Публичное одиночество Михалков Никита

О войне: о героизме маршалов и солдат, о танках и самолетах, жизни и смерти, вере и надежде…

Но! Воевали тридцать миллионов человек, и было на самом деле тридцать миллионов войн. У каждого была своя война – со своими воспоминаниями, запахами, страхами, неожиданностями… И Божьим промыслом в результате…

История со спасением на мине – это реальный случай?

Жизнь бывает намного богаче, невероятно страшней и прекрасней, чем любой вымысел.

Скажем, черная пехота, о которой почти никто не знает… Ведь Сталин отдал распоряжение вооружить черенками мужчин, которые оказались на оккупированной территории! Пятнадцать тысяч человек были пущены в атаку на немцев с черенками от лопат! Немцы обалдели! И объяснение было чудовищное – вы что хотите, чтобы вернувшиеся фронтовики резали тех, кто остался? Логика чудовищная… Но это правда. Каждый эпизод картины рожден из реальных событий. Я пытаюсь понять психологию людей на войне… Вот Сталинград, лютая зима – и наши солдаты выкладывают бруствер из замерзших трупов… Из убитых солдат… Строить невозможно, материала нет… И к людям уже не относятся как к людям, а просто как к охранительным заграждениям от пуль… И это не зверство, а случай, когда война становится привычкой, частью жизни, когда понятия жизни и смерти смещаются…

Кстати, о морозах. Конечно, история не терпит сослагательного наклонения, но опять же… А что, если бы в 1941-м была такая зима, как сейчас? Восемь градусов тепла. Где бы немцы остановились? Как бы они прошли? Нам помогли эти страшные, невероятные морозы…

Вы изменились после этой работы?

Когда погружаешься в этот мир, появляется иной взгляд на то, что происходило. Понять быт войны вообще трудно. Ежесекундно жить в состоянии человека, которого могут убить. Это дает совершенно иное ощущение реальной действительности сегодня…

Вы предпочтете премьеру картины 9 Мая в Москве или показ ее в Каннах?

Вопрос актуальный. Мы сейчас уточняем регламент. Кажется, у нас есть шанс: картина не должна выйти за границей. Если мы покажем ее только здесь, то, возможно, она окажется в Каннах – если ее возьмут, конечно…

Но если это не так, то просто предложим посмотреть… (I, 142)

(2010)

Интервьюер: Есть информация, что первая часть «Утомленных солнцем – 2» будет открывать или закрывать Канны, а вторую часть покажут в Венеции?

В незавершенном виде мы демонстрировали картину дирекции Каннского фестиваля. Конечно, как люди вежливые, они сказали, что фильм им понравился. Но пока не обсуждалось ни открытие, ни закрытие, ни конкурс. Сказать откровенно, мне бы было важно показать картину в Каннах. Причем дело даже не в конкурсе. В свое время с этим фестивалем было связано много надежд. Сейчас я уже к нему поостыл, и меня интересует чисто прагматическая сторона вопроса. Картина приобретена компанией Wild Bunch, которая имеет права на прокат в мире, и, конечно же, им, может быть, даже больше, чем нам, нужно, чтобы картину посмотрели в Каннах, будь это гала– или какой-то специальный показ, где фильм посмотрят журналисты, деятели кино. Надеюсь, что все случится, а уж в каком виде – не принципиально.

О Венеции я впервые слышу от Вас. Я вообще никогда не готовил картины к фестивалям, в том числе и фильм «12» – к Венецианскому фестивалю. Притом что за год до этого приезжал Марко Мюллер и просил картину, но она была не готова. На следующий год мы ее дали. Не было никогда тайного умысла подготовить картину к какому-то фестивалю. Может быть, поэтому у меня достаточно много «нечаянных радостей» и наград фестивалей.

А показать дилогию в Каннах и Венеции – было бы красиво. Но уж как Бог даст. (XV, 45)

(2010)

Интервьюер: Ваш фильм называется «Утомленные солнцем – 2». Как правило, любой сиквел – заведомый расчет на аудиторию, на ее ожидания. И огромная опасность – обмануть эти ожидания…

Те двадцатилетние, которые придут на мой новый фильм, были маленькими детьми, когда выходили «Утомленные солнцем»…

Было бы заблуждением делать картину только в расчете на тех, кто смотрел первый фильм. Мы намеренно ушли от этого. Меня возбуждало другое: во флешбэках может оказаться та же девочка из «Утомленных солнцем», которая теперь тащит раненых. Это должно эмоционально влиять на зрителя.

А сидеть, бояться, что будут сравнивать с первым фильмом…

Вы не боитесь сделать хуже?

Нет.

Страх есть всегда, но перед проектом, а не перед прошлым. Страх не найти правильного пластического языка, ошибиться в расстановке акцентов. Многие считают, что каждую картину надо снимать как последнюю, а я считаю, что как первую! Все начинаешь сначала!

А бояться – не сделать бы хуже «Механического пианино»… Снял, выпустил и пошел дальше.

Вы сделали безумно сложную, многофигурную картину. Каково было еще и играть в ней главную роль?

Страшно, конечно, было, но глаза боятся, а руки делают. Куда деваться?

Ну, например, убить комдива Котова и сделать фильм о его дочери.

В этом случае пропало бы самое главное – невероятная, пронзающая связь и любовь двух людей, отца и дочери. Была бы просто какая-то санитарка, которая вспоминает отца, но в этом случае история потеряла бы для меня интерес. Интересна-то метафизика того, что Бог их спасает, чтобы в какой-то момент объединить.

Вообще, я только в одной моей картине сам снимался по доброй воле и с удовольствием. Это был «Свой среди чужих». Я ездил верхом, мы хулиганили, все нам было по фигу. А дальше я снимался уже по необходимости: актер заболел или не смог приехать – пришлось мне. В «Утомленных солнцем» я снимался только потому, что мне была нужна Надя. Мою роль лучше меня мог бы сыграть любой хороший артист – Гостюхин, например. Но он играл бы папу, а Надя играла бы дочку, не было бы абсолютного слияния, которое невозможно симулировать. Так что я должен был сыграть Котова и здесь. Без этого не было бы движения героев друг к другу! Надя не знает, где папа, но она убеждена – он жив. В финале картины это приведет их к некоей точке…

Почему на плакате вашего фильма, который еще никто не видел, написано, что он «великий»?

Я делаю картины, а другие люди их продают. Дистрибьюторы должны зарабатывать на моем фильме и делают это так, как считают правильным. Меня даже не спрашивают.

Я бы представлял узкомедицинский интерес, если бы сидел и придумывал, как бы назвать свой фильм «великим».

Это коммерция, это не я. (I, 143)

(2010)

Интервьюер: Семнадцатого апреля в Кремле пройдет премьера первой части долгожданного продолжения «Утомленных солнцем» – «Предстояние». Первоначально планировалось приурочить это событие ко Дню Победы. Но Вы решили сдвинуть премьеру на более ранний срок.

«Предстояние» заканчивается 1941 годом – тяжелейшим в истории Великой Отечественной войны, кровавым, трагическим, когда казалось, что фашистов не победить. Поэтому и представить картину мы решили в самом начале празднования 65-летия Победы.

Сейчас, за неделю до официальной премьеры, Вы можете сказать, что довольны результатом, или подождете первой реакции зрителя?

Не могу быть недовольным по одной простой причине: в сегодняшней действительности поднять такой проект от начала до конца – это подвиг. Говорю даже не про себя, а про людей, которые не бросили, не остановились. Ведь были и такие, кто не выдерживал, сходил с дистанции.

Уверен, на «Утомленных солнцем – 2» выковалась команда, которая сегодня может снять все, что угодно, преодолевая любые условия. Мы проделали адский труд, назад даже страшно оглядываться. Такие титанические усилия не могут оказаться бесплодными. Ну не должно быть так! Не должно!

Вы все время повторяете слова «адский», «смертельно», «титанический», «ужасающий»…

Этот фильм – целая веха в моей жизни. Пройдя через эти десять лет и осознав, что все позади, я вдруг почувствовал невероятное опустошение. Кажется, что такого сложного материала мне никогда не попадалось. Мы изучили невероятное количество хроник и архивных, закрытых для широкого доступа материалов. Работали в буквальном смысле на износ, без передышки. Все – без исключения. Уставали действительно смертельно и, что называется, валились с ног. Помню, как в один из вечеров меня, безумно вымотанного, везли в машине со съемок. Захотелось пить. Взял бутылку воды, открыл – и… уснул, пока подносил бутылку к губам! Проснулся уже оттого, что весь облился…

За время съемок бюджет фильма сильно увеличился?

Да нет, не скажу. К началу съемок мы планировали бюджет в тридцать пять миллионов долларов. Но работа над третьей частью и 15-серийным сериалом еще не закончена. В такого рода проектах заранее все предусмотреть невозможно. Запланируешь съемки на девять дней, а сидишь два месяца из-за неподходящей погоды. И каждый день идет дождь, каждый день… Тут ведь очень важен «терпёж». Ни в коем случае нельзя сказать: «Ах, идет дождь – значит, не поеду!» Господь тут же наказывает. Не едешь – выходит солнце. Только успел собраться – опять дождь. Так что каждый день группа выезжала на съемки ждать просветления, и каждый день мы платили гонорары. В итоге эпизод, который называется «Рига» – рига как амбар, – обошелся в огромные деньги, хотя, в общем, того не стоит.

Думаю, картина такого масштаба, с многотысячной массовкой, техникой, таким количеством спецэффектов, съемочных дней и пленки в Штатах стоила бы миллионов сто шестьдесят, а в Европе – миллионов сто двадцать. Можно было снять и дешевле – за счет актеров, за счет их удобств. Вагончики предоставлялись один на двоих-троих, а не каждому, еду горячую – только «генералитету», а не всей группе. Но я категорически против такой экономии. Чем больше ты даешь, тем больше права имеешь спросить.

Часто приходилось спрашивать?

Ситуаций, когда невозможно было обойтись без серьезных выводов или непечатных слов, было немало. Тут ведь не приходится никого жалеть. Бывал и сам не прав. Если человек считает себя оскорбленным несправедливо и может это доказать, ты извиняешься: «Прости, видишь, ситуация какая». А если он встает в третью позицию, мол, ах так? Я ухожу! Ну и уходи! У нас ведь не богадельня, мы сами были как на фронте. А на войне как на войне.

Как-то до конца и не верится, что эта многолетняя эпопея закончилась. Ведь как говорят: «Лезешь наверх – не оборачивайся!» Иначе до конца не дойти. Поэтому и осознаешь весь масштаб содеянного только на финише. После последнего дубля с Надей и собственной фразы: «Спасибо Надежде Михалковой. Съемки «Утомленных солнцем – 2» закончились» вдруг почувствовал такую пустоту…(II, 61)

(2010)

Интервьюер: Можно раскрыть какие-то подробности завтрашней премьеры в Кремле?

Пять с лишним тысяч зрителей. В фойе установлены экраны, на которых будет демонстрироваться полуторачасовая нарезка о фильме – making of, как это делалось. Премьера назначена на семнадцать ноль-ноль, но люди начнут собираться с трех – с половины четвертого, так что у них будет возможность это увидеть. К пяти часам по московскому времени «Утомленных солнцем – 2» уже посмотрят Дальний Восток, Хабаровск, Красноярск, Новосибирск… И по мере приближения часа московской премьеры на экранах появятся прямые включения из тех городов, где зрители уже выходят из кинотеатров. Наверху, в фойе бельэтажа, будет стилизована выгородка а-ля довоенный парк культуры, со скамейками, с «Рио-Ритой»…

Что касается страны, речь идет о премьерных показах?

Конечно. Прокат везде начнется с 22 апреля.

Какой экран в Кремлевском дворце?

Тридцатиметровый, привезенный из Италии.

Специально для «Утомленных»?

Специально для Кремля, но наш фильм будет первым, показанным на новой аппаратуре. Я прошел по всем углам зала – видно и слышно вроде бы везде хорошо.

Почему все-таки ГКД? Точнее, почему 17 апреля и ГКД, а не 9 Мая и Красная площадь?

Так решил Оргкомитет по празднованию 65-летия Победы. И я думаю, правильно. Все-таки устраивать премьеру «Предстояния» в День Победы… Эта часть фильма не заканчивается победой. Картина о том, через что пришлось пройти людям в первые месяцы войны. Победа будет впереди. В общем, решили показывать в рамках празднования, но в самом начале.

Съемочная группа прибудет на премьеру в полном составе?

Надеюсь. Хочется донести до зрителя наглядно, сколько людей должны отдавать время и силы, любовь и энергию, чтобы поднять такое кино. У нас только барабан финальных титров идет более шести минут.

Какие высокие гости ожидаются?

Истеблишмент, от дипломатического корпуса поступило много заявок, приедут наши коллеги, которые участвовали в работе над картиной, из Чехии, Франции…

А первые лица?

Премьер обещал быть, если успеет вернуться со Шпицбергена.

На какую кассу для «Утомленных» Вы рассчитываете?

Я ни на какую кассу не рассчитываю. Не в том смысле, что меня это не интересует. Просто есть проекты, которые сегодня не могут гарантировать возврата денег, однако должны делаться.

«Утомленные» относятся именно к этой категории? Да. Такие картины должны выходить, иначе мы потеряем «Большой стиль» в кинематографе. В России сейчас две тысячи кинотеатров. Когда их будет пять тысяч и билет будет стоить не больше двухсот рублей, такие проекты, как наш, смогут окупаться…

Не боитесь, что «сарафанное» радио будет передавать: фильм очень тяжелый, не ходи – наплачешься…

Но я же не могу сделать начало войны другим?..

Этой картины так долго ждали – я сам ее так долго ждал, мы делали ее в общей сложности почти десять лет… Тешу себя надеждой, что это не может быть впустую. Но я не загадываю. Мне дорого, что все члены съемочной группы готовы продолжить работу со мной на таких же крупных проектах. Что актеры, звезды не разбежались после съемок, проклиная день и час нашего знакомства… Молодой оператор Опельянц поднялся на этой картине на совершенно новый уровень, а маститый композитор Артемьев написал одну из лучших партитур для кино.

Мне все это дорого.

Значит, будут и следующие проекты с той же командой – может быть, более успешные, может быть, менее. Главное – нельзя останавливать процесс большого дыхания, «Большого стиля» в русском кино…

Когда зритель встречает картину, режиссер с ней прощается. Как Вам дается разлука?

Тяжело. Чувство опустошения пока сильное…

Но ведь Вы монтируете «Утомленные солнцем – 2: Цитадель». Полтора часа уже собрано.

Конечно. И все-таки заканчивается перезапись, понесли на кодирование, и ты понимаешь: все, по звуку точно ничего нельзя изменить. И сразу начинается: вот тут можно было лучше сделать и вот тут… Конечно, эти секунды пролетят – никто не заметит, но я-то знаю.

Почему очень веселый, жизнерадостный человек в последние годы снимает такое душевно надрывное кино?

Да воевали-то тоже веселые люди. Понимаешь, мы к нагнетанию ужасов не стремились. Мы хотели снять картину изнутри, глазами тех людей – из сорок первого. А не с высоты прошедших лет: ах, как это было страшно и невыносимо. Люди жили внутри войны.

Мне важно, чтобы зритель смотрел картину, не задумываясь: тяжело – не тяжело. Где-то зажмурился, где-то заплакал, но война идет – и жизнь идет. Зато когда он выйдет из кинозала – пусть глотнет воздуха и скажет: Господи, какое счастье, что все это не сейчас и не со мной! И еще очень важно, чтобы он сказал: Господи, как же мы можем забывать этих людей?! И совсем хорошо, если шевельнется мысль: а вот те мальчишки, чьи тела заметает снегом под Москвой, они за какие ценности воевали? За те, которыми я живу? А стоят ли мои ценности таких жертв?..

За один эффект, по-моему, можно ручаться. После такого фильма с абсолютной ясностью понимаешь, насколько ничтожны твои личные проблемы. Хотя три часа назад они казались глобальными и мучительными…

Вот! Это была моя задача. Если хотя бы десять процентов зрителей испытают подобное чувство, весь наш труд был не зря. Мы потеряли иммунитет к проблемам и принимаем за великие страдания полную чушь. И только когда жизнь, не дай бог, сильно бьет человека болезнью, катастрофой, представление о масштабах приходит в норму…

Неужели надо обязательно встать на край небытия, чтобы оценить всю прелесть ежедневного бытия?

Фильм снят в поразительном фокусе, и бросается в глаза необычайно укрупненная, подробная фактура человеческой кожи…

Это называется «гиперреализм». Не связанный с натурализмом: если ты обратила внимание, у нас и кровь, и оторванные конечности, и кишки наружу – все очень деликатно, без нажима, мы нигде не упиваемся кровищей. Страх войны – он не в количестве развороченных животов! Недаром бой снят в тумане: так еще страшнее для человека. Все стреляют, кто-то куда-то бежит, двигаются танки. Их не видно, только грохот в тумане, потом пулеметная очередь, кто-то упал рядом с тобой…

Вот это, на мой взгляд, настоящее пекло войны и настоящий ад войны. Никто ничего толком не понимает, но чья-то гибель все время рядом…

Почему в «Утомленных солнцем – 2» Вы показали героя Олега Меньшикова, Митю Арсентьева – теперь уже полковника НКГБ, – окончательным ничтожеством? Это деградация, которой Арсентьев не мог избежать?

С одной стороны, да. С другой – вы еще не видели вторую часть картины. Арсентьев – человек из Достоевского. Тот, кто кричит «Бога нет!» и ждет немедленного возмездия. Он ненавидит Котова и тем не менее сам выводит его из-под расстрела. Дело в том, что Котов – его единственный реальный противник. А если у тебя есть реальный противник – ты человек. Существование Котова делает Арсентьева человеком. В остальном Митя иссушен, выжжен изнутри. Там через всю картину будет бабочка летать, которую он в финале прихлопнет…

То, о чем в фильме 1994 года говорилось: «Выпить обиду по капельке, по глоточку»?

Именно. Более того, в «Цитадели» Арсентьев даст Котову возможность себя убить. Признается ему в том, в чем признаться невозможно, и отдаст оружие. И это тоже Достоевский. Если Котов в порыве ярости и ревности выпустит в него всю обойму, то куда денется после этого? Что ждет штрафника, который застрелил полковника?..

Арсентьев – из Достоевского, а к кому восходит генезис Котова? К Толстому?

Да, пожалуй. Толстой или Шолохов.

«Утомленные солнцем – 2» – очень личное кино. Из него многое можно узнать и понять про человека Никиту Михалкова. Например, едва ли не самая страшная сцена фильма вообще с кровопролитием не связана. Это рассыпаемые с немецких самолетов дырявые ложки и бессильный вой Котова – ему легче быть убитым, чем оплеванным… Вы явно относитесь к людям, для которых унижение гораздо страшнее боли.

Так и есть. Не спорю.

А хорошее ли это качество характера? Или иначе оно называется гордыней? Может, отсюда и слоган родился «Великое кино о великой войне»?..

Когда «Иронию судьбы – 2» объявили главным кинособытием года, никого не взволновало, действительно ли это так – по профессии, по мастерству? При этом я не думаю, что слоган про «главное кинособытие» сочинял лично Тимур Бекмамбетов. За рекламу отвечают не создатели продукта, а те, кто его реализует. Но в случае с Бекмамбетовым законы рынка принимаются во внимание, а в случае с Михалковым нет, и к этим двойным стандартам я давно привык.

Компания «ЦПШ» внесла гарантию – самую крупную за всю историю постсоветского кинематографа, и мы отдали им право продавать нашу картину. Это реально лучшие на сегодня прокатчики в стране. Сказать им: «Знаете, давайте не будем, как-то это нескромно…» На их месте я бы такого режиссера просто послал: иди, скромничай дома. Ты можешь встать возле плаката и кричать, что снял дерьмо, но теперь это наша продукция, и мы будем продавать ее так, как считаем нужным…

Пускай ревнители моей нравственности и охранители моей скромности поделят слова «великое кино» на всех, кто работал над картиной. Нигде не сказано «великое кино Никиты Михалкова». В общей сложности трудилось около полутора тысяч человек. И вклад каждого неоценим. Чем больше я смотрю картину, тем очевиднее понимаю, насколько гениально она смонтирована сербом Мичо Заецем. Смотришь в лаборатории, без звука – но ты слышишь музыку пластики, понимаешь все без слов, и тебе интересно. Фантастически дирижировал оркестром Сергей Скрипка, и замечательно свел музыку Геннадий Папин. Инженером перезаписи у нас был Винсент Арнарди – один из лучших профессионалов в мире. Режиссер по звуковым спецэффектам Павел Дариули буквально высох на нашей картине, разыскивая реальный звук «юн-керса» или реальный звук «ЗИСа». Причем последний я попросил заменить, потому что мне нужно было такое басовитое урчание, угрожающе спокойное, как у большого зверя. Паша мучился, спорил, но мне необходимо было это незначительное нарушение, чтобы сохранить эмоцию. Вообще мы перелопатили гору материалов, выверяли все досконально и шли на искажение деталей только ради единства целого. Я уже не говорю про всех тех, кто организовывал производство во главе с Леонидом Верещагиным… (I, 144)

(2010)

Убежден, такой войны, как в нашей картине, еще не было на экране. Нет, пушки, танки, самолеты мы видели десятки, если не сотни раз, но тут ведь очень важен взгляд, угол зрения, под которым ты смотришь на, казалось бы, хорошо известные факты. То, что у американцев называется point of view.

Мне трудно абстрагироваться и быть беспристрастным, я вовлечен в процесс, тем не менее готов утверждать – это не ряженая война, как во многих других фильмах. С чем бы сравнить? Как сосиски из сои. По вкусу похоже на мясо, и даже запах тот же, а по факту – сплошное надувательство. У нас все по-настоящему. Ручная работа…

Картина так мне дорога, что считаю ее для себя чем-то большим, чем просто кино. Подчеркиваю: это мое личное ощущение. (II, 65)

(2010)

Как говорил Пушкин, художественное произведение живет по тем законам, по которым оно сделано. Поэтому принципиально важно понимать, что это не документальная картина. Историографы, знатоки военных действий найдут большое количество неточностей. 27 августа 1941 года не могло случиться такое, чтобы ригу сожгли за то, что жители убили двух немцев. Просто в то время еще не было партизанского движения, карательные экспедиции против мирного населения начались позже. Но мы эту правду жизни обходим, потому что нам нужно это для фильма.

Самое главное – знать, какой исторический факт обходишь. Когда идешь на отступления сознательно, ты отвечаешь за это. Ужасно, когда люди совершают ошибки просто потому, что они не удосужились вникнуть в тему, не вошли в глубину. Ведь мог этот пожар случиться позже? Мог, не в 1941-м, а, например, через два года…

Мы строили зимние окопы из мерзлой земли. Я все время думал, как это будет выглядеть – переходы, сетка, настил. Спрашиваю консультанта, который прошел войну от начала до конца: «Если вы, допустим, строите укрепления в этом поле, вгрызаетесь в эту мерзлую землю, вы используете еще какие-то подручные материалы, например, разобранный старый дом? А если бы вы попали в заброшенный пионерский лагерь, из которого, как только началась война, всех эвакуировали, вы бы раздербанили этот лагерь?» Он: «Да, конечно, все бы унесли». Поэтому мы соорудили декорацию укрепрайона из остатков пионерского лагеря. Сетки кроватные, барабан, кто-то горн принес, кто-то мячик, тумбочки, спинку от кровати. В результате получилось нечто абсолютно фантастическое…

Мы построили мост через Клязьму, который по сценарию взрывается. Но так как на съемках по нему должна была пройти пятитысячная массовка и проехать танки, пришлось строить капитально, по-настоящему, по планам, сохранившимся с 1920–1930-х годов. Люди, которые жили в Гороховце и на другой стороне Клязьмы, с удовольствием стали мостом пользоваться – на рынок по нему ходили. И когда сооружение взорвали, они написали на меня «телегу», что я уничтожил их мост. А ведь специально соорудили его заранее, чтобы он простоял год и как следует «постарел» для съемок.

То же самое было с церковью: художник Аронин сделал ее так замечательно, что, когда входишь внутрь, понять, что это декорация, невозможно. Фрески, иконы, кадила – все настоящее. Только чтобы взорвать настоящую церковь, нужна тонна тротила, да и рука бы никогда не поднялась. А эта специально была построена так, чтобы взлетала на воздух очень красиво.

Что удивительно, дачники, которые отдыхали летом в Горбатове, сказали потом, что Михалков взорвал их церковь. Причем заявили даже, что ходили в нее на службу. Но она ведь не освященная, какая служба, это же просто декорация!..

Мне кажется, самое главное, чего мы добились, – избежали «кино имени Ван Дамма». Ушли от того, что напрашивается в такого рода боях: пум-пам, пуля попала и прочее. Я предложил сделать сцену сражения абсолютно невнятной – опираясь при этом на рассказы очевидцев. Поэтому мы пустили на площадку туман, из которого доносятся взрывы, грохот, видны вспышки. Благодаря этому получилось передать сумбур войны, отсутствие логики, весь кошмар, когда люди растерянны, когда все, чему их учили, оказывается бесполезным. Мы ничего не видим, не понимаем, что происходит, но осознаем, что это очень страшно. Главная задача – сделать туман не слишком густым, чтобы танкисты смогли увидеть массовку и вовремя остановиться. Это было опасно – существовала вероятность, что они пройдут по людям…

Самой сложной и затратной была сцена с ригой. Считайте: двадцать пять – тридцать единиц техники, четыреста комплектов немецкой формы. Массовка деревни – шестьсот человек в костюмах того времени. Шесть камер, каждый день работы которых стоит денег. Рига, которая построена в центре деревни и должна сгореть, а это огромный риск пожара, малейший ветерок – и уже на расстоянии ста метров от нее стоять было бы невозможно. После этого эпизода наших немцев, хотя они и находились на расстоянии семидесяти метров от пламени, пришлось мазать смягчающей антиожоговой мазью – обгорели. И на все эти съемки у нас была заложена одна неделя. А снимали три, потому что шли дожди. Это была пытка. Мы приезжали на площадку и ждали, пока закончится дождь. Четыре дня и четыре ночи продолжался ливень, дорогу размыло совсем. Проехать могли только «Уралы» и трактора, которые размесили глину так, что после них можно было ездить только на танке. И теперь умножьте запланированный недельный бюджет втрое…

Для съемок были на заказ сшиты пять тысяч костюмов. Мало того, Сережа Стручев, наш художник по костюмам, не знал, кого именно из массовки я буду снимать, кого поставлю поближе к камере. То есть принцип «этих оденем хорошо, а остальные хрен с ними, могут быть и в своем, главное – без бандан и джинсов» не срабатывал. Все люди были полностью облачены в костюмы того времени. Скажем, сцена эвакуации мирного населения по мосту – это же чемоданы, рюкзаки, вещмешки, сумочки, котомочки. Лошади, на телегах – стулья, шкафы, пианино. Весь багаж подбирался индивидуально, в зависимости от персонажа. Только в этом случае можно снимать тем методом, который использовал я: во время атаки запускал четырех операторов с камерами, чтобы они фиксировали все, что хотели…

С мостом произошел чудовищный форс-мажор. Дело в том, что мы должны были его взорвать. Он взрывался, но упорно не хотел загораться, тогда мы решили поджечь какие-то места с помощью пакли, снять нужные сцены, а потом прибавить огня на компьютере. Впрочем, мы все равно вызвали пять пожарных машин из гороховецкой пожарной части.

Видимо, пиротехники переложили горючего, а мост стоял целый год и был сухой как порох. Он как дал! Мы стали гасить – машины неисправны. Я звоню Шойгу, говорю: «Сергей, у меня катастрофа, стоят пять пожарных машин, и ни одна не работает. У меня мост горит, а его снимать надо!» Из пяти машин мы собрали одну работающую, кинули шланг в речку, и у нас, как в Петербурге, фонтан, потому что шланг оказался дырявый. Я звоню начальнику пожарной охраны Гороховца, объясняю ситуацию, говорю: «Ну а если загорится детский дом, дом престарелых, чем тушить?» Короче говоря, у меня на одной трубке этот начальник охраны, а на другой – Шойгу, я уже с ним разговариваю и о пожарном забыл совсем. Смотрю, у меня на другом телефоне соединение. Спрашиваю: «Кто это?» Он: «Это начальник пожарной охраны Гороховца, видимо, уже бывший».

У меня был один выход – успеть снять, пока мост горит. И вот тут мастерски сработала группа. Я на одном берегу, они – на другом, работают все шесть камер. Говорю по рации оператору: «Там, я вижу, женщины стоят. Пусть они бегут к мосту, снимай там. Лошадей надо запустить, чтобы они от огня начали беситься. Пусть Стычкин бежит туда, а Андрей его догоняет».

На съемочной площадке было трое моих приятелей, которые занимаются бизнесом, они такого не видели никогда. Вот это Господь дает! Мы сымпровизировали всю сцену…

Были и другие критические моменты. Когда снимали Надю в бассейне – как она не может выбраться из-под огромного полотнища Красного Креста, которое покрывало палубу. Смотрю в монитор и понимаю, что она действительно не может найти дырку в полотне, по глазам вижу. И мы ее просто вытаскивали.

Во время атаки, когда я залезал в траншею, влажный автомат выскользнул из рук и ударил меня по лицу. Еще бы немного, и в глаз. Мы продолжаем играть, и я чувствую, что кровь течет по гриму, по этой грязи. Дюжев прямо в кадре спрашивает: «Что с тобой?» Он думал, сейчас остановим съемку, а я ему – давай, давай. Потом мне заклеили рану специальным лаком, наложили грим, грязь, и мы продолжили снимать.

Ножом, которым я снимал погоны, отхватил себе часть подушечки пальца – а это ужасно кровоточащая штука. Опять же замазали грязью, надели напальчник и поехали дальше.

Во время съемок я перевернулся на квадроцикле, очень сильно ударил ребра. Боль такая, что дышать невозможно. А завтра снимать сцену, как мы с Меньшиковым выскакиваем из воронки. Говорю ему: «Давай я не буду сидеть на самом дне, иначе просто не вылезу, лучше присяду, а потом поднимусь и побегу».

В этой сцене нужно было бежать, падать и перекатываться… И вот первый дубль не получился, второй не получился. Третий дубль: мы выскакиваем, я бегу и слышу взрыв. Падаю, и фляжка на поясе попадает мне под ребра. Перекатился и вздохнуть не могу. Я весь спирт выпил у гримеров – такая была адская боль.

К этим сценам я готовился, репетировал, бегал в полной выкладке, в сапогах. Одно дело, когда ты в кроссовках бежишь по набережной. И совсем другое: вскочил-побежал-упал-перевернулся. Особенно если ты делаешь это не в спортивном костюме, а в кованых сапогах, когда на тебе телогрейка, куртка сверху, ремень, портупея с лопаткой, автомат, пистолет, фляжка.

Был момент, когда поджигали Дюжева, и я подсказывал, как ему надо двигаться. Вся телогрейка у него была пропитана соляркой. Нужно, когда он уже запылает, спрыгнуть с танка и побежать. А я, чтобы он не достался немцам живым, должен был его убить. Так вот, ни один настоящий немецкий автомат не выстрелил столько раз, сколько нужно. Вот такая старая техника: мне пришлось после двух выстрелов просто трясти автоматом, чтобы потом уже нарисовали на компьютере вспышки и вылетали пылающие гильзы.

За долгие четыре года съемок чего только не было – мы словно прошли свою войну, а победа – она одна на всех!

Фильм снимался в Праге, под Москвой (в Алабине), под Нижним Новгородом (в Горбатове и под Павловом), в Таганроге… В общей сложности съемки длились четыре года, но в течение этого времени мы еще написали, сняли, смонтировали и выпустили картину «12». «Чистых» съемок «Утомленных солнцем – 2» было около трех лет с перерывами из-за финансирования, все-таки бюджет картины тридцать семь миллионов евро. Рекордная цифра для постсоветского кино; и я хочу отметить, что это только наши, российские деньги, это национальный проект. Того же «Сибирского цирюльника», например, финансировали Россия, Франция, Англия.

Наша картина – патриотический блокбастер… (II, 66)

(2010)

Интервьюер: Уже в первые дни проката пошла информация о том, что «Предстояние» проходит при полупустых залах. Что Вы думаете о предварительных результатах?

Значит, это кино не для всех.

У нас случайно или намеренно сбита вкусовая планка. Институт развлечений опустил эту планку до минимума. В сознании молодого человека, смотрящего телевизор, сегодня культивируются только комфорт и удовольствия. Это, на мой взгляд, лишает его иммунитета и готовности к реальной жизни.

Вы когда-нибудь смотрели «Дом – 2», «Фабрику звезд»?

Мельком…

Вы видели хотя бы одну книжку на тумбочке у участников этого проекта? Хоть одну?

Я думаю, что книжек там и не могло быть.

Почему?

А зачем они там?

Ну вот, собственно, вам и ответ. Книжка не нужна. А людям, которым не нужна книжка, им и кино это не нужно. Им нужно совсем другое. Они это и получают.

Но я не считаю, что у фильма плохие результаты. Уже во второй день проката зрителей было на сорок процентов больше, чем в первый, а в третий – на сто процентов больше. Потом было довольно ровно. (I, 146)

(2010)

Интервьюер: В Интернете в связи с выходом фильма появился шквал сообщений, что показ фильма оказался на грани срыва. Вам не кажется, что у Вас не случилось контакта со зрителем? Прокат ведь не прошел успешно?

Я прокатом никогда не занимался. Это не моя профессия. И я никогда в это дело не лезу.

Фильм – это восемь лет работы большого количества людей. Не для славы, не для денег, не для рекламы. Просто так нужно. Говорят, кино конъюнктурное, для правительства. Ну что я буду объяснять?..

Говорят, есть ветераны, которые уходили с показа.

За сорок лет они получили свое кино.

Тогда кто этот зритель, который сегодня придет на ваше кино?

Я убежден, что это будет зритель, которому будет пятнадцать, шестнадцать, двадцать восемь лет, но он придет… (II, 68)

(2010)

Недостатки в «Утомленных солнцем – 2» я вижу.

Могу ли я себя упрекнуть в том, что был в чем-то нечестен по отношению к зрителю, к актеру, ко времени? Нет, не могу. То, что я показал, это то, во что я верю, и то, что я хотел сказать.

Удалось ли мне это сказать так, чтобы это было доступно всем? Нет, не удалось. Есть вещи, которые я, может быть, переделал бы. Есть вещи, которые не получились, которые стали куцые и которые, надеюсь, я исправлю в 15-серийном варианте.

Я достаточно трезво отношусь к своей картине.

Когда со мной ведут серьезный разговор, с наслаждением готов слушать любую точку зрения. Но когда тебя со всех сторон пытаются поднять на вилы – это как червяка насаживать на крючок. Он извивается и не хочет…

Так и я. (I, 149)

(2010)

Фильм, который закрывает трилогию «Утомленные солнцем», выйдет, даст Бог, весной под День Победы. Если «Предстояние» – это метафизика разрушения, то «Цитадель» – метафизика созидания.

Меня, разумеется, поймают на слове и опять начнут полоскать, но все равно скажу: только человека с мертвой душой сможет не взволновать «Цитадель». Дело не в мастерстве режиссуры и актерской игры, а в объемности трагедии и в энергии катарсиса.

В общем, родился хороший рекламный слоган: «Ты мертвый? – «Цитадель» не для тебя!» (XV, 46a)

(2011)

Интервьюер: Ваша картина «Утомленные солнцем – 2: «Цитадель» едет в Канны…

Да, это первый случай, когда одна и та же лента, только две ее разные части <в 2010 году в Каннах было «Предстояние»> приглашается на один и тот же фестиваль. (XV, 47)

(2011)

Интервьюер: Год назад премьеру «Предстояния» устраивали в Кремлевском дворце. Почему на сей раз с «Цитаделью» все скромнее?

Тогда было шестидесятипятилетие Победы, и наша премьера вписывалась в программу празднования. Повторять год спустя то же самое? Ну не было к этому логических предпосылок. Разве что из желания эпатировать или «надуть» картину. Был разговор про ГКД – давно. Потом он заглох, а я не стал к нему возвращаться.

Непопадание «Цитадели» в Канны вас огорчило?

Мы и не претендовали. В прошлом году этого очень хотела компания Wild Bunch, у нее права на мировой прокат «Утомленных солнцем – 2». В этом году мы сразу отдали им нашу версию «Цитадели» и сказали: «Если видите в этом необходимость – посылайте в Канны, не видите – не посылайте». Единственное, на чем мы настаивали – соглашаться только на участие в конкурсе, а не просто гала-показ. Но я думаю, это «too much» для любого фестиваля. Два года подряд один и тот же режиссер, скандальная картина…

Жаль, ведь в этом году жюри возглавляет ваш друг Роберт Де Ниро…

Да ладно! И Де Ниро ничего не гарантирует. С Каннским фестивалем я столько нахлебался… (I, 152)

(2011)

Интервьюер: В «Цитадели» есть много намеков на нынешнее время. Его Вы называете «время маленьких людей»?

Правильно! Вы абсолютно точно подметили! Там еще много чего можно прочесть, если работать.

Что такое Котов и Митя? Кто они, ненавидящие друг друга и спасающие все время? Эти два антипода на самом деле два сиамских близнеца. Один другого посадил, а потом спасает. У Котова нацеленный пистолет, и Митя провоцирует его, но он его не убивает. Относиться к этому по принципу: «Михалков совсем с ума сошел, что он снимает?» – это значит не иметь опыта чтения ни Достоевского, ни Лескова, ни Чехова.

Я не снял ни одной картины, в которой нет моего личного отношения через время, о котором я говорю, к тому, что происходит в данный момент. И в этом заключается мой фирменный знак. Можно спорить с моей точкой зрения, она может быть неудобной, не нравиться, но эта точка зрения есть. Вы мне покажите сегодня картину, в которой есть точка зрения.

Посмотревшие «Цитадель» – возвращаются к «Предстоянию». Там зашифрованы все ключи к «Цитадели», там специально сделана конструкция законченных глав. Если вы обратите внимание, то каждая история начинается с прекрасного тихого дня: ни войны, ни бомбежки, но мы видим, как все рядом, как все происходит. В России православные говорят: «Кто верит в случайности – не верит в Бога». И эта череда неслучайностей прямо на глазах у зрителя превращается в катастрофу.

Сколько издевались над заключительными кадрами «Предстояния» – сиськи… Но это же документальная история. Только на самом деле мальчик выжил. Ему было девятнадцать лет, он никогда не целовался, голую женщину не видел, и, умирая, он попросил, чтобы медсестра показала ему свои сиськи, она из сострадания сделала это, а он взял да и выжил. Они, кстати, потом поженились. А наш парень так ничего и не увидел – это образ, важнейший образ. Не через двадцатитысячные массовки, а через эту девочку и мальчика, который никогда не станет мужчиной… Только эта пара в разрушенном мире! И над этим стебаться? Стыдно! Они только доказывают свою абсолютную недееспособность – ни художественную, ни человеческую.

Вы меня спросили про отношение к критике? Я абсолютно спокоен. Потому что если на этом уровне обсуждать картину, то я предам тех, с кем работал, себя самого и картину, и тех зрителей, которые относятся к этому серьезно.

Если «Цитадель» говно, то что вы мне можете предложить? «Форсаж», «Пиратов», «Ёлки»?

Я сейчас говорю не про качество, я за него отвечаю, мы восемь лет делали картину, я лично за каждый кадр отвечаю. Я говорю о масштабе, о масштабе соединения «человек – комар – мышка». Это все подвергается стёбу, но они же ничего не видят.

Почитали хотя бы Льва Толстого, которого эта тема интересовала: «Какой идиот?! С деревом разговаривает! Вместо того чтобы говорить со мной, он с деревом разговаривает». Это значит вообще не понимать художественного образа.

Да в тысячу раз интереснее с деревом разговаривать, даже с поленом, чем с тобой – дураком! (XV, 51)

«Солнечный удар» (2014) (2006)

История случайной встречи мужчины и женщины поражает своей простотой и пронзительностью. Всего чуть больше десяти страниц, но по накалу эмоций это непревзойденное произведение.

Я давно мечтал экранизировать «Солнечный удар». Но по ряду обстоятельств это не получалось, сейчас я чувствую, что все сходится. Думаю, «Солнечный удар» можно будет снять или в вынужденных паузах во время съемок «Утомленных солнцем – 2», или уже после завершения работы над дилогией.

Я очень надеюсь, что на этот раз ничто не помешает мне осуществить задуманное. (XV, 32)

(2009)

Вопрос: А не замахнуться ли Вам нынешним летом на Бунина, как собирались? Чего зря простаивать?

Этот проект я пока, что называется, вынашиваю. Спасибо, что поддерживаете мою идею. (XV, 41)

(2009)

Интервьюер: Как Вам удается совмещать в голове «Утомленных солнцем – 2» и «Солнечный удар»?

Это единственное спасение – от горечи, что все закончилось. Надо сразу затевать новую работу.

Какая стадия работы над «Ударом»?

Начитываем материал и выбираем натуру.

Здесь же вокруг Щепачихи? На Оке?

Да. У Бунина действие происходит в маленьком волжском городке. Волжский, приокский – какая разница?

Все, что снимал Михалков в последние годы, как-то не давало повода думать, что Вас способна заинтересовать камерная любовная история…

Это не любовная история. Точнее, не только она. И «камерность» здесь обманчивая. «Солнечный удар» – это история гибели русского мира…

Я шел к «Солнечному удару» тридцать пять лет. Даже переписывал рассказ Бунина от руки, чтобы понять, каким образом творится такое чудо. Обыкновенные слова, знаки препинания, русские буквы – но как это читается, в каком балансе все находится… Бунин не смог бы так написать, не пережив чего-то подобного сам. «Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет», – из-за вроде бы мимолетного ночного приключения. Это очень серьезно. Но если бы я не придумал концепцию, которая станет основой «Солнечного удара», то и сегодня не начал бы работать. Концепция, на мой взгляд, очень волнующая.

Да, помню, Вы говорили: «История гибели русского мира». А что такое в вашем понимании русский мир?

Все. Запахи, цвет заката, марево пыльное от едущих дрожек, паровозные гудки, звук падающей шишки, всплеск рыбы, звук крыльев утки, взлетающей с воды… Это может быть где угодно, рыба плещется и в Рейне тоже, но вместе с укладом – с мундирами, лаптями, запахом седельной кожи или солений на рынке… Плюс Божественная литургия, Чайковский, Шаляпин… Весь этот русский мир был затем утоплен…

Меня интересует не столько ночь, проведенная мужчиной и женщиной, сколько его день без нее. День в маленьком городке – что он видит через призму своей переполненности незнакомкой. Мир вокруг его раздражает, а на самом деле этот мир прекрасен.

То есть это будет двойной плач? Героя – по утраченной женщине, и Михалкова – по потерянной России?