Тринадцатая редакция. Модель событий Лукас Ольга
Она бесшумно появилась рядом. Её домашний костюм не уступал деловому по элегантности, но был гораздо, гораздо свободнее и мягче. Виталик опустил глаза: на ногах у неё действительно ничего не было. Но, наверное, не потому, что она надела сегодня непарадные носки, нет, нет, о таком даже подумать стыдно. Виталик топтался на месте и не понимал, почему он чувствует себя таким нелепым идиотом. А чувствовать себя нелепым идиотом он не любил.
— Да, босиком ходить по дому приятно! — пробормотал Техник, не уточняя, что по своему дому он ни за что не отважится так ходить: потом ведь пятки не ототрёшь, даже керосином.
— Ну пойдёмте тогда знакомиться с нашим пациентом! — сказала Вероника.
Она привела гостя на кухню и кивком указала на дверь лоджии: мол, вот и пациент, — а сама тем временем направилась к холодильнику. Даже если парень не сможет починить дверь (а он, скорее всего, не сможет), накормить его нужно.
Виталик бочком подошёл к неисправной двери, застенчиво колупнул её пальцем, прижался носом к стеклу, присмотрелся получше... Да, такой шанс выпадает простому смертному раз в сто лет!
— Можно вас попросить освободить подоконник? — вежливо спросил он. — Я проникну на лоджию через окно — мастера забыли снять полиэтиленовое покрытие с той стороны, поэтому дверь и не открывается. Ну, или можно ещё попробовать дёрнуть изо всей силы...
— Нет уж. Полезайте в окно!
До самого последнего момента Виталик не верил, что у него всё поучится, но получилось же, и Вероника вышла на лоджию, мягко ступая по тёплому коврику, подошла к шкафчику с вареньем и открыла его.
— Это же... Это просто настоящее богатство! — воскликнул Виталик. Аккуратные ряды банок, баночек и бутылок с разноцветным содержимым заполняли весь шкафчик сверху донизу. — Это вы сами всё?
— Да. Варенье — моё хобби. Очень успокаивает, знаете ли. Сваришь литров пять — семь, и уже не хочется увольнять каждого второго бездельника. Вот, смотрите, обещанная малина с лимоном, берите, не стесняйтесь. Я с пяти лет варю варенье, так уж у нас в семье заведено. Рецепты передаются из поколения в поколение и из поколения в поколение совершенствуются. С экзотическими фруктами, конечно, приходится экспериментировать. — Вероника достала с верхней полки симпатичную баночку. — Хотите ещё мангового конфитюра? Давайте его поставим на стол. Где-то тут ещё был брусничный соус, его как раз нужно подавать к фрикаделькам.
— Здорово. У вас, наверное, никогда не возникает вопроса — с чем пить чай? Такой выбор!
— Знаете, самое смешное заключается в том, что я не ем варенья. Почти не ем. Меня им перекормили ещё в детстве, так что я варю его исключительно ради чистого искусства.
— Офигеть! — протянул Виталик: скорей бы уж она его выгнала, что ли, ну невозможно же так долго торчать рядом с настоящим совершенством! Самооценка от этого вянет и скукоживается.
— Ну что, берём варенье и идём ужинать? — отвлекла его от самоуничижительных мыслей хозяйка. — Для входа воспользуйтесь, пожалуйста, дверью.
Виталик всегда сторонился таких девушек. Было понятно, что заморочить им голову жизнерадостной болтовнёй, увлечь какими-то туманными перспективами за один вечер не удастся — наоборот, нужно будет серьёзно готовиться к штурму (возможно, даже в библиотеке). Да и то неизвестно, как дело повернётся, — а ну как все приготовления окажутся напрасными, потому что мадам нынче не в настроении, и точка.
— Знаете, мне кажется, что вы — самая настоящая богиня домашнего очага! — с набитым ртом заявил Виталик. Оказавшись за столом, он сразу перестал стесняться.
— Сначала прожуйте, я ничего не поняла.
— Вы так здорово обращаетесь с материальностью. У меня вечно всё подгорает, убегает, рвётся, рушится, и причём в самый неподходящий момент.
— У вас здоровая самокритика — такое редко встретишь, — милостиво улыбнулась Вероника. — Мне кажется, что вполне можно переходить к сладкому. Попробуйте наконец варенье.
— Ой да, конечно, — смутился Виталик, — когда так вкусно, я могу есть, пока не отберут. В смысле...
— Я так и поняла. Грязную посуду поставьте в мойку .
— Да-да, конечно, — тут же вскочил Виталик. — Вы говорите, если что не так, я бестолковый, но очень обаятельный. Только потому и выжил. Добренькая эволюция всех бестолковых парней снабжает бездной обаяния, чтобы окружающим было с ними, как минимум, забавно.
— Очень точная формулировка, — улыбнулась Вероника, — с вами действительно забавно. А это... это забавно.
На несколько счастливых секунд Виталик почувствовал себя самым умным и самым ловким парнем в округе.
— Забавно, но не более того, — задумчиво продолжала Вероника.
Она, разумеется, не собиралась обижать собеседника, просто подтвердила факт, который, как ей показалось, он сам только что констатировал. В отместку Виталик положил в чай не три, а пять ложек варенья. Получилось, конечно, вкусно, но как-то непристойно сладко.
— А погода сегодня днём хорошая была, верно? — Техник вспомнил, зачем он сюда пришёл. — Я весь день гулял, любовался нашим городом. Вы любите гулять?
— Да. Особенно летом, по набережной, часов в пять утра.
— Романтично как! — зажмурился Виталик.
— В одиночестве! — отрезала Вероника.
Шлёпнув в чашку ещё пару ложек варенья — теперь уже яблочно-клубничного, — Виталик как-то странно замотал головой и начал оглядываться по сторонам: осторожно, чтобы не привлекать к себе внимания. Но хозяйка была начеку:
— Почему вы оглядываетесь? Что-то случилось? Вам нужно выйти в туалет?
— Да... Ну, то есть это не помешает. Но не срочно. Мне кажется, или тут у вас муха летает?
— Муха? Нет, конечно.
— Да? — Виталик ещё повертел головой. — А по-моему, ещё как летает. Вон, вон, смотрите, полетела. А теперь в другую сторону.
— Замрите, пожалуйста, и посмотрите на меня. Да, вот так. У вас на стекле очков, слева, капля варенья. Когда вы вертитесь, она вертится тоже, и вам кажется, что это летает муха. Вот, возьмите чистую салфетку, протрите. Или... давайте я лучше сама, а то стекло такое хрупкое.
Виталик обиженно нахохлился, но очки отдал. Вот он сидит на табуретке, упершись ладонями в сиденье, независимо задрав нос, и при этом беспомощно-близоруко смотрит на лампу под потолком. И думает о том, что скоро ему придётся уйти отсюда навсегда, на улицу, где мокрый снег и слякоть.
Вероника тщательно, без спешки и суеты, протёрла стёкла его очков, полюбовалась на отменную работу (сделанную, как и всегда, безупречно), перевела взгляд на непутёвого своего гостя — и поразилась произошедшей в нём перемене. За столом сидело не ходячее олицетворение неприкаянности, которое надо немедленно накормить, напоить и отогреть, а вполне симпатичный и, главное, молчаливый юноша.
Впрочем, получив обратно свои очки, он тут же снова начал вертеть головой, размахивать руками и что-то рассказывать, перебивая сам себя и нетерпеливо перескакивая с одной мысли на другую. «Если совсем допечёт, можно будет с него принудительно снимать очки — пусть перезагрузится!» — решила Вероника, и тут только вспомнила, что шанса допечь её у этого парня не будет. Потому что кормить его, конечно, дело благородное и зрелище до крайности уморительное, но повторять этот аттракцион всё же не стоит.
— Знаете, я раньше думал, что жить правильно — очень и очень скучно, — заявил Виталик.
— То есть убивать, грабить и лжесвидетельствовать куда веселее? — уточнила Вероника. — Может быть, может быть. Но, наверное, это слишком утомительно.
— Вообще-то я имел в виду порядок, — смущённо пояснил Виталик. — Я вот порядок поддерживать не могу катастрофически. У меня, если хотите знать, такой грязный пол на кухне, что босиком там ходить не отваживаются даже тараканы.
— Мне кажется, я вполне пережила бы и без этой информации. Хотя откровенность, конечно, достойна уважения.
— Вы про то, что я придумал новый способ борьбы с тараканами?
— Я про то, что вы правду говорите. Большинству мужчин почему-то кажется, что правду говорят только конченые неудачники. Надо пустить пыль в глаза, взвалить на себя повышенные обязательства, а как дойдёт до дела — так весь их энтузиазм пропадает, начинаются обиды, требования, дешёвые отговорки. Очень это утомляет.
Вероника аккуратно сняла с огня закипающий чайник, заварила ароматный чай и плавно переместилась обратно за стол.
— Здорово у вас получается! Я обычно за разговорами всегда забываю чайник выключить! — снова восхитился Виталик.
— Я уже поняла, что с самокритикой у вас дело обстоит отлично. Не нужно повторяться, — мягко остановила его Вероника. — Хотите черничного варенья? У меня его особенно много. Летом мы с подругами ходили в лес, я набрала ягод, наварила шесть банок и не знаю, что с ними делать. На работу ношу, подчинённым скармливаю, а оно не убывает.
— Везёт же вашим подчинённым! У нас дождёшься, пожалуй, такого.
— Да ну, ерунда. Ну что, доставать черничное?
— Послушайте, вы меня так разбалуете, что я у вас жить останусь.
— Это вряд ли, — обдала его холодом Вероника, — для этого всё-таки одной здоровой самокритики и бешеного обаяния маловато.
«Бешеного обаяния? Это она про меня? Вот сейчас?» — чуть не свалился с табуретки Виталик.
— А что вы так сияете? Я, кажется, опять сказала какую-то гадость. Вы не обращайте внимания, ко мне просто надо привыкнуть.
— Кажется, у вас самокритикой тоже полный порядок, — ухмыльнулся Виталик и потянулся за вареньем.
— Какая прелесть! — умилилась Вероника. — Давайте я дам вам с собой ещё и черничного.
— А что, мне уже пора? — невинно поинтересовался Техник.
— Когда будет пора, я скажу. За мной не заржавеет, — уверила его добрая хозяйка.
«Очнись, Петров, очнись! Это работа. Ты здесь по работе. Прекрати сейчас же чавкать! Хватит жрать, ты жрать сюда, что ли, пришёл, идиот? Вопросы задавай, пока она в настроении!» — прыгал на голове у Виталика его маленький внутренний трудоголик. Но большой Виталик впускал эти вопли в одно ухо, а выпускал из другого, потому что давно уже ему не было так хорошо и уютно. Ну, может быть, последний раз, когда они отмечали Наташин день рождения, где было много еды и разной выпивки, и толпа её однокурсников (и однокурсниц!), танцы, игры, песни под гитару, и ещё потом все пешком две остановки до метро шли — так вот, в тот раз тоже было неплохо. Но всё же не так хорошо, как сейчас.
На кухне было жарко, поэтому Вероника раздвинула шторы и приоткрыла форточку. И почему Виталик решил, что такие девушки говорят обычно о биржевых сводках и прочих серьёзных вещах? Оказывается, она большая любительница путешествий и поездок по грибы, по ягоды.
— Не могу представить вас в болотных сапогах, с корзиной, в трениках и косынке.
— А почему сразу в трениках и косынке? В джинсах и бейсболке ничуть не хуже.
— Просто мы, когда ходили за грибами... в моём детстве... всей семьёй, с родителями, бабушкой, тётями, братьями, сёстрами, то все были в каких-нибудь линялых растянутых трениках, видавших виды свитерах, на головы нацепляли тоже чего похуже и напоминали, как я сейчас понимаю, заблудившийся в карельских лесах цыганский табор. Хотя тогда все так ходили за грибами.
— Не знаю, не знаю. Когда в моём детстве ходили за грибами — никаких линялых треников и свитеров у нас я не припомню. Хотя косынка у меня была та ещё, это правда. А у тебя что, большая дружная семья?
Вероника как-то незаметно и очень естественно перешла на «ты». За окном началась оттепель: по подоконнику забарабанила капель, на лоджию ворвался первый весенний ветер, несущий на своих крыльях надежду и обещающий исполнение всех самых сокровенных желаний. Поэтому Виталик не стал углубляться в детские воспоминания и коротко сказал, что да, семья у него большая, но собирается она вместе не слишком часто.
— Мне всегда было интересно, как живут дети в таких семьях, — не заметив, что собеседнику не очень-то и хочется говорить на эту тему, продолжала Вероника. — Мне казалось, что вот у них-то и было настоящее детство, такое, о каком в книжках пишут.
— Те, кто в книжках пишет, даже если и росли в больших семьях, всё позабыли к тому моменту, как сели книжки писать, — неожиданно брякнул Виталик. И тут же примолк.
— Вот как? — пожала плечами Вероника. — Жаль, жаль. Может быть, ещё чаю?
«Ещё чашку нальёт — и выпроводит вон, сто пудов! Даже если пить медленно, заедая каждый глоток двумя ложками варенья, всё равно лафа кончится, и придётся пилить на улицу, по лужам, домой, а она останется здесь, и неизвестно, захочет ли видеть меня ещё, а я так и не задал ей ни одного вопроса по делу, и вряд ли сегодня задам, потому что имеет же человек право на человеческое отношение к себе, на отдых, в конце концов! А если я с вопросами полезу — она может и разозлиться. И варенья с собой не дать. Хотя я и не буду без неё варенье есть — это же надо, чтобы была такая кухня, и такой стол, и абажур, и чай, и чтобы заваривали его в таком чайнике, и кипяток чтобы не выкипал».
— Вы дрожите весь! — Вероника снова перешла на «вы», так же естественно и непринуждённо, как на «ты», и прикрыла форточку. — Не вздумайте только окончательно простудиться и заболеть!
— Это я от жадности дрожу. Думаю, как бы так доесть всё варенье с оставшейся мне до выхода чашечкой чая.
— Да ешьте на здоровье, я вам ещё чаю сделаю. У вас в запасе полчаса.
И тут Виталик вздрогнул по-настоящему — как будто его уже сейчас, прямо из-за стола, не дав чай допить и даже куртку накинуть, выставили во двор, под капель, в самую глубокую лужу, которая образовалась на месте самого высокого сугроба, и он стоит в ней по колено, смотрит на светящееся в полумраке кухонное окно на пятом этаже, потом оно гаснет, а он всё стоит и стоит и конечно же простужается и, может быть, даже умирает.
— Вы когда домой придёте, примите на всякий случай двойную дозу витамина С, — с тревогой сказала Вероника. Она понятия не имела о том, какие бури бушуют в душе у её собеседника, и даже не заметила, что он раскис.
— Двойную — по сравнению с чем? — поинтересовался тот.
— По сравнению с тем, что вы обычно принимаете... Так, по глазам вижу, что не принимаете. Ай-ай-ай, ну что за пофигизм? Как вы умудряетесь таким бод рым оставаться? Я вот, если витамины не принимаю, к вечеру ползаю как сонная муха. — Вероника сладко зажмурилась и зевнула. — Вот теперь вам точно пора.
Виталик шлёпал по лужам, наслаждаясь тихим, тёплым, почти безветренным вечером, помахивал плотным полотняным пакетом, в который Вероника положила целых три банки с восхитительным вареньем, и думал о том, что дома он первым делом вымоет пол на кухне. И в коридоре, скорее всего, тоже. Кроссовки, надетые на босу ногу, уже начали натирать пятки, но терпеть ещё было можно. И тут у него в кармане на все лады завибрировал мобильный телефон.
«Я тебя ненавижу, убирайся вон из моей жизни, что ты делаешь завтра вечером?» — это была SMS от той самой девушки, которая сегодня утром прибегала жаловаться на вероломного Виталика самому Даниилу Юрьевичу. Пролистываем.
«Спасибо за прекрасную погоду! Завтра в подробностях расскажешь!» — писал Лёва. Тоже понятно.
«А я так и знал, что у тебя всё получится!» — вторил ему Шурик.
«Хи-хи, +2 на градуснике. Ты в своём репертуаре», — комментировала Наташа.
И только Константин Петрович остался верен себе: «Не расслабляйся там особо — тебе завтра в десять утра надо быть на рабочем месте!»
«Не расслабляйся! — передразнил его Виталик. — Ты, видимо, так и не понял, какое счастье упустил. Разве я могу теперь расслабиться, если даже непонятно, захочет она увидеть меня ещё раз или нет? Не говоря уже о том, о чём вы все размечтались».
День третий
Джордж был неприятно удивлён и даже, кажется, шокирован присутствием старого школьного друга на собственной кухне. А ведь сам же вчера постелил ему здесь на диванчике и даже пожелал доброй ночи.
— Я думаю, — сквозь сон ответил Дмитрий Олегович, когда его начали грубо расталкивать и резко трясти за плечо. Он научился произносить эту фразу на автомате, обычно Эрикссону этого хватало, и он, уверившись в том, что раб не отлынивает от дела, исчезал, позволяя этому хитроумному лентяю поспать ещё лишних два-три часа. Но Джорджа было провести труднее: он хорошо изучил все маркинские трюки ещё в школьные годы.
— На голодный желудок плохо думается! Вставай, мне пора завтракать и идти на работу. Я тебя предупреждал!
— Ой! — испуганно замотался в одеяло Дмитрий Олегович. — Сгинь-пропади, Соколов! Что ты здесь де... Тьфу ты, меня же отпустили на свободу. И вот чем встречает меня эта свобода.
На самом деле он был даже рад раннему подъёму: дело, которое взвалил на него Эрикссон, нужно было начинать раскручивать, чем раньше, тем лучше. Стоя под прохладным душем, господин Маркин просчитывал возможные варианты действий. Интересно, зачем Ингвар рассказал ему о том, что один из этих ребят — скорее всего, Миша, ведь Коля был простым исполнителем — заключал договор с его родителями?
Учитель ничего не делает просто так, значит, и на этот раз он хотел добиться какой-то определённой реакции. Хотя какая тут может быть реакция? Родители умерли, скорее всего — по вине своего сына, пусть и косвенной. Чего тут ещё добиваться? Поздно уже, ничего не исправишь. И хватит ворошить прошлое, и без того тошно.
Но прошлое обладает странным свойством: стоит о нём только подумать, как оно мягко и аккуратно начинает заполнять собой настоящее, не успеешь оглянуться — и ты уже там, а твоя настоящая жизнь проходит где-то рядом.
Дмитрий Олегович вышел из ванной комнаты, запахнувшись в слегка коротковатый халат своего друга и полностью отключившись от реальности — прошлое пригласило его на танец, и он не смог отказать.
— Ой, надо же, как это трогательно! Ты не расстаёшься с подарком своей возлюбленной даже в душе! — прокомментировал Джордж, выставляя на стол тарелки.
Дмитрий Олегович сначала не понял, о чём он. Ах да, о проклятом амулете, который нацепил на него Эрикссон. Он высвободился из объятий прошлого, и сразу же почувствовал, что голоден, и принюхался к чарующим ароматам свежеприготовленной пищи, и увидел, что за окном стало уже чуточку светлее, и услышал, как в соседней квартире кто-то разучивает гаммы.
— Ты не мог бы завидовать чужому счастью менее интенсивно? — спросил он, усаживаясь за стол.
— Я не завидую. Я радуюсь за тебя. Расскажи, кто она? Как вообще тебя угораздило? Я её знаю? — продолжал допытываться Джордж.
— Ага, — кивнул Дмитрий Олегович, налегая на завтрак и мысленно перемещаясь из прошлого в будущее. Прежде всего, ему нужно будет взглянуть на этих Колю и Мишу, желательно — в спокойной обстановке. Очень важно понять, какие шемоборские навыки они успели растерять за это время, а какие остались при них.
— Мы с ней вместе учились? — не отступался настырный Соколов.
— Нет, — машинально мотнул головой его друг.
— Это какая-то знаменитость?
Снова отрицательный ответ.
— Но это же не Анна-Лиза?
— О да, Анна-Лиза. — Дмитрий Олегович уцепился за знакомое имя и решил поддержать разговор, а то некрасиво как-то получается: хозяин что-то говорит, а гость занят своими мыслями, сидит и уплетает завтрак.
— Поздравляю. Отличный выбор, — кивнул Джордж и мысленно стал пересчитывать ножки столов и стульев в своём заведении. Он прекрасно представлял, как расставлена мебель во всех залах, и потому быстро справился с задачей. Слишком быстро. Хотел было пересчитать ножи и вилки или даже зубчики вилок, но тут его мобильный зашёлся яростным гитарным соло Ричи Блэкмора.
— Что ты говорил про Анну-Лизу? — очнулся от своих дум Дмитрий Олегович. Но Джордж уже вышел из кухни.
Анна-Лиза колесила по Европе, со свистом пересекая бывшие границы государств, и раньше-то не представлявшие для неё никакой преграды. По дороге она всегда подбирала автостопщиков. Добрая половина из них оказывалась носителями желаний, так что по прибытии на место они с хохотом подписывали договор, думая, что леди шутит. А леди и не думала шутить. Распрощавшись с очередным беднягой и отзвонившись куратору, она неслась дальше, и только ночевать старалась, как и прежде, в самых шикарных отелях. Впрочем, в некоторых маленьких городках выбирать было особо не из чего. В таких случаях она доставала пару энергетиков из спрятанного в багажнике мини-холодильника, выпивала их и мчалась дальше, навстречу более цивилизованным местам.
Анна-Лиза покидала очередной покорённый город и оставляла его на разграбление своим духам-покровителям. Духи нагоняли её в пути и сообщали, что теперь в городе не осталось ничего заслуживающего внимания. Однажды на рассвете, почти не сбавляя скорости, она ворвалась в Париж. Промчалась по улицам, несколько раз нарушила правила дорожного движения и остановилась на бензоколонке, чтобы позавтракать и заправить автомобиль. Уже на выходе из кафе Анна-Лиза зацепила плечом телефон-автомат и задумалась. Обычно телефоны-автоматы попадались ей на глаза аккурат после удачно заключённого договора, и она звонила куратору, сообщая об очередной своей победе. На этот раз она ещё никого не успела победить и даже не почуяла присутствия носителей в окрестностях заправочной станции.
Она звонила всего лишь по двум номерам: куратору, потому что так полагалось, и Джорджу, потому что так не полагалась. Куратору ей сказать пока нечего. Собственно, а отчего бы не кинуть пару словечек старине Йорану? Заржавеет она от этого, что ли?
Вспоминая о Джордже, Анна-Лиза неизменно начинала думать на русском языке.
— Надо же, а мы как раз говорили о тебе, — любезно, но безучастно произнёс «старина Йоран».
— Мы — это ты и то, что отражается в твоём зеркале? — уточнила Анна-Лиза.
— Мы — это я и твой Димсу. Хочешь с ним поговорить?
— А разве он не взаперти у Эрикссона?
— Хочешь узнать об этом из первых рук?
— Как, он тоже с вами? — воскликнула Анна-Лиза.
— Не знаю, где он. Но я-то чем заслужил счастье слышать вас? — удивлённо спросил Джордж. Нет, ну в самом деле. Роман у неё с Маркиным, интересует её Эрикссон, а звонит она почему-то ему.
— Ты не заслужил. Но я захотела радости от твоего голоса.
— Приятно. Но ты ведь, наверное, по делу мне звонишь?
— По делу я не тебе звоню! — начала сердиться Анна-Лиза.
— Да, прости. Передать трубку Димсу? Он тут всё равно от безделья мается, а мне надо работать.
Это было так глупо, просто дальше ехать некуда, но Джордж полагал, что поступает как настоящий друг — даёт влюблённым возможность пообщаться. Ведь старый злодей Ингвар отобрал у бедного Димки все средства связи — только через верного друга до него и можно теперь дозвониться.
— Хорошо же. Передавай, — закипая от ярости, сказала Анна-Лиза.
— Тебя, — скорчил индифферентную гримасу Джордж и передал трубку своему гостю.
— Здравствуй, мой ангел. Легко ли тебе летается на свободе? — зачирикал Дмитрий Олегович, краем глаза следя за реакцией своего друга.
— Здравствуй, Димсу, — сурово отвечала АннаЛиза. — Шутить шутками мне некогда. Отложений во времени это дело не терпит. Подойди сейчас и ударь Йорана всеми своими силами и скажи, что это от меня. А если он ответит — то это будет тебе от меня. — И повесила трубку.
— Ты чем-то очень сильно обидел Анну-Лизу, — немного помолчав, заговорил шемобор. — Она разгневана. Подумай, что ты сделал не так, подумай, как искупить свою вину, иначе однажды она приедет сюда сама, и тогда не спасёт тебя даже то, что ты — Хозяин Места.
— Я не обижал её нисколько. Это она меня использовала, — скрестив на груди руки, объявил Джордж.
— Использовала-а? — протянул его друг. — То есть от тебя остался один только фантик, а всё остальное пожрала проклятая Анна-Лиза? Надо же, а я вижу перед собой вполне здоровый и даже, я бы сказал, цветущий организм. Наверное, она не использовала тебя совсем, а просто немного попользовалась?
— А тобой она, значит, всё ещё продолжает пользоваться?
— Пыталась вот только что, — не вдаваясь в детали, сказал Дмитрий Олегович, — но я ответил решительным отказом. Вернее, я смалодушничал и промолчал. Но выполнять её приказ не стану.
«Ну что ж, — подумала Анна-Лиза, с силой швыряя трубку на рычаг, от чего телефонный автомат перекосило, перекорёжило и скрутило так, словно он побывал в эпицентре чудовищного урагана, — не зря говорят, что Париж — это город желаний. Посмотрим, какие желания тут водятся».
Мунгам и шемоборам с начальством повезло — оно и мудрое, и всесильное, и прекрасно разбирается в тонкостях ремесла. Но есть небольшой пунктик, который неизменно раздражает мунго-шемоборское руководство всех рангов: невысокая производительность труда работников первой ступени.
Поглядев на сотрудников Тринадцатой редакции или, скажем, на Дмитрия Маркина и Анну-Лизу, не всякий заподозрит в них людей с низкой производительностью труда. По человеческим меркам все они — титаны духа, и не меньше, но высшие существа, лишённые потребности в сне и пище, отдыхе и прочей бесполезной ерунде, думают по-другому. Их бы воля — и подчинённые трудились бы день и ночь, перекусывая на ходу, валясь с ног от усталости, но отдавая исполнению желаний каждую минуту своей жизни.
Поэтому такое привычное и полезное развлечение, как «отпуск», почти не знакомо шемоборам и мунгам. «Вам мало по ночам спать? Мало по выходным бездельничать? Совсем хотите работу забросить — так и скажите, я шемоборов в город приглашу, чтобы поляна не пустовала», — говорит обычно Кастор, когда кто-нибудь в Тринадцатой редакции заикается о небольшом, в недельку-другую, отдыхе. Но Даниил Юрьевич — не вступая, разумеется, в открытую конфронтацию, — всегда старается дать своим сотрудникам возможность хоть немного передохнуть. Три-четыре дня на воле — и отдыхающий уже вприпрыжку бежит обратно, чтобы окунуться в сладостные и увлекательные трудовые будни.
Все сотрудники Тринадцатой редакции, включая новеньких, Дениса и Наташу, уже успели воспользоваться нелегальным, но одобряемым непосредственным начальством правом на отдых, а некоторые — не по одному разу, и только Константин Петрович неумолимо и непреклонно отвергает всякую возможность расслабиться. «Когда я долго держу защиту, а потом отпускаю её, я так расслабляюсь, что вам и не снилось», — обычно отвечает он, и к нему уже не пристают с расспросами: ну в самом деле, человек же русским языком сказал: «Отвалите!»
С того дня, когда Маша Белогорская, изящно помахав провожающим рукой, улетела в Париж на белом самолёте, Константина Петровича иной раз с работы не выгонишь. Приходит Наташа с утра, а он уже час как на своём рабочем месте. Уходит вечером Шурик — а этот герой всё ещё что-то высчитывает, выгадывает, выкраивает. Всем уже стыдно, все чувствуют себя безобразно отстающими, а этот злодей ещё и нагнетает обстановку. Выходит в приёмную и с видом монаха-аскета-страстотерпца нацеживает себе из кулера стакан горячей воды. Мол, и не надо мне ни кофе, ни супа, ни конфет, ни пряников имбирных, а хочу я, Константин Петрович Рублёв, работать, работать и ещё раз работать.
Когда Виталик переступил порог приёмной, аскетстрастотерпец уже был тут как тут.
— Половина одиннадцатого. В номинации «Самый ожидаемый сотрудник года» побеждает — встречайте его — Виталий Петров! — поворачиваясь лицом к своей жертве, произнёс Цианид.
Виталик отшатнулся от него, как от настоящего вампира: лицо у коммерческого директора было гораздо бледнее обычного, глаза горят, в уголках губ кровь предыдущей жертвы запеклась. Впрочем, насчёт крови Виталик погорячился: Константин Петрович швырнул в урну пустую коробочку из-под вишнёвого сока, утёр губы салфеткой, сложил её пополам и убрал в карман: мало ли, ещё пригодится, — затем выставил защиту и занял выжидательную позицию.
— Хорошо ли ты провёл вчерашний вечер? А ночью не замёрз ли? — начал он издалека. Но Виталик сразу же раскусил его уловку и успокоился: этого титана духа интересовали самые свежие сплетни — совсем как обычного, ничем не примечательного человека.
— Ой, хорошо. Меня так никто, кроме бабушки, не кормил.
— Кто тебя вчера кормил? — растерялся Константин Петрович.
— Ну кто — Вероника.
— Где? Чем?
— Едой. Вкусной. Сама готовила.
— Уже в гости успел напроситься! Безнравственная ты личность. Пойми, это работа, а не обычные похождения. Ты не имеешь права поступить с ней, как с остальными.
— По-моему, кто-то сочиняет про меня сказки народов мира, — пробормотал Виталик, оглядываясь по сторонам в поисках Наташи. — Хорошо, я отвечу на вопрос, который интересует всю прогрессивную общественность. У нас с Вероникой ничего не было. Можешь созвать по этому поводу летучку, учёный консилиум или чиркануть всем по внутреннему чату.
— А как же погода? Она же явно улучшилась!
— Погода? Ну что погода. Я, конечно, величайший герой-любовник современности, но ты не находишь, что кому-то может быть просто интересно со мной поговорить о том о сём. Просто так, для удовольствия.
— Мы нашли прекрасный способ убить двух зайцев! Мало того что ты будешь болтать о том о сём не здесь, в приёмной, а где-то на стороне, так от этой болтовни всему прогрессивному человечеству будет одна только сплошная польза, — потёр руки Константин Петрович и от радости такой даже утратил сходство с голодным вампиром.
— Давай лучше не будем убивать зайцев. Пусть живут, — миролюбиво предложил Виталик.
— Нет, ну где справедливость, где правда, где смысл в этом недоделанном мире? — пробурчал себе под нос Константин Петрович. — Живём, как в сказке: старшие братья горбатятся, а жар-птицу добывает Иванушка-дурачок.
— Ну, допустим, я её ещё не добыл, — подмигнул Виталик, — и вовсе это не мир у нас недоделанный. Это ты — переделанный. Слишком то есть хорошо сделанный для этого несовершенного мира, вот тебе в нём и плохо.
— Давай-давай издевайся.
— Очень было надо издеваться. Я серьёзно. Меня, к примеру, всё устраивает. Знаешь почему?
— Ну?
— Потому что я и сам — несовершенный. Куда несовершеннее, чем вся окружающая действительность. Так что я непрерывно радуюсь восхитительному миру вокруг. То ли дело — ты. Тебе, конечно, неуютно. Такому совершенному.
— Звучит как неприкрытая лесть. — Константин Петрович недоверчиво поправил очки, ожидая подвоха.
— Лесть должна скрасить горечь от сознания того, что тебе никогда не будет уютно в мире, который ты перерос ещё до рождения.
— Хм? Мне всё равно нравится эта история. А Шурик, получается, ещё хуже тебя...
— Я бы попросил! — помотал головой Виталик. — Не для того я распинаюсь, чтобы ты думал, что кто-то из нас хуже или лучше кого-то другого. Кстати, с Шуриком, мне кажется, ещё интереснее. Он настолько хороший, что даже готов снисходительно относиться к несовершенствам этого мира.
— То есть ты считаешь, что он — лучше меня? — вскинулся Константин Петрович.
— Ты опять ничего не понял. Никто не лучше, просто он — такой, а ты — другой. А я вообще — третий.
— Ну ладно, ладно, я всё понял. Слушай, а где ты это вычитал? Я бы тоже на досуге поинтересовался.
— Вычитал? Смеёшься? Да я только что это придумал! — подмигнул ему Виталик, широко распахнул дверь в коридор и умчался в сторону своего кабинета.
— Картошки достал?
— Ага. И два по пол-литра. И хлеба ещё прикупил. Скорей бы хату продать, мне тут тесно, на волю хочу. Как думаешь, может, повыкидывать чёртову мебель твоей чёртовой тётки?
— Нет, не надо. А то будет видно, какие тут обои убогие. И стены кривые. Пусть новый хозяин горбатится.
Два бородатых субъекта неопределённого возраста шли по длинному тёмному коридору, освещаемому одной только электрической лампочкой. Они вошли в неприбранную тесную кухню и уселись за стол. Вчерашние объедки, переполненные пепельницы, грязные рюмки из тёткиного сервиза заполняли его почти полностью, но в уголочке всё же нашлось место для новой бутылки и для свежего каравая хлеба. Картошку решено было почистить чуть позже, а пока — разогреть кровь, разогнать её по жилам.
Миша Кулаков, некогда знаменитый, даже легендарный шемобор (до сих пор молодёжь пересказывает друг другу истории его свершений), и Коля Василенко, талантливый учёный, исполнитель, умевший претворить в жизнь совершенно сумасшедшие желания, о своём прошлом старались не вспоминать. Да, когда-то они подавали надежды. Были лучшими из лучших. Дружили немножко, вернее, милостиво признавали выдающиеся способности друг друга, а для шемоборов это почти единственная доступная разновидность дружбы.
Коля был обаятелен и умён, Миша — красив и смел, люди с охотой поверяли ему свои желания, доверчиво подписывали договоры — лишь бы подольше оставаться в его чарующем обществе. Как всякие молодые гении, эти двое очень быстро решили, что им всё позволено. Им, теоретически, и так было позволено всё, но они решили расширить границы возможного. Несколько смелых опытов им удалось проделать без нарушения глобальных законов мироустройства: их снова хвалили, ими восхищались, им давали премии, о них слагали легенды. Но однажды, из хулиганских в основном побуждений, а также в порядке эксперимента — получится или не получится, — они наделили двух престарелых домашних грызунов человеческими телами. Эксперимент завершился удачно: сам профессор Преображенский не сделал бы лучше. Мир при этом пошатнулся, но выстоял. Пока.
Коля и Миша в одночасье сделались изгоями, шемоборами вне закона: любой бывший коллега мог теперь убить их, если бы это его немного развлекло. Любой мунг тоже с лёгкостью мог это сделать, попадись на его пути двое этих лохматых оборванцев. Но специально, конечно, никто на них не охотился: много чести для таких ничтожеств.
Вся их жизнь разделилась на «до эксперимента» и «после». То, что было «до», вошло во всеобщую шемоборскую историю достижений. То, что «после», было предано забвению.
Постепенно Коля и Миша почти поверили в то, что сказку о двух молодых и дерзких гениях им рассказал какой-то случайный собутыльник — то ли в поезде, то ли в кабаке, то ли в деревенской избе. Привилегия, которую Миша получил ещё в юные годы, слегка уязвлявшая его самолюбие тогда, очень пригодилась изгнанникам теперь. Заключалась она в том, что Миша всегда мог получить питьё и пищу в необходимом количестве практически из ничего. Иногда продукты возникали в пустом рюкзаке. Иногда кто-то угощал его. Самые удивительные случаи Коля поначалу записывал в свой рабочий дневник, но потом перестал: наскучило. А вскоре он где-то оставил и сам дневник.
Почуяв присутствие мунгов или шемоборов, Коля с Мишей подхватывали рюкзаки и потихонечку исчезали подальше от опасного места. Чаще всего они нигде не оставались надолго, перебирались из города в город, из деревни в деревню, устраивались на сезонные работы, разгружали, рубили, носили, пилили, строили. Монотонная работа успокаивала, усыпляла — не раз ведь и не два то Мише, то Коле, а то и обоим сразу попадала под хвост вожжа, и они решались: будь, что будет, а мы вернём себе былую славу, докажем, что мы — это мы, живые и настоящие, а не герои мифов и легенд, заставляющие молодёжь присвистнуть от восхищения и пробормотать себе под нос что-то вроде: «Вот чуваки были раньше!» Чаще всего прыти у них хватало до ближайшего кабака, иной раз щедрый собутыльник, которому срочно нужны были ещё двое, вырастал буквально из-под земли в совершенно безлюдных местах, и тогда бывшие шемоборы, перебивая друг друга, рассказывали ему о своей прежней жизни. Собутыльник кивал и выдумывал что-нибудь в ответ.
Большие города изгои обходили стороной, но в этот раз решили рискнуть. Какая-то трижды троюродная тётка, не бездетная и не вполне одинокая, но своевольная и не лишённая своеобразного чувства юмора, оставила свою квартиру «пропавшему без вести племяннику Коле». После того как Коля вступит во владение квартирой, должно было быть оглашено основное завещание. Квартира была не самым главным из тётушкиных богатств, так что дети с внуками довольно быстро нашли блудного родственничка. В сущности, Коля с Мишей не скрывались, не прятались, даже паспорта не меняли с тех пор, как их погнали из шемоборов. Их маскировкой стала ненужность, бесполезность, бессмысленность. Иной раз бывший коллега сталкивался с ними, чуял изгоя, на котором можно безнаказанно выместить гнев, — и проходил мимо, то ли из брезгливости, то ли из суеверия не желая прикасаться к этим париям.
Санкт-Петербург был для Миши и Коли городом одновременно и опасным, и притягательным. Да, здесь водились страшные мунги и опасные шемоборы, и вообще было слишком много нервных, вечно куда-то спешащих и чем-то недовольных людей, но, помимо всего прочего, здесь обитали две крысы, которым они некогда подарили новые тела и новые судьбы. Крысы якобы были очень недовольны переменой, произошедшей в их жизни, и мечтали свести счёты с теми, кто так зло и жестоко над ними подшутил. Бывший куратор, всё ещё чувствовавший ответственность за своего непутёвого подчинённого, предупредил об этом Мишу и порекомендовал не приближаться к опасному району, если жизнь ему хоть сколько-нибудь дорога.
Коля и Миша не восприняли его слова всерьёз: да эти крысы боготворить должны своих благодетелей! Шутка ли: были тварями, безмозглыми, четвероногими и хвостатыми, — стали людьми, царями природы, долгоживущими и прямоходящими.
Коля мечтал взглянуть на них хотя бы одним глазком, он даже испытывал к ним некое подобие отцовской нежности, а вот Миша подумывал о том, что неплохо было бы прикончить хотя бы одну бабку и посмотреть, как мир начнёт рушиться. Об этом, кажется, толковали старшие шемоборы? Что, дескать, основы основ и так попраны, но то ли ещё будет, когда старухам придёт время помирать: вот тогда все попляшут, все вспомнят о своих грехах и станут в них каяться, а поздно.
В самом деле, забавно будет поглядеть на это. Если смерть одной бабки запустит необратимую цепь событий, результатом которых станет гибель целого мира, стоит оказаться в эпицентре. Так сказать, прощальная гастроль легенды. В последний раз и только для вас.
— Ну, вздрогнули, — отвлекаясь от сладостных апокалипсических мыслей, скомандовал Миша, наполняя рюмки.
— Угм. Миха, а соль-то у нас закончилась. Как картошку будем есть? Я без соли не могу.
— Ну, приехали. Я, что ли, следить за этим должен? Пить без закуски он может, а есть без соли — нет. Ладно, пошли в город. Следующий покупатель будет через два часа.
Неслышно притворив за собою дверь, Шурик аккуратно, по стеночке, вошёл в кабинет. Чаще всего Денис был так занят работой, что не замечал его появления, и это было очень хорошо: постоянно опаздывать на глазах усердного подчинённого стыдно, а не опаздывать — просто невозможно. Парень, конечно, никогда бы не наябедничал Цианиду, но он так снисходительно глядел всякий раз, что Шурик зарекался: с этого момента — никаких опозданий. Но как, скажите, как можно заставить себя каждый день просыпаться в одно и то же время? Ведь день на день не приходится, иначе бы течение жизни остановилось, и всё повторялось бы как бесконечный кошмар, дни потеряли бы смысл и своё лицо, каждый был бы отпечатком, копией вчерашнего дня.
На этот раз Шурику не повезло: Денис поднял глаза от ежедневника как раз в тот момент, когда начальник попытался незаметно прошмыгнуть мимо его стола.
— Всё в порядке, — привычно отрапортовал Денис, а потом, чуть усмехнувшись, добавил: — И даже Константин Петрович о тебе не справлялся.
— А он и не будет. Сегодня не мой день, — беспечно сказал Шурик, одновременно запуская компьютер, перебирая на столе вчерашние документы и шаря по ящикам стола в поисках ежедневника.
— Что-что? — переспросил Денис.
— А, ты же не знаешь. Тут Гумир — случайно совершенно, просто на отдыхе — расшифровал одну бумажку, которую наш доблестный Цианид оставил в приёмной. И мы узнали страшную тайну.
— Что-то противозаконное?
— Гораздо страшнее! Мы-то все думали, что этот Цербер день и ночь стережёт нас, выискивает, высматривает, вынюхивает, кто где провинился, опоздал, не успел, упустил — ну, что я тебе рассказываю, ты ж его знаешь. Иногда прямо кажется, что он тебя пасёт, но не может же он пасти всех одновременно, ему же ещё работать надо! Так вот, оказалось, что этот гад составил расписание, по которому приглядывает за всеми нами по очереди. Вот сегодня вроде бы день Виталика — поэтому он, скорее всего, прибежал сюда рано утром и вовсю уже вкалывает. Я надеюсь. Или получит выговор со всеми вытекающими последствиями.
— Но ведь это нечестно. Вы должны были сказать Константину Петровичу о том, что вам стала известна его тайна.
— Вот ещё. Ты же не будешь доносить на нас?
— Доносить? Вы же не заключенные, а он — не тюремщик. Вас много, а он один. Он старается ради общего блага, а вы только и думаете, как бы в очередной раз его обмануть.
— Ну, раз так — тогда и про велосипед расскажи. Как мы на нём катаемся в рабочее время по складу. И... — Шурик нащупал ежедневник в нижнем ящике стола, потянулся за ним, задумался и умолк на полуслове, а когда выбрался через полминуты наружу, то уже забыл о прежнем разговоре и, стукнув пальцем о палец, как ни в чём не бывало продолжал: — Кстати, а как у тебя с желанием того парня? Удалось вычислить?
— Удалось. — Денис привык к подобным виражам, возможным посреди любого разговора, и не обращал на них внимания. — Странная история: он хочет быть достойным любви. Не больше и не меньше.
— Как это — быть достойным? По-моему, это вообще неподходящее слово: любят и недостойных, и даже вовсе отвратительных.
— Этого мало. Я заинтересовался этим делом, попросил Даниила Юрьевича поднять документы, и оказалось, что наш клиент достоин любви!
— Достоин, но не удостоен?
— Вроде того. Это тот случай, когда надо работать не с причиной, а с её следствием? — спросил Денис.
Читать бесплатно другие книги:
