленке еще не видел…

Еще важно настоящее Dolby Stereo Surround. Тем, у кого есть домашний кинотеатр, я гарантирую, что вы услышите такой звук, как вы услышали бы в кинотеатре. Другой разговор, что все все-таки ограничены в картинке – широкий экран, большие массовки, пейзажи Сибири. Конечно, все это теряется. Но коль скоро надо было выпустить картину на видео, мы выбрали компанию, гарантирующую качество.

И я за это качество отвечаю. (VI, 4)

(2000)

Интервьюер: Интересно, удовлетворен ли перфекционист Михалков эффектом от «Сибирского цирюльника»?

Не то слово: я им потрясен!

Правда?!

Не веришь? Объясню.

Меня спас зритель.

Вспомни, сколько дерьма вылили на меня со всех сторон. Одни нашли у Михалкова президентские амбиции и рассматривали картину как рекламный ролик, другие обвиняли в русофильстве, третьи подозревали в заигрывании с иностранщиной…

Коллега Мотыль упрекал, будто я украл чужое название, кто-то говорил, что сценарный ход придуман не мною.

Чего только не плели!

Если все это умножилось бы на пустые залы, тогда перфекционисту Михалкову впору было бы стреляться. Но я с маниакальной убежденностью полагал, что люди должны услышать меня и поверить, что в «Цирюльнике» нет конъюнктуры и трехслойной политической игры.

А почему, собственно, Вам должны верить?

Потому что я не вчера на свет появился, и народ видел мои прежние фильмы, знал мои взгляды.

А еще потому, что «Цирюльника» я снимал, как песню пел. Мы наслаждались совместной работой. Все, вся группа! Поэтому был убежден: зрители примут картину. Неужели же я разучился чувствовать своего зрителя и не в силах сделать так, чтобы всколыхнулась его душа?

И ведь всколыхнулась!

Не спорю… Но помимо зрительского признания Вам наверняка нужна была и некая общественная оценка в виде «Пальмовой ветви» или «Серебряного медведя».

Даю слово: никогда перед началом работы над картиной не думал о том, на какие награды она может претендовать.

А после ее окончания?

«Цирюльник» дался нам так дорого, что я не мог им рисковать, ставить все в зависимость от политической, вкусовой или иной конъюнктуры.

Меня ведь звали в Каннский конкурс, но я не поехал. Мне это не-инте-рес-но! Наступает момент, когда нервное, потное ожидание решения жюри становится безразличным. Оценка критики или коллег не в состоянии ничего изменить в моем отношении к фильму. Дадут или не дадут – какое это теперь имеет для меня значение?

Я ведь побывал в роли председателя жюри и на Берлинском фестивале, и на Сан-Себастьянском и хорошо знаю закулисную кухню. У меня нет морального права подставлять «Цирюльника»… Картина – не мое личное дело, это коллективный труд, а вокруг фестивальных призов и наград слишком много случайностей и политики.

Повторяю, я выиграл главное: на съемках царила уди-ви-тель-ная атмосфера братства, о которой можно только мечтать. И второе: картину принял зритель.

Чего еще желать?..

А Вы часом не устали от «Цирюльника»?!

Абсолютно нет.

В картине есть свежесть и кислород, которые нам всем так сегодня необходимы. Иначе люди не смотрели бы фильм по пять-шесть раз.

Вы хотели смонтировать телеверсию картины. До этого дело не дошло? Почему?

Я все сделал, но не могу пока получить письменного согласия Джулии Ормонд и Ричарда Харриса (таковы условия их контрактов) на показ трех серий по российскому телевидению. Но телеверсия будет, никуда она не денется.

Другое дело, что ничего не нужно торопить, искусственно подгонять. Всему свое время…

Я не знаю, что было бы с картиной, появись она, когда мы ее задумали и написали сценарий.

Это в 1988 году?

Ну да. Тогда ведь Россия еще только входила в смутное время, не пережила всей глубины падения и не ощущала тяжести предстоящего опустошения.

«Цирюльник» потому и сработал, что появился вовремя.

И это не моя заслуга – вот, дескать, какой провидец. Нет, это Господь управил.

А такой фильм в самом деле ждали. Поэтому он и через два года продолжает собирать полные залы. Скажем, в Питере, в кинотеатре «Аврора», картина выдержала тысячу сеансов, администрация хотела снять ее с проката, а люди не дали… (II, 33а)

(2001)

Интервьюер: Когда вышел «Цирюльник», Вы говорили, что вынуждены были пожертвовать многими эпизодами и даже сюжетными линиями, но они все войдут в телевизионную авторскую версию. Вы отказались от этого замысла?

Нет, не отказался.

Сейчас работаем над тремя сериями по полтора часа для ОРТ. Это будет другое кино, это будет кинороман для домашнего чтения. Как книга, которую перелистываешь неспешно, страница за страницей.

А Вы не боитесь, что романное дыхание вашего сериала сорвут рекламные блоки, без которых не возможен никакой кинопоказ?

Сейчас, монтируя этот фильм, я уже думаю о том, где рекламные блоки могут встать безболезненно. Лучше уж я сам, чем потом кто-то бездумно это сделает за меня.

Злиться на телевидение бессмысленно, нужно учиться цивилизованному общению с ним.

Довольны ли Вы тем, как «Цирюльник» прошел в мировом прокате?

Начнем с того, что он уже двадцать семь месяцев идет в нашем прокате.

Двадцать семь месяцев! Неплохо, да?

Но после моей каннской пресс-конференции, где я высказался по поводу Косово, фильму перекрыли путь в Америку. Какие бы ни находили в нем недостатки, но если в России, не самой последней, смею думать, стране, его посмотрело вдвое больше людей, чем «Титаник», то, согласитесь, я вправе был рассчитывать, что в Америке на него пойдет хотя бы десятая часть из тех, кто плакал на «Титанике».

Но вот я приезжаю в Латинскую Америку, в Аргентину, и показываю там фильм. Один сеанс. Наблюдаю за зрительным залом. Смотрят… ну как в Туле. Смеются, где надо, плачут, где надо. После фильма – аплодисменты стоя.

Ко мне толпой кинулись дистрибьюторы: где, как, когда снята картина? Почему мы о ней не знаем? Продайте!

Я им объясняю, что не вправе лицензиями торговать. Обращайтесь к нашим партнерам-французам, они вложили больше денег. Приезжаю в Париж к своему продюсеру: «Слушай, аргентинцы готовы купить права на всю Латинскую Америку. Давай, продавай!» А он: «Давно проданы». Я: «Как?» А он: «Так!» Давно проданы! США перекупили лицензию, чтобы не показывать картину в Латинской Америке.

Ну и как ко всему этому относиться?

Абсолютно фантастическая история.

Вот. А почему?

Да потому, что русские мальчики поют Моцарта, а американский сержант – ну не знает он, кто такой Моцарт! Он замечательный, он совсем не хуже капитана Мокина, моего героя, которого я нежно люблю, но не слыхал он про Моцарта!..

По моей просьбе в Париже почти готовую картину показали Кевину Костнеру и его команде. В результате я получил шесть страниц убористого текста на компьютере и не поверил своим глазам… Нельзя ли, писали они, сделать американского сержанта не таким грубым? Нельзя ли, чтобы он все же знал Моцарта?.. Вот на таком уровне.

Это что, злой умысел?

Нет, это установка такая, убеждение: мы про кого угодно (и про себя) – что хотим, а про нас – не сметь! (Вспомните «Армагеддон»: русский космонавт в ушанке, пьяный…)

Но если уже вы такие свободные, то почему другим в этом праве отказываете? Я что, соотечественников пощадил? Генерала… за которого на меня ушат помоев вылили в прессе? Или героя, который поступает совсем не так, как велит присяга? Или маму его, которой на сына наплевать?

Я не собираюсь оправдываться тем, что и своих крепко приложил. Но я, поверьте, американских мальчишек, которые у меня в картине, люблю не меньше, чем русских юнкеров. Они просто другие. Не хуже и не лучше, просто другие.

Но что вы: ни-ни! Этого нельзя. (II, 35)

(2001)

Что бы ни писали о «Сибирском цирюльнике», народ идет на этот фильм уже тридцать месяцев.

Дело в том, что зритель соскучился по себе: не пьяному, не облеванному, не коррумпированному, не с проститутками, не омерзительно-брошенному, не мстящему, а по себе — по менталитету русских людей со своей историей, культурой, достоинством и так далее. (II, 36)

(2001)

Меня однажды спросили: «Вы для иностранцев сняли фильм „Сибирский цирюльник”?» Я ответил: «Да, я снял фильм для ста миллионов иностранцев, живущих в моей стране».

У меня есть мой зритель. Я этим счастлив, и это мне доказал «Сибирский цирюльник», который тридцать три месяца идет в прокате.

Такого еще просто не было.

Мне хотелось бы думать, что это связано исключительно с качеством картины. Но это не так. Люди истосковались по себе, по достоинству, по своим соотечественникам, пусть даже жившим сто лет назад, в которых, кроме ностальгии, существовало здоровое ощущение бытия, уважение к жизни в своей стране. Меня поразило, какое количество молодежи смотрело картину.

Я получал письма просто пронзительные: шестнадцатилетняя девочка, которая практически не знала советской власти, написала в письме: «Я мечтала уехать из России, но, посмотрев ваш фильм, я поняла, что у меня есть Родина».

Это серьезно. (I, 83)

(2002)

Вопрос: Не скажете, куда подевалась машина из картины «Сибирский цирюльник», которая лес рубила?

У нас была идея сделать из этой машины маленькие детские машинки. Но не сложилось. Машина была привезена в Прагу и, наверное, сгнила на пражской киностудии «Баррандов».

У нас не было средств вывезти ее оттуда. (I, 90)

(2003)

Я снимал «Сибирского цирюльника» не о том, какая Россия была, а о том, какой она должна быть.

В этом смысле картина программная.

Именно поэтому ее четыре года долбают критики, именно поэтому четыре года она не сходит с экрана. Она вошла в программу элитных военных учебных заведений. Она возбудила море эмоций.

Все это значит, что проблема – какой быть России – в настоящее время есть… (XII, 9)

(2009)

Вопрос: Когда появится долгожданный сериал «Сибирский цирюльник»? Вы обещали, что он выйдет на экраны еще четыре года назад?

Вы знаете, к сожалению, почти сразу, как только я объявил, что на телевидении выйдет сериал «Сибирский цирюльник», случилась техническая катастрофа.

Мы до сих пор и пока безуспешно пытаемся ее исправить. Будем надеяться, что у нас все получится. (XV, 41)

(2009)

Интервьюер: «Сибирский цирюльник» можно назвать качественным гламуром или это реалистичный фильм?

Нет, конечно! «Сибирский цирюльник» – не гламур!

А почему Вы так ставите вопрос: либо гламур, либо реалистичный фильм? Гламур – это определенные вкусовые приоритеты, которые лично мне претят. Мне гламур неинтересен. В «Сибирском цирюльнике» есть элемент лоска, офицерской бравады, молодечества. Там есть игра в офицерский шик. Там есть определенная температура и наслаждение от того, что ты носишь форму. От того, что ты такой!

Но это совсем не гламур. Это идеализация того времени, связанная с тем, что мы слышали о нем. (XV, 44)

«Отец», «Мама» (2003)

(2003)

Интервьюер: Смогли бы Вы снять эти фильмы двадцать лет назад?

Нет. Я думаю, что я не дозрел тогда. У меня не возникло бы такого желания, мысли поговорить с родителями и о них двадцать лет назад. Но я рад, что хоть сейчас меня Господь сподобил…

Был к тому же повод – столетие мамы и девяностолетие отца, слава богу, живого. А затем формальная необходимость снимать о них картину переросла в реальное желание узнать о них побольше самому. Все, что я знал про отца, когда стал с ним разговаривать, все это обрело совершенно невероятный эффект для меня.

Вы узнали много нового о родителях?

Не то что узнал…

Думаю, что довольно много для себя сумел сформулировать, понять, почему так, а не иначе. Очень многое из того, что связывает с матерью, не понимаешь, пока ты растешь. И только потом, со временем, ты понимаешь, кем ты стал и кем станут твои дети.

Думаю, что отец не сказал бы того, что говорил мне, любому журналисту, который бы не смог спросить того, что спрашивал я. Как, например, умещаются в одном человеке потрясающие детские стихи, детская психология с абсолютным отсутствием интереса к детям? А он сам – ребенок. И ощутить это, и рассказать мне было очень важно.

Одна журналистка мне сказала, что после просмотра фильма «Отец» по телевидению ночью бросилась звонить отцу в Киев, с которым не разговаривала двенадцать лет.

Вот это самая большая награда, если картина побуждает вспомнить о родителях… Или сравнить своих и чужих родителей, или себя сравнить. Это уже есть духовная работа.

Позвоните родителям… (I, 94)

«12» (2006) (2005)

Мы сняли часть эпизодов < «Утомленных солнцем – 2» > и готовимся продолжить съемки весной.

Пока будет идти подготовка, я надеюсь снять ремейк фильма «Двенадцать разгневанных мужчин» Сидни Люмета. Актерский состав уже подобран. Кроме меня в картине снимутся Олег Меньшиков, Валентин Гафт, Юрий Стоянов, Михаил Ефремов, Алексей Петренко, Александр Адабашьян и Сергей Гармаш.

По сюжету двенадцать присяжных должны решить судьбу другого человека, чеченца. Это попытка поговорить о сегодняшней России и выяснить, что с нами происходит.

Интервьюер: Это будет кино для проката или фестивалей? Для Вас вообще имеет значение касса фильма?

Мне, в общем-то, плевать и на фестивали, и на прокат. Я просто снимаю кино.

Касса, безусловно, имеет для меня значение. Но я тешу себя надеждой, что ее мне всегда обеспечит собственный зритель, который пока еще жив. (XV, 28)

(2006)

Это драматический детектив, я бы даже сказал, триллер, мы делаем эту картину вместе с Первым каналом, это наш совместный проект.

Главное в фильме: у каждого из этих людей есть своя правда, но правд много, а истина одна, вот поиск этой истины – основа нашей картины. (XV, 30)

(2006)

Интервьюер: Сережа Гармаш называл товарищество артистов, которые снимались в «Двенадцати разгневанных мужчинах», клубком друзей…

Да.

У них было время для репетиций, для того, чтобы коснуться друг друга руками, чтобы просто сидеть. Не его сцена, а он сидит. И возникает волшебство! Доверие друг к другу, отсутствие страха показаться некрасивым и стараться выглядеть лучше другого. Уходит зависть, уходит вся накипь, которая в сегодняшнем ритме существует. Люди должны все время ощущать то, что говорят…

Когда выходит эта картина?

Осенью, надеюсь.

Я сказал моему монтажеру, итальянцу: «У меня было все для того, чтобы снять хорошую картину. Если она не получится, то виноват будешь только ты!»

А с кем писали сценарий к этому фильму?

Есть два замечательных парня: Новотоцкий и Моисеенко. Они писали сценарий «Возвращения». Я очень долго искал людей с близким мне чувством юмора. Если ты можешь в течение рабочего дня четыре часа ржать по поводу какого-то полного бреда, накручивая его и продолжая фантазировать, – это дает ощущение братства, из которого выкристаллизовываются потом ситуации, сценарии…

Вообще, группа – это организм. И если в этот организм попадает человек, у которого другое чувство юмора или другая энергетика, то надолго он не задержится. (II, 53)

(2006)

Интервьюер: Когда планируете показать премьеру?

Думаю, выпустим картину ближе к Берлинскому фестивалю.

Рассчитываете попасть в конкурс?

Человек предполагает, а Бог располагает… Если кино получится достойное, почему не поучаствовать?

Готовы к параллелям с первоисточником Сидни Люмета?

Между нашими фильмами почти ничего общего.

Кроме названия?

Мы и его поменяем.

Сходство заключается лишь в фабуле: двенадцать присяжных должны вынести приговор, сначала они склоняются к одному решению, но все оказывается не так просто. Больше никаких совпадений в картинах нет.

Мы снимали кино не об американцах, а о нас. Думаю, что фильм нужен именно здесь и сейчас.

Накануне выборов?

Каких?

Парламентских, президентских. Вы же о Чечне рассказываете. Тема больная.

Полагаете, о ней надо вспоминать лишь перед выборами? Что за тупой журналистский бред?!

Довожу до вашего сведения, голубчик: в Чечне я провел замечательное, чудное время. Урус-Мартан или Хасавюрт для меня не абстрактные географические названия, а вполне конкретные места, в которых создавалась картина «Свой среди чужих, чужой среди своих».

Это в другой жизни было….

В какой другой?

Одна ветвь отцовского рода – выходцы из тех мест, с Северного Кавказа. Это тоже моя родина, сынок!

Тем не менее сейчас Вы предпочли снимать Чечню в Краснодарском крае.

Оформление документов на провоз оружия, которое требовалось для съемок картины, заняло бы слишком много времени, все растянулось бы еще на пару месяцев.

Значит, не соображения вашей личной безопасности явились главным аргументом против поездки в горячую точку?

Мы получили необходимые гарантии от полпреда Козака и главы Чечни Алханова. От экспедиции в республику отказались не из страха перед гипотетической угрозой, а из желания не усложнять съемочный процесс.

Но, например, премьеру фильма я намерен устроить в Чечне.

А говорите не политика.

Чем Грозный хуже той же Москвы, почему не показать там картину, рассказывающую о чеченском мальчике?

Я не выполняю ничьих заказов, а высказываю собственное отношение к конкретной проблеме…

Пока кино о последней войне, будь то поделки Александра Невзорова или картины Алексея Балабанова, сводилось к рассказу о наших героических парнях, рубящихся со злобным чеченцем. У Вас он подобреет?

Не хочу ничего заранее рассказывать, дождитесь премьеры.

Хотя бы жанр фильма определите.

Драма с элементами триллера и детектива.

Одно готов заявить определенно: я имел все – потрясающих актеров, ради съемок отказавшихся от прочих проектов (отпускал лишь на спектакли, где нет замен, да и то не более двух раз), замечательного оператора, классного камермена из Чехии, отличного звукооператора из Франции, великолепного сопродюсера, прекрасную аппаратуру.

Если картина не получится, это будет исключительно моя вина. (II, 54)

(2006)

Вопрос: Правда, что по «Двенадцати разгневанным мужчинам» Вы намерены поставить спектакль?

Правда.

Вам явно понравилась идея одной команды. В театральных «Мужчинах» актерский состав тоже будет совпадать с фильмом?

Да.

Значит, Вы сами выйдете на сцену. Представляю, какой будет лом… А у Вас есть время в театре играть?

Конечно, мы не можем играть каждый день, но тем дороже будет спектакль.

На Венецианском кинофестивале Вы будете представлять ретроспективу российского кино, а вот «Двенадцать разгневанных мужчин» в Венецию, к сожалению, не попадают…

Мы не могли успеть чисто физически. Съемки закончились в конце мая. Пройти весь постпродакшн за три месяца – значит гнать халтуру.

Когда фильм выйдет на экраны? И когда ждать спектакль?

Они параллельно должны выйти – примерно в феврале. Но я пока не зарекаюсь.

Кстати, Вы задумали антрепризный проект или будете работать на базе какого-нибудь репертуарного театра?

Нет, нет – чистая антреприза.

Вообще нам нужен большой спортзал. Например, баскетбольная площадка. Там мы и сыграем. (I, 124)

(2006)

Интервьюер: Как продвигаются дела со спектаклем «Двенадцать разгневанных мужчин»? Вы обещали и поставить, и сыграть…

Будет спектакль обязательно. Но мы хотим приурочить его аккурат к выходу картины.

Так она вроде бы должна была в феврале 2007-го выйти. Скоро совсем.

Нет, с февралем…

То есть картина могла быть готова уже сейчас. Но мы хотим выяснить, когда и каким образом ее лучше выпускать. Если мы идем с ней на какой-нибудь фестиваль, копию надо иметь за несколько дней до начала – меньше шансов, что украдут. И главное – сразу после фестиваля, как бы она там ни прошла, ее надо выпускать на экраны. Если в мае, например, она окажется в Канне, то июнь, июль – какой прокат?

Значит, откладывается до осени?

И хорошо. Меня это не беспокоит. Картина уже есть. И это – бомба.

Бомба?

Я счастлив, что именно этой картиной выхожу из семилетнего молчания. У меня накопилось что сказать… (I, 126)

(2007)

Интервьюер: …Путин? Для него кино?

Почему-то думал, ты вменяемый человек…

Да, я буду очень горд, если мою картину увидят, оценят наш президент и наше правительство, поскольку в конечном счете именно они кровно заинтересованы в улучшении жизни в стране, но для меня по-настоящему важно, чтобы картину посмотрели не только избранные, а максимальное количество людей.

Нам всем необходимо понять: человек есть не средство, а цель. Уяснить эту истину важно и сильным мира сего, и простым смертным. Пора научиться не болтать, а разговаривать, вспомнить, что в России понятие чести отстаивали ценой жизни, а стыд считался очищающим человека чувством…

Моя картина о персональной ответственности каждого за принятое им решение. Или за не принятое…

Надеюсь, люди поймут: жертвовать собою ради других чрезвычайно трудно, тем не менее это единственный путь к спасению. И речь ведь идет не о жизни или здоровье, совсем нет. Всего-то и надо: поступиться толикой привычного уюта и тепла, поделиться с близким или с дальним, а мы часто оказываемся не готовы. Это особенно актуально в наше гламурно-глянцевое время, когда основополагающим смыслом бытия стало достижение максимального комфорта.