Публичное одиночество Михалков Никита

Пока я президент Московского кинофестиваля, я никогда не позволю существовать ситуации, при которой в Россию будут приезжать гости за деньги!

У нас будут – Брандауэр, Роман Полански, Харви Кейтель… Много же, да.

Но ведь проблема же в чем заключается?

Вот есть звезда. Приехал он в Москву и перестал быть звездой. Сразу «все» говорят: да ну, этот Николсон, блин, приехал. Подумаешь!.. Хе-хе… Он там квасит, ему только уколоться – и все. Вот если бы к нам приехал Гир, вот это да!

Приехал Гир…

И снова начинается: «Ой, ну ты посмотри на этого…» и так далее. То есть приезжает сюда талантливый человек, и мгновенно наша пресса, обществен-н-н-ность начинают искать повод: а почему он приехал?..

Просто так представить себе, что человеку интересно побывать в России, мы уже не можем! (V, 9)

(2002)

Интервьюер: Что значит для вас ММКФ?

Тридцать лет назад Московский кинофестиваль был для меня фиестой, праздником. Это было кино, общение и никогда – работа. А сегодня – это тяжелый труд. Я бы хотел, чтобы он не был виден гостям и участникам фестиваля. Высочайший класс, когда все получается как бы само собой. И привезли, и отвезли, и обласкали, и накормили, и классная проекция, и перевод. Трудно, но к этому надо стремиться.

На сегодняшний день… суетливое желание всем понравиться, щеки надувать, что является частью нашего национального бытия, к счастью, проходит. С течением времени стало понятно, что главное для фестиваля – уровень и качество кино. А не уровень меню на фуршетах.

Почему в прошлом году в конкурсе не участвовало ни одной российской картины?

Это было абсолютно справедливо, хоть и обидно. Но мы избежали кокетливого заполнения ниши любой ценой. Сегодня в конкурсе три русских фильма. И для меня как председателя правления Союза кинематографистов и президента фестиваля это самое главное: мы не шифруем пустоту, а пытаемся двигаться вперед в довольно сложных условиях.

Какие проблемы стоят перед фестивалем?

Проблемы безопасности в связи со всем происходящим вокруг.

Приезд звезд. И дело не в том, что вот, мол, гад, не приехал, а обещал! А в том, что с их приездом всегда связано много нервотрепки: охрана, номера в гостинице, протокол, программа пребывания. Есть еще проблема субсидий. Инфляция съела почти триста пятьдесят тысяч долларов…

А на программе фестиваля похудевший бюджет скажется?

Какие-то потери, конечно, будут, но, я надеюсь, не очень заметные. Самая главная проблема, которая остро стояла три года назад, – отсутствие качественного кино. Сегодня она решена. А когда есть кино, когда есть о чем говорить, нехватка денег переживается легче. Если будут гнутые ложки на фуршете или кому-то не достанется семги, можно будет закусить чем-то другим.

То есть программа фестиваля будет безупречна?

Ну, знаете, совершенству нет предела.

Мне приходилось видеть конкурсные картины на многих фестивалях, где я был членом жюри и даже председателем, как на Сан-Себастьянском и Берлинском, и должен сказать, что уровень кино, которое приходилось смотреть, был такой, что «мама дорогая!».

Но это как раз и есть тонкость политики тех, кто занимается программами: соединение несоединимого. Создание системы, при которой какая-то картина на фоне других выглядит лучше. Можно опускаться и делать ужасающие программы, а можно, наоборот, поднимать уровень программ.

Сегодня уровень программ нашего фестиваля принципиально выше уровня, который был три года назад. (II, 40)

(2003)

С того момента, как я стал президентом Московского кинофестиваля, во мне впервые живет убеждение, что он самодостаточен.

Мне было бы очень горько и стыдно, если бы и в этом году нам было необходимо на его открытии и закрытии присутствие руководителей страны или Москвы. Если кто-нибудь из них захотел прийти – всегда рады. Но я счастлив сообщить, что на этот раз мы имели возможность не отвлекать президента страны от его более важных дел для того, чтобы поддержать фестиваль.

Хотя мы – Византия. Привыкли думать так: пришел президент на открытие – значит, хорошо относится к фестивалю и к Михалкову. Не пришел – это что-то настораживающее…

Но что бы ни говорили вокруг, я доверяю своему ощущению. Потому что для меня как для режиссера самую важную роль играет атмосфера. И если она спокойная и деловая – значит, мы научились делать свое дело…

Почему я делаю упор на то, что фестивалю сейчас уже не нужна специальная поддержка кого бы то ни было? Потому что, пока она будет нужна, мы каждый год будем бояться: придут – не придут, будет – не будет.

Интервьюер: А как Вы оцениваете конкурсную программу?

Я никогда не вмешиваюсь ни в отбор фильмов, ни в решение жюри. Принципиально хочу доверять людям, для которых это является профессией…

Есть профессиональное жюри, которое определяет победителей так, а не иначе. Это и есть главный взгляд на программу, демонстрирующий независимость фестиваля.

Как Вы считаете, наш кинофестиваль когда-нибудь сможет стать таким же престижным, как в Каннах, Берлине, Венеции?

Конечно, нас за семьдесят лет научили соревновательному рефлексу, но я не вижу в этом необходимости. Я вообще против сравнений.

Что значит – выше? Выше Каннского – в чем? В количестве блокбастеров, в богатстве, в убранстве?

Каннский фестиваль является фестивалем, дающим картинам дорогу к зрителям в Европе. Картины, показанные на Каннском кинофестивале, тем самым привлекают внимание зрителей. Уверяю вас, как только для продюсеров реально откроется российский рынок, они сразу захотят получить на Московском фестивале приз или даже просто показать картину в одной из программ. Это откроет им дорогу к ста миллионам зрителей и автоматически решит вопрос престижности фестиваля…

Сегодня Московский кинофестиваль – смотр кинематографа. Но, увы, это не единственная цель фестиваля. Он будет расти только вместе с развитием проката в России. Тогда Московский кинофестиваль будет абсолютно спокойно конкурировать по звездам, по интересу с любым фестивалем мира. Слишком уж велик рынок… (I, 97)

(2004)

На каждом фестивале существуют разные программы – есть программа официальная, внеконкурсная, есть ретроспективы, есть молодежные программы.

На Московском фестивале созданы все возможности, чтобы люди смотрели разное кино. Если говорить про звезд, про режиссеров, то в этом году приедет Кустурица, будут показаны его картины. А откроет фестиваль картина режиссера Тарантино «Убить Билла. Часть вторая». (I, 105)

(2004)

Интервьюер: Вы могли бы сказать, что у ММКФ «михалковское» лицо?

Я не могу сказать, что у Московского фестиваля мое лицо… Единственное, что могу сказать: это тот фестиваль, который меня лично начинает устраивать во всех отношениях.

Вы хотите сказать, что у него нет проблем?

Проблем у него много…

За что Вы сами могли бы упрекнуть фестиваль?

Претензий будет немало. Я думаю, что все они будут утыкаться в механизм выполнения задач, которые нам поставлены. На какие-то задачи хватает времени, и этот механизм работает, на какие-то времени не хватает, и он барахлит. На какие-то задачи нет ни возможности, ни средств, ни времени, и они если и выполняются, то не так хорошо, как хотелось бы.

Но дело абсолютно не в этом.

Сегодня фестиваль во всех своих программах собирает аудиторию, которой интересно эти программы обслуживать и в них существовать.

На фестиваль приезжал глава кинокомпании «Мирамакс» Харви Ванштейн – человек, который входит в пятерку самых влиятельных кинобизнесменов мира, и я не слышала, чтобы кто-то из наших кинематографистов с ним встречался.

Харви Ванштейн купил мою «Ургу», номинировался на «Оскар», но не получил его, а потом не купил «Утомленных солнцем», а фильм получил «Оскара». Поэтому у нас с Ванштейном сложные, но перспективные отношения.

Я с ним встречался. (I, 107)

(2004)

Интервьюер: Нынешний Московский фестиваль чем-то отличался от предыдущих?

Меня порадовало то, что на фестивале из ста пятидесяти кинолент сто три отечественные. На российские картины зритель просто «ломился», тогда как раньше все ходили главным образом на «иностранцев».

Три года в фестивальной программе нам нечего было показывать. Сегодня три главных приза – наши.

Почему Вы приглашаете гостей фестиваля после его окончания именно в Нижний Новгород?

Нижний Новгород привлекает всем – и историей, и месторасположением. В этом городе нас всегда поддерживают.

Кстати, после поездки два года назад в Макарьевский монастырь знаменитый американский актер Билли Зейн начал учить русский язык. (I, 108)

(2005)

Интервьюер: Что для Вас лично значит Московский фестиваль?

С Московским фестивалем происходит то, чего я и добивался: он стал просто кинофестивалем. Он уже ни с кем не меряется амбициями и не щелкается лбами.

В этом году должны приехать гости, журналисты, должны быть хорошие картины, плохие картины, обсуждения, круглые столы, запланированные выставки, пати, просмотры… Это и есть кинофестиваль, в результате которого мы еще на шажок придвинулись к возможности обсудить в прессе, за круглым столом по телевидению новое движение в сегодняшнем кинематографе, отечественном и зарубежном.

Когда фестиваль измеряется количеством звезд, ничего хорошего не получается. Теперь-то я понял: сколько их ни привози – все равно мало. Потому что звезда тот, кто не приехал. Когда он не приехал – он звезда, когда приехал – дерьмо собачье. И будут говорить, что либо его купили, либо Михалков с ней живет…

А теперь фестиваль существует как программа, как движение, как возможность посмотреть кино, как возможность пообщаться и еще один кирпичик заложить для устойчивости этого корабля…

И все – больше ничего не надо. (II, 48)

(2005)

Интервьюер: А Вы успеваете-то смотреть фильмы на Московском кинофестивале?

Как ни странно, успеваю, в отличие от прошлых фестивалей, когда было огромное количество проблем, связанных со всякими техническими неурядицами. Но чем дальше фестиваль двигается, тем больше возможностей смотреть кино, уже механизм срабатывает…

Я смотрю конкурсные фильмы каждый день, и мне кажется, что в этом году конкурс очень хороший. Какое у Вас ощущение?

У меня ощущение очень для меня новое, честно вам скажу.

Мы сначала беспокоились: как-то непривычно, не так много звезд, какого-то ажиотажа, помпезности вроде бы не хватает. А с другой стороны, я понял, что это очень органично.

Фестиваль растет, и если раньше кино было прикладным к тусовкам, к звездам и к этому общему буффонадному празднику, то сегодня все поменялось местами. Кино много, его надо смотреть, и нет времени на все остальное. День очень насыщен: семинары, круглые столы, русская программа, на которую народ просто ломится…

Программа конкурсная сильная, что вообще-то редко не только для Московского кинофестиваля, это вообще редкость…

Знаете, мне позвонил замечательный киновед Володя Дмитриев (серьезнейший, талантливейший человек) и говорит: «Никита, я тебя поздравляю. Это настоящий фестиваль и серьезный конкурент Берлину. Не Каннам, но Берлину». А я говорю: «Подожди, может быть, мы еще и Каннам составим конкуренцию».

Но это будет тогда, когда наш кинорынок будет настолько мощен, что звезды будут стоять в очереди, чтобы приехать, чтобы промоутировать свои картины и больше заработать. (VI, 6)

(2005)

Интервьюер: Собираетесь ли Вы оставить должность руководителя Московского кинофестиваля?

Не очень имею право ответить «да» или «нет».

Я думаю, что могу быть еще полезен фестивалю своим опытом и связями. С другой стороны, это решает Министерство культуры. Оно проводит тендер, приглашает президента – это не самоназначаемая должность.

Я не откажусь, если меня пригласят работать на фестивале, но и не расстроюсь, если этого не произойдет. (I, 120)

(2006)

Вопрос: Почему только одна российская картина участвует в конкурсе? Мы говорим о возрождении кинематографа, о несусветных его успехах…

Дело в том, что прошедший «Кинотавр» забрал все первые экраны, и в этом смысле я радуюсь тому, что была такая палитра на «Кинотавре». Мы же должны показывать картины незасвеченные.

Почему только одна?

Слава богу, что есть одна. Было время, когда ни одной не было. Аппетит приходит во время еды, да?

А если бы ваша картина, скажем, была готова, могла бы она попасть в конкурс?

Нет. Зачем мне сразу оказываться заложником того, что я являюсь президентом фестиваля?

Там же есть отборочная комиссия, и, наверное, Вы на нее не слишком влияете?

Я на нее вообще не влияю. Но я бы просил комиссию мою картину не вставлять в конкурс.

А Чен Кайге на получение приза «За вклад в мировой кинематограф» и Жерар Депардье на премию Станиславского – это ваш выбор?

Это не мой выбор. Мне предлагают, а я поддерживаю. Ведь есть такое количество людей, которые достойны быть названными, внесшими большой вклад. Я думаю, что касается Чена Кайге, то его появление в том числе связано и с развитием наших бурных отношений с Китаем. И потом – это действительно фигура. И вообще после «Урги» мне эта тема очень близка.

Кто предлагает?

Ну мы же должны считаться с тем, какая страна побеждала. Чтобы ни у кого не было явного перевеса. Потому что, вы сами знаете, последние годы награждалось большое количество потрясающих американцев. Отсюда – желание обратиться в другую сторону. Так что Чен Кайге в данный момент – идеальный вариант.

Что касается Депардье, у него большой послужной список, и он не застывший артист, он меняется, развивается. Тем более он часто приезжает в Россию – его здесь знают и любят.

Я бы очень хотел одного из «Станиславских» вручить Роберту Де Ниро – вот действительно глыба.

А что мешает?

Ничего. Он согласился давно. Просто в то время, когда идет ММКФ, он постоянно на съемках. Я думаю, на один из фестивалей мы все-таки заранее договоримся, и он приедет.

Уже довольно долгое время Вы являетесь президентом Московского фестиваля. Не собираетесь ли подыскать преемника?

С удовольствием нашел бы.

Да, по большому счету фестиваль работает уже в том режиме, в котором личное пестование не обязательно. Я думаю, он твердо стоит на ногах, и любой из тех, кто занимается кино, сейчас мог бы его возглавить.

Не может такого быть, что если уйдет Михалков, то фестиваль потеряет привлекательность?

Честолюбиво хотелось бы думать: да, потеряет. Но на самом деле – нет.

Я думаю, что фестиваль имеет свое лицо, и в данном случае я только помог его удержать и в некотором смысле реанимировать. Но сейчас уже есть механизм, который работает сам по себе. Плюс растут кинотеатры, и как только их количество перевалит за полторы тысячи, звезды сами будут приезжать, чтобы рекламировать свои фильмы.

Повторяю: как в Союзе кинематографистов, как в Фонде Культуры, так и на фестивале я за то, чтобы создать механизм, который не сможет использовать ни один сумасшедший, который случайно может стать во главе, – вот что важно. Чтобы он не дал его разрушить человеку, настроенному на разрушение.

А если президент фестиваля в мыле бегает между агентством по аренде транспорта и Шереметьево… Ну о чем разговор?!

Было такое?

Поначалу именно так и было.

Я понимаю, что несу ответственность за фестиваль. Но я знаю, что за мной стоит Москва, Лужков, который вновь сейчас обратился к фестивалю лицом. За мной стоят первоклассные отборщики, за мной стоят люди профессиональные, которые готовят потрясающие программы. Их десять – одна краше другой, скажу вам честно. «Восемь с половиной», «Кинематограф оттепели», «Азиатский экстрим» и, конечно, «Российская программа», которую я сам буду стараться смотреть обязательно… (I, 123)

(2006)

Интервьюер: Что-то Вы с лица спали?.. Я уж, грешным делом, подумал: из-за фестиваля так убиваетесь.

Никаких проблем. Все прошло по плану.

Включая отставку несостоявшегося главы жюри Михаэля Ханеке?

Был один председатель, стал другой.

Так ведь и со вторым не сложилось: Питер Гринуэй тоже сделал ММКФ ручкой.

Не велика печаль! Я из-за этого совершенно не парился. По-хорошему стоило сразу решить, что жюри уже в Москве выберет главу из своего состава. И все, тема была бы закрыта. Глупо переживать из-за тех, кто не захотел приехать.

Полагаете, хоть кого-нибудь из зрителей, битком набивавшихся в кинозалы на фестивальные просмотры, волновало: рулит жюри Ханеке или Жулавский? Уверяю, это не трогало ни одного человека, кроме журналистов, которые везде ищут скандал. На фестивале важна программа, то, что умещается между церемониями открытия и закрытия. Когда Джоди Фостер отказалась председательствовать в Каннах, там не стали рвать на себе волосы.

Почему мы обязательно должны все превращать в трагедию?

Но Фостер соскочила с подножки не за неделю до начала фестиваля, как Ханеке.

Вопрос к Михаэлю.

С ним все было оговорено заранее, месяца за три получено письменное согласие. Потом человек передумал. Видимо, так понимает этику отношений с коллегами по цеху и с окружающим миром.

Гринуэй вообще сказал: мол, фестивали – пережитки прошлого, идеологический мусор, а советский кинематограф умер вместе с СССР.

Ну и что с того? Частное мнение частного лица, с которым я категорически не согласен. Но это не повод для последующих разборок.

По-настоящему удивляет другое: иные журналисты, вроде бы пишущие о кино, этим самым кино абсолютно не интересуются. Не понимаю, почему столько внимания уделялось каким-то пустякам, не устаю этому поражаться. Председатель жюри российской критики в репортаже с фестиваля писал не о просмотренных фильмах, а о том, что ему не дали бутерброд.

Бог ты мой!

Кушать-то хочется…

Обратись в соответствующую службу ММКФ, и тебя накормят. Неужели подобной ерундой надо забивать газетные страницы? Вдруг кого-нибудь лет через сто угораздит прочесть эту писанину: что подумает о нас несчастный?

Вас так волнует мнение потомков?

А Вас, выходит, нет?

Если спрошу о причинах увольнения Кирилла Разлогова, бессменного главного отборщика фильмов ММКФ, обвините меня в разжигании нездоровых страстей?

Идет ротация специалистов. Естественный процесс.

Пока же под раздачу попал лишь глава отборочной комиссии.

Все когда-нибудь уйдут. И я перестану быть президентом ММКФ, не навечно же меня приковали к этому посту.

Вспомните, каким был фестиваль, когда его приняла наша команда: он дышал на ладан, загибался. Еще пять лет назад я попросту не успевал смотреть конкурсные фильмы, с утра до ночи занимался фестивальным бытом, решал текущие вопросы.

Сегодня махина катит сама, могу спокойно сидеть в кинозале и знакомиться с работами коллег… (II, 54)

(2009)

Ровно пятьдесят лет отделяют предстоящий 31-й Московский кинофестиваль от самого первого, и, по-моему, всем уже стало ясно, что, несмотря на все объективные сложности, к полувековому юбилею фестиваль подошел в очень хорошей форме.

За несколько последних лет мы обрели необходимую стабильность и смогли вернуть интерес простых зрителей к некоммерческому кино. (VI, 8)

(2010)

Я могу быть спокоен. Фестиваль вошел в русло естественнной жизни. Есть ощущение накатанной дорожки. Уже три года я могу просто смотреть кино, а не заниматься организационными вопросами. Я могу не тревожиться, включится свет или нет, сработает ли аппаратура. Могу быть уверен, что все звенья фестиваля работают по своей схеме. Мое дело каким-то образом все это соединять…

Сейчас в первую очередь хочется, чтобы программы, которые придуманы на нынешнем фестивале, привлекли внимание зрителей. Я тешу себя надеждой, что все-таки фестиваль – это кино. Раньше это была напряженная тусовка. Сейчас принципиально другая ситуация. Нынче много фильмов, которые люди могут смотреть в интернете, много информации, которую можно получить во Всемирной паутине. Нам в таких условиях нужно научиться предлагать людям что-то такое, чего они могут не найти, о чем могут не узнать. И объяснять, что большой экран – это не компьютер. Это другой звук, общение с теми, кто рядом. Экран – это некая акция. Так что наша главная задача – чтобы на фестивале было как можно больше разнообразных программ, что не исключает приемы, праздники и другие специальные мероприятия…

Надежда фестиваля – рынок. Он будет тогда, когда будет налажена серьезная система проката. Практически семьдесят процентов населения страны сегодня не обслуживаются кинематографом. Это надо наладить…

Мне кажется, что самое правильное, что происходит, – то, что мы нивелируемся с точки зрения кино. Мы имеем возможность отбирать как можно больше программ и их показывать. И это то же самое, что происходит в Венеции или в Каннах.

Десять лет назад наш фестиваль отличался очень пьяным лицом. Мы забывали: чем лучше вечером, тем хуже утром. Сегодня это изменилось. Тусовка, белоснежные улыбки, звук льда в стакане. Но не это главное. Важно то, что лицо нашего фестиваля стало трезвым, профессиональным, спокойным и несуетливым. (I, 148)

(2011)

Вопрос: В СМИ просачивается информация о том, что существуют трудности с организацией Московского международного кинофестиваля в этом году. В чем они заключаются и какие есть пути решения?

Слава богу, эта информация несколько преувеличена.

Трудности, конечно, всегда были и есть. Самая большая трудность в том, что каждый год приходится проходить тендер. А он проходит не всегда вовремя, и не всегда с запасом времени. Ведь подготовка фестиваля – это огромная работа. Это поездки отборочной комиссии, это договоренности с менеджерами, со звездами, это доставка копий и масса других творческих и бытовых вопросов. (Поверьте, это действительно большая работа.) И если ты не знаешь, будешь ли ты это делать или доверят кому-то другому, то могут опуститься руки. Энтузиазм, как известно, продукт скоропортящийся. Фестивальная работа должна идти круглогодично. Может быть, тендеры нужно объявлять не на один год, а на пять или хотя бы на три. В этом случае люди будут работать с большей отдачей. За более чем семь лет, как мы занимаемся фестивалем, мы проделали огромную работу. Ведь поднимали мы его из полной разрухи. Вообще реанимировать такую вещь, как фестиваль, – это все равно что растапливать второй раз домну. Но с Божьей помощью мы все-таки это сделали. И с каждым годом фестиваль становится все более и более значимым.

Из года в год мы стараемся расширять программу кинофестиваля. В этом году, например, кроме основного конкурса пройдет конкурс «Перспектива», в рамках внеконкурсной программы зрители смогут познакомиться с фильмами из цикла «Итальянское кино сегодня», «Испанская неделя», «Вокруг света», «Секс. Еда. Культура. Слава» и так далее. Впервые в этом году появится конкурс документального кино. В программе «Ретроспективы» будут показаны фильмы Вернера Херцога, Роба Нильссона, Сема Пекинпа, Хелен Миррен. Также нашим зрителям мы предложим большой выбор фильмов из специальных программ, таких, как: «Уголок короткого метра», «Сине-фантом. Альтернатива» и многих других. И конечно же, будет представлена огромная российская программа, которую можно будет увидеть, как всегда, в Доме кино.

В этом году будет показано сто восемьдесят восемь картин за девять дней, должен сказать, что посмотреть их все довольно трудно. Поэтому те, кто хочет успеть насладиться большинством представленных фильмов, спешат купить билеты. И уже сейчас билетов практически нет. Кинофестиваль – это праздник кино, и для истинных ценителей успеть достать заветный билет – настоящая радость.

Я убежден, что на Московском кинофестивале найдутся фильмы на любой вкус. Главное – следить за расписанием, чтобы не пропустить интересную для вас работу… (VII, 5)

(2011)

Я испытываю двойное чувство.

С одной стороны, чувство гордости от того, что самая мощная империя кинематографа – Голливуд – приезжает сюда, на 33-й Московский кинофестиваль, чтобы сделать мировую премьеру своей картины. Картина, которая стоила огромных денег и которая должна собрать в два-три раза больше. В этом смысле мы можем гордиться: значит, к нашему фестивалю относятся настолько серьезно, что видят в нем еще и экономическую перспективу. Перспективу бизнеса индустрии.

Но мне так хотелось, чтобы на месте «Трансформеров» была бы такая же по масштабу, по возможностям и по качеству российская картина. Дело даже не в том, что я хотел такую же картину. А такую же по интересу, по возможностям использовать новые технологии, но с внутренним русским стержнем – эмоциональным и философским.

Конечно же, для нас это большая честь и знак того, что фестиваль находится в топ-классе. (V, 26)

(2011)

Вы знаете, что сейчас идет Московский кинофестиваль, и идет он, на мой взгляд, с огромным успехом, потому что залы ломятся, причем ломятся с утра. И если четыре года, пять лет назад люди искали повода поменяться билетами на тусовку, то сейчас ищут повода поменяться билетами на фильмы.

И даже наш Клуб, который устроен специально для гостей и участников фестиваля на Красной площади в кафе «Bosco», пустует, потому что все смотрят кино… (XV, 57)

(2013)

Интервьюер: Люди, с которыми я общаюсь – как критики, так и простые зрители, – высказывают претензии к программам и, в первую очередь, главному конкурсу Московского кинофестиваля…

ММКФ – это кинофестиваль класса «А», единственный в своем роде в нашей стране. Что значит класс «А»? На подобных кинофестивалях в конкурсе могут быть показаны только премьеры, картины, которые нигде раньше не были «засвечены» – ни в прокате, ни на каком-либо другом фестивале. Чтобы сохранить уникальность кинофестиваля, нам важно сохранять и постоянно улучшать конкурсную программу. Возможно, наша работа скрыта от глаз, но мы из года в год ее ведем: ездим по миру, ищем, ведем сложнейшие переговоры с продюсерами. Важно понимать, что нашим отборщикам приходится сложнее, чем отборщикам в тех же Каннах. Мы можем выбирать ленты из того, что остается после утверждения конкурсных программ в Каннах, Венеции или Берлине.

Почему авторы и производители фильмов предпочитают те же Канны? Потому что кроме звезд, именитого жюри и Лазурного Берега там есть мощнейший кинорынок. Учитывая, что кино – это идустрия, кинорынок – это важная движущая сила. Но существующий в нашей стране кинорынок еще не является таким мощным стимулом, хотя худо-бедно – это сто двадцать миллионов потенциальных кинозрителей.

Справедливости ради нужно заметить – международные эксперты считают, что по уровню программ Московский фестиваль приближается к Берлинскому. В параллельных программах – пожалуйста, смотрите фильмы, которые уже собрали призы в Каннах, в Торонто, в Берлине. В рамках ММКФ мы пытаемся представить нашим зрителям полный расклад мирового кинематографа. В этом году мы вернули «Эйфорию» (одну из параллельных программ фестиваля). Я уже много раз говорил о том, что конкурс для ММКФ – это важная вещь, это престиж.

В этом году посмертная ретроспектива Балабанова в рамках ММКФ проходила в VIP-зале, где тридцать пять мест и билеты по полторы тысячи рублей. Это нормально?

Знаете, я был на открытии ретроспективы Балабанова в Белом зале Дома кино, и там было человек сорок. Вы же понимаете, если эту ретроспективу показать в большом зале, то эти сорок зрителей там просто потерялись бы. Я думаю, что эта ситуация была бы более унизительной для памяти Балабанова. К сожалению, так устроен наш зритель. (I, 165)

Звезды Московского международного кинофестиваля

(2002)

Со звездами на кинофестивале – это отдельное дело.

Что такое звезда?

Во-первых, у нас были по поводу звезд «такие естественно-смешные» общения в казначействе. Когда, условно говоря, вот должен к нам приехать Шварценеггер. Нужно сто тысяч долларов, чтобы он приехал. «Почему?» – «Билет, проживание». – «Так. Понятно». – «Но он приезжает не один, с ним шесть человек». – «Ну что вы, не можете взять того, кто один приедет?!»

Да можем! Только этот «тот» нам не нужен. А у того, кто нужен, условие – лететь чартером. Это его условие. И можем мы или не можем, мы должны его условие выполнять.

Мы не платим ему «живых денег» за его приезд, что на многих кинофестивалях делается, между прочим, но если он хочет жить в этом отеле, а не в другом, то мы должны это выполнять, это просто еще и закон гостеприимства.

Но вообще-то с ними, конечно, «не сахар». Потому что сегодня – да, завтра – что-то там произошло, плохое настроение…

Хотя в основном-то, как правило, жизнь портят не сами звезды, а менеджеры, которые с ними работают, агенты, которые вычисляют: выгодно это или невыгодно и что из этого можно урвать самому агенту, потому что он в прямой зависимости от того, что получает звезда, и так далее…

Так что в принципе работа с ними – это особая политика. (V, 10)

«Наш» фестиваль

(2002)

Вопрос: Какой фестиваль может стать образцом подражания для России?

Я думаю, что никакой.

Это разные фестивали, с разными задачами, с разной историей. Берлинский – самый молодой, амбициозный. Венецианский – эстетский, что всегда создавало проблемы с его содержанием. А Каннский – самый коммерческий, это главный рынок, с которого начинается прокат картин в мире.

У нас же должно быть свое лицо, я считаю. Если ты живешь в Омске и хочешь казаться человеком европейским, и пытаешься кормить своих гостей устрицами, то это наивно и может привести только к ощущению искусственности.

Наш фестиваль – часть культурной жизни страны. Мы прекратили порочную практику показывать свою страну да еще за это платить деньги. (I, 90)

Фестивальный дворец

(2002)

Еще в прошлом году было принято решение президента по подготовке документов по строительству Фестивального дворца. И место было определено в Парке имени Горького.

Но сейчас выяснилось, что на это место претендует театр «Метро». Ничего против них не имею, пусть будут они. Но рано или поздно Московскому кинофестивалю нужно будет иметь свое гнездо.

Интервьюер: Так что, решение президента уже отменено?

Никто его не отменял. Мы не потеряли еще надежду. Жаль только, что год пропал зря… (II, 40)

(2004)

Интервьюер: Что с Фестивальным дворцом для ММКФ?

Получено разрешение на его строительство на Октябрьской площади за памятником Ленину: туда переберется и Музей кино.

Моя идея (я озвучил ее перед архитектором-итальянцем) – сделать Дворец в виде огромного вокзала, напоминающего о «Прибытии поезда» братьев Люмьер. Маленькие залы для молодежного кино – это как бы вагоны. Лифты поднимаются по диагонали – как вагонеточки. Все время на стены проецируются немые фильмы. Билетёры одеты в форму кондукторов. Приглашение в зал – сигнал вокзального колокола… (I, 103)

(2005)

Интервьюер: Когда мы увидим в Москве новый Дворец кинофестивалей?

Вопрос этот принципиально решен и сверху подписан.

Очень надеюсь, что года через два – два с половиной он уже будет готов и начнет функционировать. (II, 46)

(2005)

Интервьюер: Лужков наконец твердо и клятвенно пообещал, что Дворец фестивалей в Москве появится. Знаете, для нас это кровно необходимо.

«Пушкинский» нас приютил, и дай Бог им здоровья. Кинотеатр замечательный, в центре Москвы, но и неудобств огромное количество.