Публичное одиночество Михалков Никита

Нет, он не оплакивает женщину. Он, прости меня, сыт. Удовлетворен. Легко согласился, чтобы она уехала одна. Отпустил, не хватался за поручни парохода. Нормальный мужик, офицер, получил все, что хотел… Какие вопросы? Прекрасная женщина, красавица, умница… Уехала – и слава богу! Теперь надо провести время до вечера. Ну-ка, что тут у нас?.. И вдруг выяснилось, что день никак не заполняется. Но плача никакого нет. Он заплакал, как пишет Бунин, во сне пьяными слезами, но – бог его знает, отчего.

А вот когда их будут топить…

Белых офицеров? Все понятно.

Поверь, что понятно не все… (I, 140)

(2010)

Интервьюер: После «Утомленных солнцем – 2» Вы хотите экранизировать рассказ Бунина «Солнечный удар» о мимолетной любви поручика и прекрасной незнакомки.

Я эту идею много лет вынашивал. И только благодаря моим обрамлениям этого рассказа…

Но нет, я не могу рассказать… Еще рано.

Так Вы же где-то проговорились о своей идее. Поручик станет белым офицером. И погибая где-то там же, на Волге, вспомнит тот солнечный день и ту женщину…

Ну тогда скажу.

Да, это будет фильм о гибели русского мира как такового! С базарами, экипажами, половыми, кучерами, пыльными дорогами, колокольным звоном, солнечным светом. Этот русский мир раздражал многих пылью, тупостью, мухами. А потом он исчез, и возникла пауза, которую заполнили сначала шакалы, а потом мыши.

Удивительное дело: бунинский рассказ называется «Солнечный удар», но начинается он летней ночью, а не днем.

Да, солнечный день наступит уже после той их ночи. Солнечный день! Это как последняя вспышка, осветившая ту жизнь. А потом все надолго погрузится во мрак.

Это фильм непростой, тонкий, весь на полутонах. Нужно будет много импровизировать… В «Солнечном ударе» должны быть импровизационные характеры. Там такой подход будет в идеале: два неизвестных актера в главных ролях и ярчайшие звезды в эпизодах. В «Утомленных солнцем – 2» тоже, в общем-то, так было. Алексей Петренко – роль на несколько минут, Валентин Гафт – на сорок секунд.

А кто же будет в главных ролях в «Солнечном ударе»?

В женской роли – уже есть одна кандидатура. Никому не известная актриса… в кино неизвестная. Это может быть очень правильный выбор – в точку! А вот с мужчиной… Пока не знаю. Тут есть два подхода. Либо совсем неизвестный актер из провинции, либо голливудская звезда: Ди Каприо, Брэд Питт. Но чтобы играли обязательно на русском языке. Не уверен, что названных актеров или других звезд того же уровня может заинтересовать этот проект. Но, с другой стороны, в Голливуде среди актеров молодого, среднего поколения много людей, которые чего-то хотят, что-то ищут. Если идея понравится, они и в артхаусном кино снимаются за небольшие деньги.

В общем, еще не знаю, посмотрим… (II, 67)

(2010)

Я шел к «Солнечному удару» тридцать семь лет.

В великой русской литературе нет вещи столь тонкой и наполненной чувственностью. Одиннадцать раз переписывал этот рассказ от руки! Казалось, уже должен был знать, какое слово в предложении будет следующим – и все равно оно было другим, тем, которое полностью меняло энергетику.

Поймите, снять эротическую сцену нетрудно – для этого надо иметь двух незастенчивых актеров. Я же придумал этой истории другое обрамление. Про гибель русского мира. Не пугайтесь, там не будет танков!

Гурзуф, Севастополь 1920-х годов. Советская власть пообещала белым офицерам подарить жизнь и свободу в обмен на погоны. Обманула. Среди этих обманутых – наш поручик. Он проживает один день после дивной ночи с незнакомой женщиной. От вчерашней влюбленности – к страстной ночи, к этому усталому утру, удовлетворению и облегчению оттого, что женщина уезжает, – к невероятному опустошению…

И оказывается, что этот знойный пыльный день – с раздражающими мухами, комарами, чьей-то свадьбой, водкой, окажется на краю пропасти самым счастливым… (I, 149)

(2013)

Интервьюер: Рассказ Бунина «Солнечный удар» Вы хотели перевести на язык кино уже давно, но решились на экранизацию произведения лишь через три десятка лет, соединив его со страшной повестью «Окаянные дни». Это фильм о бунинских «окаянных днях»?

Это соединение вроде бы несовместимых вещей, и кажется, будто они написаны разными людьми. «Солнечный удар» – потрясающая, лирическая, чувственная история о любви, а второе произведение показывает оскорбленное человеческое чувство. Но мне важно было объединить воспоминания того, кто вынужденно покидает Россию в 1920-х годах, с той ночью, которую он провел за двенадцать лет до этого. Кинолента должна ответить на главный вопрос: кто виноват и почему так произошло? Главный герой задает себе и окружающим этот вопрос. Вывод, на мой взгляд, справедливый: вина лежит на всех.

Ведь большевики не с Марса прилетели – это была история, своими руками созданная. И это очень важно, потому что мы сегодняшнюю жизнь и историю тоже делаем своими руками. Так что моя картина нынче очень актуальна.

При подготовке фильма, чем больше я погружался в исторический материал, тем мне становилось страшнее. В СССР ругали белых, после смены советской власти стали, наоборот, ругать красных. Первый вариант сценария был очень жесткий, но потом подумал: зачем пугать людей? И отказался от этого. Я хочу напомнить о том страшном времени, но нужно не показывать физиологическую кровь и насилие, а понять, как это могло случиться, и не допустить окаянные дни в наше время. А их еще нет, кровь же не льется.

В Одессе Вы снимаете массовые сцены…

После «Сибирского цирюльника» и «Утомленных солнцем» мне интересен масштаб и массовые съемки. У нас был подробнейший отбор. Если вы посмотрите на лица, которые у нас снимаются в массовых сценах, любой из них может выйти на крупный план, потому что это лицо того времени, лицо с историей. Я просто поражен, как в массовой сцене четыреста человек профессионально и спокойно работают. Обычно, когда много людей, получается такая серая масса, но не в этом случае. Любого одессита могут снимать на первом плане, каждый знает, что ему нужно делать, как себя вести.

В вашем кино снимаются неизвестные актеры. Почему?

Мне интереснее создавать героев, нежели использовать уже готовый образ известных актеров. Я специально отказался от всех знаменитостей, претендовавших на главные роли. Конечно, это большой риск, но мне это интересно. Сам в кадре тоже не появлюсь.

Как думаете, удастся ли вернуть вложенные в фильм денежные средства?

Бюджет отбивать невозможно, это может только такой фильм, как «Гитлер, капут!», и разные картины, которые стоят дешево во всех смыслах.

Я снимаю не потому, что это выгодно, модно или на потребу какому-то начальству, – снимаю то, что мне действительно кажется важным. Надеюсь, у меня еще есть мой зритель, который чувствует, что я хочу. Мне жаль, что картины, которые, на мой взгляд, могут быть поводом для обсуждения, не могут собрать тех денег, которые собирали подобные фильмы двадцать-тридцать лет назад. (I, 169)

(2013)

У нас сейчас идет монтаж. Мы делаем художественный фильм, и еще будет сериальный вариант – четыре серии… (XV, 80)

КИНОПРОБЫ (1984)

Я вот, например, не люблю кинопробы.

Кинопроба в том виде, как она существует, – очень унизительный для артиста процесс. Он вынужден демонстрировать результат, не имея толчка к нему. Думаю, что проба приносит моральный ущерб неутвержденному артисту. Потом он смотрит фильм и видит, что утвержденный-то не очень уж хорошо и играет, видит нечто среднеарифметическое, которое выгодно режиссеру.

Процесс кинопроб нужно тратить на разминку роли, на репетиции. Свести партнеров, поговорить, попробовать грим. Артист, знающий, что он утвержден, по-другому себя чувствует. Он не защищается, а ведь у каждого ранимого, чувствительного человека есть своя система обороны. Для того чтобы разрушить эту систему, нужно время. И даже если актер с первой репетиции «попал» в роль, я думаю, что два месяца репетиций могут привести его к тому же результату, но с иным накоплением, на ином уровне.(1, 19)

(1984)

Для меня кинопроба необходима только как эскиз, который я хочу предварительно сделать с тем или иным актером. Режиссер должен знать главных исполнителей до написания сценария. А то у нас теперь запустят сценарий или пьесу «Гамлет», а потом начинают искать Гамлета.

Я до такого режиссерского самомнения пока еще не дожил… (II, 7)

КИНОТЕАТРЫ

(1999)

Я вчера был у премьер-министра Степашина.

Я поставил такой вопрос (мне кажется, он абсолютно правомочен). Мы имеем возможность сделать Dolby Stereo Surround у себя в стране, с хорошей аппаратурой. Да, наверное, меньше у нас опыта, чем у англичан, немцев и даже чехов. Но мы ее делаем, производим, и она на сегодняшний день показывает достаточно хороший результат. Но почему же нам не подумать о том, чтобы кинотеатры, которые будут пользовать эту аппаратуру (а она почти в три раза дешевле, чем западная), не получали определенные льготы для того, чтобы было им выгодно использовать нашу отечественную аппаратуру. И тем самым создавать рабочие места в киноотрасли, поднимать прокат и так далее.

Я получил на это добро у премьер-министра. (VI, 3)

(2002)

Сегодня каждый день в стране возникают десятки кинотеатров… Сегодня, на мой взгляд, растет кинорынок. Вы подумайте – ведь это минимум сто миллионов зрителей. Для дистрибьюторов – это огромный рынок. Я убежден, что американцы готовы вкладывать деньги в производство кинотеатров, в их строительство, но вкладывать деньги в производство нашего кино им нет смысла.

Поэтому для меня сегодня совершенно очевидно, что чем больше будет кинотеатров, тем более настоятельно мы будем должны заниматься нашим производством. (V, 10)

(2003)

Россия сама по себе является таким выгодным рынком, с которым может сравниться только китайский или индийский. Но этот рынок заработает только тогда, когда у людей будет возможность посмотреть ту или иную картину в новых технологиях.

Из тысячи семисот кинотеатров, которые сегодня есть в России, только триста обладают современным оборудованием. Полтора года назад их было семьдесят. То есть темпы роста огромны. (I, 97)

КИНОФЕСТИВАЛИ

(2000)

Интервьюер: Любите ли Вы фестивали? Что интереснее: участвовать или быть зрителем?

Все зависит от периода жизни.

Скажем, в юности особенно заманчивой виделась околофестивальная жизнь. Заветным местом для всех был пресс-бар. Существование слишком многих официальных табу компенсировалось ночной жизнью, которая давала уникальную возможность общаться, выпивать, закусывать, танцевать и так далее. К пяти утра в пресс-баре оставались одни советские люди, потому что граждане свободных стран к этому времени шли спать.

Сильным потрясением была феерическая победа на Московском фестивале фильма «8 » Федерико Феллини. Это было неожиданностью для всех и принесло надежды на перемены. Но они оказались тщетными, ничего в результате не переменилось.

Так было по молодости.

Потом, когда я стал ездить на фестивали со своими картинами, узнал все: и волнение, и нервотрепку, и сравнение своих картин с другими – до тех пор, пока не увидел, что не все так просто. Порой не лучший фильм получает Гран-при, и не лучшая актриса, и не лучший актер.

Многое зависит от того, кто руководит фестивалем. Приведу пример. В

Италии на фестивале, куда меня пригласили, один из призов получил наш отечественный фильм, который никто не видел. Я попросил, чтобы приз дали, потому что меня замучил режиссер этого фильма. А ленту потеряли на таможне. И даже материалов по ней не было. На моих глазах написали на дощечке «За гуманное отношение к детям» (фильм был о детях).

На самом деле фестивали, к сожалению, это не только киносмотры, но еще и политика. В советское время надо было раздать «всем сестрам по серьгам»: не обидеть и наших монгольских друзей, и весь социалистический лагерь. Такие премии выдавались скорее ЦК КПСС, а не жюри.

Потом, будучи председателем жюри в Берлине, да и в Сан-Себастьяне, первое, что я пытался сделать, – это судить кино по кино, а не по тому, что выгодно в настоящий момент для дирекции фестиваля.

К какому фестивалю Вы испытываете наиболее теплое отношение?

Конечно, к Московскому. Независимо от того, когда он проходил, все равно – это дома, на Родине, и именно с этим у меня связано ощущение праздника.

Каннский фестиваль нельзя назвать праздником в прямом смысле этого слова. Канны – это чопорность, церемонии, приемы, на которых люди больше решают свои дела, чем веселятся, короче говоря, это индустрия, при всем уважении, разумеется.

Фестиваль в его исконном значении – это праздник, фиеста. Московский фестиваль я люблю еще с юности, все-таки ему сорок три года. Тогда жизнь делилась на год, когда он был, и на год, когда его не было. Уже с зимы начинались интриги: как попасть, кто аккредитует, пустят или не пустят, гость ты или участник.

Фестивали, на которых легко, это, как правило, совсем маленькие – в Гётеборге или где-нибудь в Джиффони в Италии. Они не слишком известны, но именно тем и хороши – благодаря своей кулуарности и отсутствию жесткой обязаловки они сохраняют атмосферу праздника.

Есть несколько подобных фестивалей, о которых у меня сохранились нежные воспоминания. Но если говорить о самом любимом, то, повторю еще раз, это, конечно, Московский.

Скажите, каким Вам видится идеальный фестиваль?

Это фестиваль, на котором человеческий фактор играл бы основную роль. Мне бы хотелось, чтобы он сочетал в себе расслабленность, с одной стороны, и с другой – абсолютную четкость в программе и информационную выверенность. Удобство посмотреть то, что ты хочешь. Возможность точно знать расписание показов, уверенность в том, что тебя туда обязательно доставят.

Фестиваль – это праздник для участников и тяжелейшая работа для организаторов. Плюс большая ответственность. Но напряжение и усилия должны оставаться за кулисами.

В качестве примера приведу случай, произошедший с Лино Вентура на одном из Московских кинофестивалей. Было безумно стыдно, когда Лино Вентура не выпустили из номера гостиницы, потому что он не заплатил за ночной разговор с Италией, и бабушка в фартуке и халате закрывала грудью дверь, чтобы он, не дай бог, не сбежал.

В каком фестивале Вы впервые участвовали как режиссер?

Я участвовал в фестивале в Дели с картиной «Свой среди чужих, чужой среди своих». Это были времена, когда мы все зависели от суточных, квартирных, от того, то накормит. И главное было – не опоздать на обед и не пропустить автобус. Все это было абсолютным безумием. И страшным унижением для соотечественников за границей. Самым ярким впечатлением было рукопожатие Индиры Ганди. К тому же бесконечные приемы и индийская еда сваливали с ног.

Из фестивалей, которые неожиданно и сильно остались в памяти, назову Сан-Себастьянский, где я получил «Золотую раковину». В Сан-Себастьяне в баре ко мне подошли Малкольм Макдауэл и Франко Неро, которые были в жюри, и спросили: «Вы русский?» – «Русский». – «Вот эта картина ваша?» – «Моя». Все. Поздравили и ушли…

Только потом я узнал, что они устроили настоящую битву за мой фильм. К ним прислушались.

А «Золотая раковина» была для меня полной неожиданностью.

В день закрытия фестиваля, ничего не подозревая, я бегал по набережной и вдруг с изумлением увидел, что за мной гонятся журналисты с камерами. Я – от них, они – за мной. Лишь подбегая к отелю, я узнал, что «Золотая раковина» присуждена русскому фильму. (II, 32)

(2004)

Фестиваль – это замечательное дело, если, конечно, не превращается в синекуру для толстосумов, которые приезжают «взъерошить бабки».

И «Кинотавр» – это замечательное дело.

Очень правильная идея фестиваля в Выборге, во Владивостоке. Николай Бурляев – в Иркутск поехал.

Вообще фестивали нельзя стаскивать в Москву. Ребята, ездите по стране, хоть посмотрите, ёлки-палки, где вы живете…

Но все это правильно и полезно в том случае, когда фестиваль – это прежде всего рабочее мероприятие, а не ленивая тусовка, когда на третий день перестают смотреть кино. На фестиваль надо приезжать, чтобы вкалывать. Я пять раз был в конкурсе Канна, и никогда минуты свободной не было – по шестнадцать интервью в день… (I, 106)

Берлинский кинофестиваль

(2002)

Берлинский кинофестиваль – самый молодой, амбициозный… Я был на Берлинском кинофестивале, оделся как подобает – бабочка, смокинг… И чувствовал себя там официантом! Не поверите, я там единственный в смокинге был, пришлось даже идти переодеваться. Люди были кто во что одеты: кто в драные джинсы, кто еще во что-то! (I, 90)

«Евразия»

(1998)

Интервьюер: Какое значение Вы придаете фестивалю «Евразия»? Я возлагаю на него огромные надежды.

Он может дать возможность договаривать то, что не могут сказать открыто друг другу политики. Несмотря на то, что почти все кинематографисты вышли из ВГИКа, кино Казахстана, Узбекистана, Армении, Грузии и других республик всегда имело свое лицо.

Мне жаль, что в последние годы мы не знали, что происходит за пределами московского Дома кино. (I, 74)

Ереванский кинофестиваль «Золотой абрикос»

(2005)

Что мне понравилось в Ереване, так это атмосфера, внутренний такт людей, даже тогда, когда они толкают тебя, требуя автограф…

В Ереване я почувствовал доброжелательность даже не ко мне лично, а к своим. Вот порой чего мы лишены в нашей стране…

На ММКФ второй год подряд главный приз получает русская картина. И начинается: «Мы возвращаемся к временам Черненко». Ёлки-моталки! Международное жюри единогласно присудило твоей Родине приз! Радуйся, собака!

Фестиваль – это что, общежитие, что ли, где полы надо мыть по очереди? Сегодня пятая комната, завтра шестая… Я бы посоветовал всем, и фестивалям в частности, по возможности опираться на свое, нежели делать так, как другие.

Это всегда лучше. (I, 118)

Каннский кинофестиваль (1994)

Меня уже обжигало солнце Каннского кинофестиваля 1987 года. И я закален, ибо тогда мы тоже были близки к «Золотой пальмовой ветви».

Ныне моя картина <«Утомленные солнцем»> получила Гран-при жюри. Многие режиссеры мечтают о такой награде. И когда меня спрашивают, как я оцениваю это решение, то я отвечаю, что никогда не снимал кино для премий.

Что касается «Золотой пальмовой ветви», то она нормально продана за среднюю картину «Индокитай» с Катрин Денёв в главной роли, которая получила «Оскара». Так всегда бывает: одна несправедливость рождает другую. А расплачиваться приходится многим. Можно ведь продавать товар, а можно душу.

Победила ведь не картина. Победила страна – Америка. А у нас нет страны. У нас – территория.

И, вероятно, этим можно объяснить тот факт, что отечественная пресса, представленная на фестивале, не изъявила желания хотя бы высказать ощущения радости, что победил «свой». Неужели кому-то будет приятнее, если я получу Гран-при или «Пальмовую ветвь» в качестве иностранного режиссера?

Поверьте, во мне говорит не амбициозность. Дело ведь не в моей картине. Ведь очень показательно все распределение наград. Для меня, во всяком случае, абсолютно непонятно присуждение премии за лучшую женскую роль. Фильм Кшиштофа Кесьлевского – один из лучших – просто не упомянут.

Могу сказать, что для меня Каннский фестиваль умер.

Он дискредитировал себя, ибо стал послушной политической игрушкой, монстром. Поэтому я буду дальше продолжать снимать кино и почту за особую гордость в дальнейшем не отвечать на приглашение этого фестиваля. Пусть его уровень продолжает падать, но уже без меня. (I, 61)

(1994)

Насколько мне известно, было предложение поделить «Пальмовую ветвь», которое, кажется, исходило от Клинта Иствуда. На что Катрин Денёв, получившая «Оскара» за посредственный «Индокитай», сказала, что нет, делить не будем, хотя «Пальмовая ветвь» в прошлом неоднократно была разделена…

Вы понимаете, самое оскорбительное заключается не в том, что не дали мне, а в том, что в выборе между двумя странами предпочли не твою страну.

Вот точная формулировка.

Но эта реакция для меня нетипична – обычно я следую тому, чему меня с детства учила мать: всегда брать чуть-чуть меньше того, на что имеешь право… (I, 65)

(2004)

Интервьюер: В этом году итоги Каннского фестиваля тривиальными не назовешь. Но, с другой стороны, более убедительную демонстрацию осуждения кинематографическим сообществом войны в Ираке даже трудно себе представить.

Кинематографическое сообщество, я убежден, осуждает войну в Ираке, но это не повод использовать для этого Каннский фестиваль – самый престижный смотр мирового кино. Это абсолютно политическое решение, которое оскорбило кинематографистов, и не только тех, кто участвовал в конкурсе…

Понимаете, Мур – это такой храбрый, порядочный, цельный человек, для которого война в Ираке стала откровением.

Но разве раньше не было понятно, что девяносто процентов американцев не знают, где Ирак находится? А когда бомбили Косово, они серьезно хотели убедить мир, что защищают албанцев?

Фильм Мура – это не более чем хороший репортаж, как, скажем, у нашего Аркадия Мамонтова. Это чистая публицистика, здесь нет создания образа, особого мира, которое и отличает художественное произведение от стенной газеты. Я считаю это дискредитацией фестиваля.

А как вручалась премия… Никогда они не принимали так ни Бергмана, ни Феллини. Я испытал чувство неловкости и несправедливости. Если бы эта картина получила специальный приз жюри или даже дали еще одну «Пальмовую ветвь», но не бросили к ногам политического решения престиж Каннского фестиваля, я бы это понял.

А так – понять не могу. (I, 106)

(2005)

Интервьюер: Но была все-таки обида в Каннах? Вы даже заявляли тогда, что ноги вашей больше не будет на этом фестивале…

Там было другое.

Было глубокое разочарование оттого, что Жиль Жакоб <директор Каннского фестиваля> за два дня до окончания фестиваля сказал, что

«Пальмовую ветвь» дадут «Утомленным солнцем». Я расслабился – и получил в солнечное сплетение.

Это было неожиданно. Это была простая человеческая обида, ощущение несправедливости.

Зачем тогда даете надежду?!

Хотя тоже глупость, что значит – давайте или не давайте… Чего ты сам себя этими надеждами тешишь?

Я люблю Тарантино, но тогда его стилистика показалась мне формальной. Я считал, что картина Кесьлевского «Три цвета: «Красный» более глубокая и серьезная.

Это потом я понял, что Тарантино – это такой летящий поэт, который все время тебе подмигивает: а вот я могу так и вот этак. Он искрится как бижутерия на костюме клоуна, и в этом его свежесть и абсолютная отвязка от любых канонов. (II, 48)

(2010)

Интервьюер: Есть ли у Вас какие-то прогнозы по поводу того, как примут фильм < «Утомленные солнцем – 2» > в Каннах?

Никаких прогнозов…

Говорят, что Вы приложили некоторые лоббистские усилия, чтобы именно ваш фильм представлял там Россию. Это правда?

Если считать лоббистскими возможностями, что во Франции меня знают лучше, чем кого бы то ни было из наших режиссеров, то это может быть правдой. Но специально я, разумеется, ничего не делал. Во Франции с успехом прошла ретроспектива моих картин, состоялась премьера «12», я читал мастер-класс при полном зале. И если после всего этого выходит новая картина этого режиссера и ее берут в Канны… Ну, как говорится, полжизни работаешь на имя, полжизни имя работает на тебя.

А все эти разговоры – я и «Оскар» себе как-то там пролоббировал, и венецианский «Лев» не настоящий, а так, херня какая-то, вынесли, дали, чтобы не вонял, – меня это все мало волнует.

Я переформулирую вопрос: считаете ли Вы, что из всех наших фильмов, снятых за отчетный период, именно у вашего самые большие шансы победить?

Я вообще никогда в жизни не думал о том, какое на кого может произвести впечатление моя картина.

Считаю ли я, что наша картина самая достойная? Избави бог. Но мне кажется, что в ту политическую и художественную программу, которая выставляется на этом конкретном фестивале, мой фильм может вписаться вполне естественно. (II, 62)

(2010)

Интервьюер: Много говорится о том, будет ли ваш фильм на Каннском кинофестивале.

Я не знаю.

Директору фестиваля его показали, а там – как он решит… И для меня не имеет никакого значения, буду ли я в основной программе или вне конкурса. Главное – чтобы показали. Это очень помогает в дистрибуции фильма. То есть к Каннскому фестивалю я отношусь очень прагматично. И никаких иллюзий по поводу призов не имею. Я все это уже пережил.

Да, в 1994 году Вам помешал Тарантино. Его «Криминальное чтиво» тогда всех очаровало, и «Золотую пальмовую ветвь» отдали ему, Вам – только Гран-при…

Зато он с «Чтивом» «Оскар» не взял, а я с «Утомленными солнцем» взял! (II, 67)

(2010)

Интервьюер: Так что все-таки произошло в Каннах? Действительно олимпийский принцип работает «важна не победа, а важно участие»? Что случилось на самом деле?

Послушайте (вот информация с одного из сайтов): «Михалков ничего в Каннах не получит, – сказала мне в самом начале фестиваля французская журналистка. – Не только потому, что фильм явно слабый, но и потому, что вы (оппоненты Михалкова) сделали все для того, чтобы мы поняли – дать ему награду, значит, поддержать тоталитарные тенденции в России, а для Канн это невозможно».

Ну, братцы, это вообще называется политический донос.

А когда вышедший торжественно из Союза кинематографистов России великий Отар Иоселиани, который тридцать лет живет за границей и к Союзу кинематографистов имеет отношение такое же, как я к юриспруденции в Китае, пишет письмо на Каннский фестиваль, в дирекцию Каннского фестиваля, с требованием вынуть из программы картину Михалкова и в крайнем случае, если это невозможно, для того, чтобы «удержать лицо», они должны взять его картину в конкурс тоже.

Ну, ребята, это как вообще называется? Это что за рынок вообще? О чем разговор идет? И вот на этом уровне вы хотите строить кинематограф, судить его и разговаривать с людьми?

Не получится. (VI, 9)

(2010)

Но бог с ним…

Важно другое. Когда русская картина появляется в конкурсе Каннского кинофестиваля, где из двухсот сорока восьми картин выбираются семнадцать, и среди них фильм от России – как бы вы лично ко мне ни относились, это все-таки, ребята, наша родина. Просто из приличия, что ли, надо не только агрессию проявлять…

Но, к сожалению, этого не случилось и на Запад отсюда была дана информация о том, что фильм – просталинский. А там уже абсолютно не важно, так это или не так. Это как бацилла, разбираться не будут.

Правда, один французский журналист после просмотра сказал мне: «Если это просталинский фильм – то я готов стать сталинистом»… (I, 149)

«Кинотавр»

(1995)

Все эти «кинотавры»… это обыкновенное играние в кого-то.

Как в Каннах – лестница, как в Венеции – лагуна. Это все играние во что-то такое, о чем мы слышали или видели. И это кажется устроителям той самой загадочной, прекрасной, свободной и счастливой жизнью.

Но это – другая жизнь.

Та жизнь, в которую играют Канны или Венеция, она изнутри соткана, она не возникла ниоткуда…

Пошлость… вот что происходит на наших кинофестивалях.

Конечно, ритуал некий должен существовать всегда, но устраивать фестивали в стране, где нет кино?! Это не кинофестивали. Их не может быть там, где губится кино, и коллеги мои снимают все, что угодно, только чтобы не быть похожими ни на кого, это опять же… пошлость.

Это все равно, что завтра в городе Мышкине на площади мы увидим корриду… (V, 3)

(2004)

Вопрос: Вот «Кинотавр» в Сочи – явление чисто наше, российское, – отмечает 15-летие, и говорят, что он закрывается. Он имеет право на существование?

Я думаю, конечно.

В принципе «Кинотавр» – замечательное дело. Если там правильно создан механизм, кто бы им ни руководил, все будет нормально. Мне кажется, самое главное, чтобы его не превращали в некую спекулятивную игру. (I, 105)

Пекинский кинофестиваль (2013)

Недавно я был в Китае на Третьем Международном Пекинском кинофестивале, куда меня пригласили в качестве председателя жюри. Нас было шесть человек, шесть мужчин, чему я был очень рад. Потому что уверен, что именно шесть мужчин могли так быстро договориться и быть объективными, и скорыми, и честными. (Мне доводилось бывать в жюри, когда там были женщины, и тут начиналось такое… Сразу же возникали проблемы.) Во всяком случае, все решения были приняты нами очень спокойно и искренне, со спорами какими-то, но без всякого давления друг на друга или со стороны китайских наших хозяев.

Посмотреть за несколько дней пятнадцать картин – трудно. Я сначала менжевался – ехать, не ехать – зная, что это за работа… И думал, честно говоря, когда шел смотреть первую картину: ну вот, надо сцепить зубы, надо вытерпеть, надо смотреть, что бы там ни было. Но я должен сказать, что на третий день я уже просто бежал, как мальчишка – просто смотреть очень хорошее, настоящее кино.

Главный приз получила отличная китайская картина «Обратно в 42-й год». Это такая притча, эпос такой очень серьезный, про время Чан Кайши. Это 42-й год, голод в провинции Сычуань, когда погибло несколько миллионов человек.

Очень здорово сделана картина.

Должен сказать, что я был поражен вообще уровнем конкурсной программы. (Я бывал на многих фестивалях и должен сказать, что был фестиваль, на котором я тоже был членом жюри, и там был такой уровень картин, что мы, вопреки всем правилам, останавливали просмотр и говорили, что мы дальше не будем смотреть.) Но здесь, в Пекине, было совершенно иное.

Другой разговор, что есть и определенное преимущество у этого фестиваля, поскольку он не является фестивалем класса «А». И потому не обязательно, чтобы на фестивале были представлены картины премьерные. Они все уже были на других фестивалях и в прокате, то есть они уже были опробованы. Наверное, этим объясняется очень высокое качество конкурсных картин.

Я думаю, если получится, то я опубликую список картин, которые я очень советую нашим зрителям посмотреть. Скажем, английская картина «Песня для Марион» с потрясающими актерскими работами.

Я очень рад, что побывал на Пекинском фестивале, где с наслаждением посмотрел довольно серьезный срез сегодняшнего мирового кино… (XV, 77)

МОСКОВСКИЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ КИНОФЕСТИВАЛЬ (ММКФ)

(1995)

Будет Московский кинофестиваль…

Мы пытаемся его сделать как бы единственным государственным, международным. Не вот эти новоиспеченные, выпрыгивающие неизвестно откуда фестивали, а государственный, интернациональный кинофестиваль в Москве. Мы хотим реанимировать то, что достаточно хорошо было организовано двадцать лет назад.

Насколько это реально? Я сейчас не знаю.

Во всяком случае, предпосылки для этого есть. Да, мы тоже будем в бабочках, мы тоже в своем роде будем играть в ритуал, но все-таки мы хотим за всем этим видеть лицо нашего государства. Мы за этим хотим видеть мощь, достоинство и желание государства привлечь к себе внимание, к своему кинематографу, тем более в год столетия кино. (V, 3)

(1998)

Надеюсь, что ММКФ состоится в будущем году.

Основная его задача помимо решения организационных, финансовых вопросов связана с качеством фильмов и программ, которые он представит, уровнем гостей.

Я бы очень хотел, чтобы существовали программы и чисто теоретические. Мы забыли о необходимости теории кино. Я попросил кинематографистов и критиков подготовить свои предложения на этот счет. Хорошо бы провести еще и пару серьезных мастер-классов. Мы сделаем максимально доступными все фестивальные программы, особенно для молодых кинематографистов.

Студенческий билет должен стать пропуском куда угодно. В этом, на мой взгляд, заключена основная задача Московского международного кинофестиваля (I, 74)

(2002)

В этом году конкурсная программа кинофестиваля, по-моему, одна из лучших, с такими именами, как Занусси, братья Тавиани…

Две русские картины. Я не видел картину Киры Муратовой, но это – Муратова. Что касается фильма «Кукушка», то это картина серьезная, я видел ее. Полагаю, что с точки зрения класса – это хорошо…

Что же касается гостей… Вот приезжает, к примеру, Катрин Денёв в Латвию на кинофестиваль, или там Лоллобриджида… Непонятно, почему, что ли? Я думаю, что и Латвию-то ей по карте показывают, и она ее долго ищет – куда ехать-то. Заплатили пятьдесят тысяч баксов – она и приехала. Куда она приехала, зачем она приехала? Да-да, а это все – посидеть где-то, дать пресс-конференцию. С ней восемь человек свиты, все жадно смотрят на то, что еще можно урвать… Что у вас, в Латвии, там делают? У вас тут хрусталь, да? У вас тут камни какие-то? Давай камни…