Тринадцатая редакция. Модель событий Лукас Ольга

— С погодой пока плохо. Но мы решили поменяться, и тогда всё будет хорошо! — заявил Шурик.

— Поменяться чем? — с интересом оглядел его Даниил Юрьевич. — Головами? Одеждой? Вкладышами от жвачки? А с кем? Со мной? С антиподами? Или сразу с самою погодой?

— Друг с другом. Я возьму на себя Веронику, а он разберётся с Аликом Ореховым.

— Ага, щас, — с неожиданными дворовыми интонациями воскликнул Мёртвый Хозяин, — так я вам и разрешил. По-моему, всё происходит так, как оно и должно происходить: медленно и неправильно, как завещал великий классик. Значит, оба вы на верном пути. Пусть всё идёт, как идёт.

— А если оно не идёт? Если на месте топчется?

— Костя... Тьфу, Виталий, ты-то хоть не будь таким твердолобым, мне есть с кем вести терминологические споры, а ты всегда выступал в более лёгком жанре. Тебе кажется, что оно топчется. А оно — идёт. Просто у него такая походка — не быстрая и притоптывающая. Это ведь только ты несёшься вперёд, опережая собственные ноги. Если тебе кажется, что кто-то или что-то топчется на месте, попробуй хоть на минуту остановиться и подумать о чём-нибудь другом. Сам не заметишь, как тебя догонят. Так, Шурик, а ты почему решил бросить носителя? За тобой такого раньше не замечалось.

— Да просто этот Алик какой-то... нетипичный. В нём больше от живого человека, чем от носителя. Хочется с ним дружить на равных...

–– Ну-ну, продолжай. Чем же этот Алик такой человеческий?

— Он понимает меня, как никто другой. Он даже поверил, что мне интересен он сам, а не его звёздное прошлое. И то, что я должен ударить его в спину...

— А ты должен? Правда, должен?

— Мне придётся лишить его всех иллюзий. Потому что он так до сих пор и верит в то, что в один прекрасный день прилетит вдруг продюсер в золотом лимузине и подпишет мощнейший контракт. И он снова станет звездой. А этого не будет, да ему ведь совсем не этого хочется.

— Знаешь, если он, как ты говоришь, понимает тебя, как никто другой, — задумчиво произнёс шеф, — то поймёт и то, что это не предательский удар в спину, а дружеское похлопывание по плечу. А если не поймёт — то, значит, ты в нём ошибся, и дружбы между вами всё равно бы не вышло. Ну что, больше нет вопросов? Тогда оба свободны.

— У меня есть один вопрос, — тихо сказал Виталик, — раз уж я всё равно тут...

— А у меня нет вопросов. Пойду я тогда злодействовать, что ли, — отступил к двери деликатный Шурик и тихо, почти на цыпочках, вышел из кабинета шефа.

— Присаживайтесь, пациент. Доктор Пантелеймонов слушает, — сказал Даниил Юрьевич, когда дверь закрылась. — Только вынь, пожалуйста, руки из карманов, а то мне мерещится, что ты там фиги крутишь. Сам не понимаю, почему меня это так заботит, — ну фиги себе и фиги.

Виталик послушно присел на краешек стула рядом с рабочим столом шефа, положил руки на колени и быстро заговорил, стараясь поскорее, пока не пожалел и не передумал, высказать то, что его давно уже тревожило и не оставляло в покое:

— Доктор, я в растерянности. Иногда мне кажется — да, собственно, и не иногда, а всегда, когда я об этом думаю, — что все, кроме меня, были самой судьбой выбраны для того, чтобы оказаться в мунгах. У каждого — особая история. Каждый предчувствовал своё предназначение. Каждого судьба вела и готовила, обучала и наставляла. А я такой — хопа, здравствуйте, вам не нужен Техник? Я, правда, не знаю, что это такое, но всё равно — Техник не нужен? Как будто я примазался по ходу дела, вскочил в отправляющийся поезд и еду зайцем на случайно освободившемся месте.

— Случайных свободных мест не бывает. Зато бывают неблагодарные мальчишки, и ты — один из них. Представь-ка на секундочку вот такую картину: судьба взяла тебя за ручку, купила тебе на вокзале билет, помогла донести чемоданы и усадила на твоё место в купе. Ах да, ещё платочком вслед помахала. Что бы ты тогда говорил? Что сам не пошевелил и пальцем ради того, чтобы достичь цели, что тебе просто повезло чуть больше, чем кому-то, может быть, куда более достойному? Так ведь?

— Да, но... Нет, я понимаю, прекрасно понимаю, что мне как раз очень повезло, что я оказался здесь, — покачал головой «неблагодарный мальчишка», — но это не мешает мне время от времени ощущать себя самозванцем.

— Для самозванца ты уж как-то слишком боек.

— Приходится. Надо же втираться ко всем в доверие.

— Н-да... Надо, конечно, было дать тебе шанс самому до этого додуматься, но вижу, ты всю отпущенную тебе природой умственную энергию тратишь на то, чтобы втираться в доверие. Этак ты никогда не поймёшь, что самозванцев у нас нет. Если ты попал сюда и прижился — значит самой судьбой был предназначен для этой работы. Самозванцев всегда быстро разоблачают. Особенно если они так неуклюже втираются в доверие.

— Тогда почему у меня опять ничего не получается? Вот вроде иду я к своей цели, двигаюсь вперёд, но как-то криво. То влево, то вправо, зигзагами. Как будто от врагов уворачиваюсь. Кажется, что я так вообще никогда ничего не достигну.

— Только так ты достигнешь всего, что необходимо. Ты видел когда-нибудь ручей с прямым руслом? Вряд ли. Он прокладывает себе путь, виляя и петляя. Повернул чуть влево, собрался с силами и продвинулся вперёд, свернул немного вправо, отдохнул — и снова вперёд. Только искусственно проложенные каналы могут похвастаться прямым руслом, да и те норовят тайком подгрызть берег там, намыть песка здесь. А искусственные каналы в твоей терминологии — это как раз самозванцы, к которым ты решительно не хочешь иметь никакого отношения.

— А... Ну да... А как насчёт канала Грибоедова? — ухмыльнулся Виталик. — Он ведь такой... не слишком прямой.

— Знай и люби родной город, — наставительно произнёс Даниил Юрьевич. — Начни хотя бы с изучения его истории — и тогда ты, как по волшебству, перестанешь плутать даже в незнакомых переулках. Канал Грибоедова, он же — Екатерининский, в молодости был известен всем как речка Кривуша, названная так — угадай почему!

— Наверное, потому, что она просто текла себе и текла и не думала о какой-то там цели. Я так не могу. Мне всегда надо видеть, куда я иду.

— Тогда просто почаще смотри себе под ноги, — изобразив на лице утомление пополам с негодованием, сказал шеф и потянулся к телефонной трубке: разговор был окончен.

Слегка оглушённый, Виталик поднялся с места, сделал шаг в сторону двери, ещё один и ещё. Потом посмотрел себе под ноги и замер от удивления. Интересно, что здесь делает злополучная подзарядка от его мобильного? Почему она валяется на полу в кабинете Даниила Юрьевича? Ну, что бы она тут ни делала, а теперь она снова в надёжных хозяйских руках.

За время своего безответного служения интересам Зелёных хвостов и лично Ингвара Эрикссона, Дмитрий Олегович постепенно свыкся с мыслью, что за всё в этой жизни (и после) надо платить. Поэтому ранний подъём под бодрые выкрики сумасшедшего жаворонка Соколова он воспринимал как плату за крышу над головой, вкусную дармовую кормёжку, одежду, пусть не слишком подходящую ему по стилю, но тёплую и удобную, и, конечно, за свободу. Свободу выходить на улицу, спускаться в метро, проезжать произвольное количество остановок, выходить на поверхность, садиться в троллейбус, выставлять защиту и обманывать бдительного контролёра, катаясь, как в детстве, зайцем, идти по улице, вдыхать морозный воздух, перебегать дорогу в неположенном месте.

Возле подъезда, в котором обретались шемоборыизгнанники, висела доска объявлений с пёстрыми обрывками разноцветных листовок, похожая на политическую карту мира.

Поверх карты было прилеплено написанное от руки объявление о продаже квартиры в этом доме. Вчера его здесь не было — видимо, Коля и Миша решили использовать все возможности. Что очень кстати. Возможность уже идёт к ним, поднимается по лестнице, нажимает на кнопку звонка.

— Кого вам?

— Того, кто повесил на улице объявление о продаже квартиры.

— А что такое? Имею право!

— Я покупатель.

— А... в этом смысле. Заходите. Рано-то так чего?

— Не хочу, чтобы кто-нибудь меня опередил.

— Да кому оно... А... ну смотрите, я вам мешать-то не буду.

Сказав это, Коля повернулся к покупателю спиной и шаркающей походкой побрёл по коридору в сторону кухни.

Дмитрий Олегович постоял некоторое время в коридоре, поглядел на расставленные по углам пыльные искусственные цветы в аляповатых пластмассовых вазах, подивился тому, что кто-то по доброй воле украшает своё жилище подобными артефактами, и двинулся вслед за хозяином.

Коля и Миша, не ожидавшие, что он присоединится к ним так скоро, только-только наполнили по первой утренней рюмке, успели чокнуться, выдохнуть, да так и застыли со своими стограммами в руках.

— Коллега, — первым обрёл дар речи Миша, — садитесь.

Коля только глазами хлопал: и как он сразу не признал в этом «покупателе» шемобора? Совсем, видно, чутьё потерял.

— Я сжульничал и выставил защиту, — любезно пояснил Дмитрий Олегович, — а то бы вы меня не впустили.

— Конечно, не впустил бы! — хрипло сказал Коля, залпом опустошая свою рюмку. Миша скептически поглядел на товарища, но тоже последовал его примеру. Неторопливо понюхал рукав своей засаленной клетчатой рубашки и, видимо, остался доволен запахом.

— Я к вам по делу, — улыбнулся Дмитрий Олегович, усаживаясь на ближайшую (вроде бы даже чистую) табуретку. — По личному делу.

— Слушай, тебе же не принципиально, когда нас мочить? — неожиданно задушевным тоном сказал Миша. — Часом раньше, часом позже. Давай мы примем обезболивающего, крепко так примем — и тебя, если хочешь, угостим. Да ты двигайся к столу, тут нормально. Не антисанитария. Тебя как зовут? Меня — Михаил, а это вот — Николай, мой друг. Хотя ты, наверное, знаешь.

— Дмитрий. Нет, я не буду.

А потом всё произошло как-то механически: Коля снял с огня кастрюлю с картошкой, Миша, бормоча что-то дружелюбно-бестолковое, налил всем водки, они выпили, завязался какой-то разговор...

Дмитрий Олегович расслабился, согрелся, расстегнул на рубашке две верхних пуговицы и случайно прикоснулся к своей охранительной цепочке. И словно очнулся от сна. С интонациями любезного диктора его внутренний голос произнёс: «Михаил Кулаков. Бездна обаяния. Носители сами составляли договоры и переписывали их от руки в трёх экземплярах, лишь бы доставить ему удовольствие. То, что сейчас этот человек похож на опустившегося забулдыгу, значения не имеет».

— Дим, ты чего задумался? Картошечки ещё возьми, — ласково сказал Миша.

И снова будто тёплый летний бриз подул.

«Ему хотелось верить на слово. Рядом с ним носитель чувствовал себя уверенно, казалось, что он находится под вечной защитой и теперь в его жизни уже не случится ничего плохого», — на всякий случай добавил внутренний голос.

Да, а Дмитрий Маркин, читая Мишино досье, помнится, довольно зло смеялся над простаками, попадавшими под обаяние этого голоса. Он тут же послушно наполнил тарелку картошкой. Пусть гипнотизёр думает, что рыбка смирно висит на крючке. Теперь главное — подвергать сомнению каждое слово. Тогда можно уцелеть.

Неудивительно, что родители попались и подписали договоры. И родители поверили, и сын чуть не влип. Интересно, эти двое решили его напоить до бесчувствия, а потом порезать на кусочки? Или просто выкинуть на лестницу и больше не впускать?

Нет, всё не то, не то. Подождёт Эрикссон со своим заданием, не для этого судьба привела Дмитрия Маркина к человеку, который фактически предопределил место его рождения.

— Скажите, а вам не очень неприятно вспоминать о прошлых делах? — осторожно спросил он.

— О каких делах? О шемоборских, что ли? — уточнил прямолинейный Коля.

— Угу, — кивнул Дмитрий Олегович. Сам он, конечно, подчинять одним только звуком своего голоса пока что не научился, но, по отзывам очевидцев, может быть и обаятельным, и милым. — Когда ещё с живыми легендами встречусь. Может, опыта поднаберусь.

— Хочешь стать таким, как мы? Спроси у меня как, — ухмыльнулся Миша.

Дмитрию Олеговичу даже перекреститься захотелось после такой ухмылки.

— Хочу узнать про один двойной договор, который вы подписывали. Здесь, в этом городе.

— «Здесь, в этом городе», — передразнил его Миша. — Если вспоминать все договоры, которые я подписал в этом городе...

— Он про двойной же, — вмешался Коля, — это «отдай мне то, чего дома не знаешь». Смотри-ка, какой у тебя крестник вымахал. Ты ведь, Дима, по личному делу пришёл, я правильно запомнил?

— Посмотрите на него, ну просто копия я в молодости! — захохотал Миша. — Дима, что же ты раньше не сказал, дай-ка дядюшка обнимет тебя и отдаст тебе всю свою легендарную шемоборскую силу. Учеников не успел я воспитать, ну так ты будешь мне вместо ученика.

Дмитрий Олегович вздрогнул: спасибо, не надо. У него уже есть один учитель, которого он сжил со света, надеясь на дармовщинку полакомиться его силой.

Впрочем, названый дядюшка всё равно обнял его (хорошо, хоть не облобызал), бормоча что-то бессмысленное и нелепое. «Племянничек» вновь провалился в некое подобие сна, но на этот раз его выручили «колючие часы» — старая игрушка, которую он, как оказалось, не потерял в Финляндии, а оставил у Джорджа. Колючие часы в нужное время впиваются в запястье десятком малюсеньких иголочек и действуют лучше любого будильника. Это значит, Соколов-юморист тайком настроил их на «побудку», ну, спасибо, друг.

Нет, в самом деле спасибо. Страшный человек этот Миша. Скушает своего «крестника» и глазом не моргнёт.

— Мне нужно знать, как звучали эти договоры, — ровным голосом сказал Дмитрий Олегович.

— Силён ты, парень, — одобрительно кивнул «добрый крёстный». — Значит, обойдёшься пока без моей силы. Хочешь знать, да? А не страшно?

— Нет.

— А вдруг там было написано, что в тридцать лет и три года тебя придётся принести в жертву? И приложение на пять машинописных листов, как именно приносить.

— Я бы с интересом ознакомился.

— А если я тебя обману?

— А зачем? Правда ранит больнее.

— Какой умничка, вы только взгляните на него. Нет, ну точно весь в меня. Ну что, Колян, откроем моему племянничку всю правду?

— Конечно. Раз парень любит, когда больно, — прищурился Коля. — Но и нам тоже кой-чего интересно узнать. Кой-кого повидать.

— А... ну да, — ещё пуще заулыбался Миша, — у нас в этом городе есть две подружки, старые подружки. Мы с ними имели отношения. Довольно близкие — ближе не бывает. А потом мы расстались — такое, видишь ли, случается сплошь и рядом. И подружки наши затаили на нас зло. Но мы — чистые и простые люди, и сердца наши полны раскаяния. Хотим, понимаешь, повидать наших милых девочек, пока никто из нас не двинул кони.

Дмитрий Олегович почти было поверил в сюрреалистическую историю о двух бедных брошенных подружках шемоборов, пока не узнал дополнительные подробности. Интересно, скажет ли ему Миша о том, что милые подруги их прежних дней работают Бойцами у мунгов и по служебной инструкции им положено устранять действующих шемоборов при любой возможности? Миша не сказал. И Коля тоже не сказал.

— На этом свидание окончено, — объявил Миша. — Приведёшь к нам подружек наших дней суровых — вот даю тебе своё бесчестное шемоборское слово: вспомню и перескажу договор твоих стариков до запятой. А нет — тогда не суйся сюда. Ты думаешь, это ты сам такой борзый и проснулся? Не рассчитывай. Это я тебе позволил проснуться. В следующий раз не проснёшься. Так и знай. Пока ученика не воспитаешь — на глаза мне не попадайся.

— Я одного не пойму. Что ж вы квартиру-то при таких способностях всё ещё не продали? — прищурился Дмитрий Олегович.

— Ты бы видел тех риелторов, которые к нам покупателей приводят, — доверительным шёпотом сказал Миша. — То, что Колян им дарственную до сих пор не подписал, целиком моя заслуга. К тому же эти дикие люди совсем не умеют слушать и вообще никому не верят. Ни один. Ни разу. Ни вот на столько мне не поверил.

Дмитрий Олегович вновь очнулся от гипноза уже на улице. Интересно, каким этот Миша был на пике своей карьеры? Впрочем, нет, неинтересно. Интересно только одно — что было написано в «двойном договоре» его родителей? Ну что ж, очень скоро он это узнает — надо только выйти на Дворцовую площадь с плакатом: «Одинокий шемобор мечтает познакомиться с двумя Бойцами, интим не предлагать», — и дело в шляпе.

Много лет назад согласившись стать ученицей Ингвара Эрикссона, Анна-Лиза пообещала, что никогда не пожалеет о своём решении — даже после того, как жизнь её необратимо изменится. Тогда, сбежав с родного хутора и приехав в большой незнакомый город, она была уверена в том, что её жизнь уже изменилась. Вокруг — красивые, интересные, яркие люди, разговаривающие на разных языках (в том числе и на её родном финском). Магазины, в которых продаются удивительные и чудесные вещи, новые, хрустящие, современные. Кафе и рестораны — чуть ли не в каждом доме. Парк развлечений, богатые кварталы, паромная пристань, шикарные автомобили, роскошные здания, метро, королевский дворец — и всё это принадлежит ей, стоит только выйти из дома.

Даже выходить из дома было интересно! Ингвар Эрикссон, поправ одно из главных правил техники шемоборской безопасности, довольно продолжительное время жил на одном месте и переезжать никуда не собирался. Он, конечно, в любой момент готов был бросить всё и пуститься в бега, но пока в этом не было необходимости. Из его конспиративной квартиры было три, а если уж по правде — то два выхода. Анна-Лиза была в восторге от парадного входа, который на самом деле и входом-то никаким не был: открыв тяжелую деревянную резную дверь с медной табличкой «Pelle B. Svensson», незваный гость оказывался в тёмном и пустом каменном мешке размером со средний ватерклозет. Дверь за спиной с грохотом захлопывалась, а дальше пленником-мунгом он был, воришкой или просто любопытным подростком — занималась летучая смертоносная шемоборская бригада. Основной вход — через маленькую пустую квартирку, расположенную в соседнем доме, — использовался почти всегда. Ну а если возникала хотя бы малейшая опасность, то вспоминали про третий, потайной, приводивший прямо в круглосуточный элитный спортклуб, расположенный напротив. Попасть в него можно было по вполне благоустроенному подземному ходу, приводившему к раздевалкам, где — в персональных именных шкафчиках — хранился стратегический запас одежды и грима, достаточный для того, чтобы замаскироваться на первое время и покинуть опасный район.

Иногда Анна-Лиза пользовалась этим ходом просто так, для того, чтобы почувствовать себя особо секретной шпионкой. А иногда — для того, чтобы бесплатно искупаться в бассейне и посидеть в турецкой бане.

Через три месяца после начала обучения Анна-Лиза спросила учителя, когда же вернётся его семья, ведь конечно же в такой просторной и уютной квартире наверняка живёт целый десяток маленьких Эрикссонов, а также мадам Эрикссон и, возможно даже бабушка, дедушка, пратётушка, недодядюшка, псевдоплемянник и прочая неопределённо-близкая родня. «У меня нет семьи. И у тебя не будет», — отмахнулся учитель. «А разве так можно?» — с сомнением спросила АннаЛиза. «Я предупреждал, что твоя жизнь изменится, — бесцветным голосом отвечал Ингвар, — и не обещал, что только в лучшую сторону». — «Я согласна теперь на всё! — воскликнула его ученица. — Жить совсем без семьи — это же и есть счастье. И что, мы всегда будем только вдвоём?» — «Нет, не всегда. В какой-то момент я научу тебя всему необходимому, и мы разбежимся». — «Ну, лишь бы семью не пришлось заводить. Большая семья — это такой ад!» — «Семья не обязательно должна быть большой, — возразил учитель, — иногда тебе встречается человек, которого бы ты хотел позвать с собой и говорить о себе и о нём: мы семья. Но нельзя. Шемобор может иметь привязанности, кто ж ему запретит? Но эти привязанности он должен засунуть поглубже в... карман и продолжать жить один». — «Тогда рассказывайте скорее, что надо делать с этими чёртвыми носителями? И как извлечь из этого выгоду, чтоб ничего не делать, а денег была куча? Когда у тебя есть деньги — тут уж не соскучишься».

В Париже Анна-Лиза остановилась на ночлег в небольшом частном пансионе. Если привстать на цыпочки, то из окна ванной комнаты можно было увидеть элитный спортклуб. Наверное, именно этот спортклуб и напомнил ей о начале ученичества. Тогда всё было так просто, мир казался огромным, и каждое мгновение было неповторимым и чудесным. Тиканье настенных часов, запах табака, неизменный полумрак, пишущая машинка, на которой Эрикссон, по старой привычке, под копирку распечатывал договоры, хотя компьютеры уже прочно вошли в обиход.

Когда-то учитель сказал о том, что однажды ей нестерпимо захочется отказаться от своего предназначения и просто жить с кем-то рядом. Но «просто жить рядом» не может ни один шемобор, даже бывший, поэтому надо бежать от таких мыслей, бежать как можно скорее.

Она ведь чуть было не осталась рядом с Йораном.

Вчерашний день Анна-Лиза посвятила увлекательной игре, которая называется «прятки со смертью». Для этой игры возьмите двух мунговских Бойцов, засидевшихся без дела, подманите их поближе, прикидываясь противником неопытным и глупым, а потом кружите по городу, появляйтесь то тут, то там, но главное — спрячьтесь в итоге так, чтобы они вас не нашли, иначе вы больше никогда уже не сможете повторить это азартное развлечение.

Когда игра ей наскучила, Анна-Лиза отправила Бойцов по ложному следу, а сама пошла спать. Носителей она вчера так и не встретила — и немудрено. Если мунги так яростно охраняют город от конкурентов, значит, им самим тут нечего ловить. «Наверное, когда люди говорят о том, что Париж — это город желаний, они подразумевают, что это город выполненных желаний», — проснувшись рано поутру, подумала Анна-Лиза. Она справилась с утренним туалетом довольно быстро: и часа не прошло, как причёска и макияж были уже в полном порядке. Теперь ей нужно было хорошенько позавтракать и поскорее ехать отсюда прочь, пока Бойцы не вернулись.

Место для завтрака Анна-Лиза всегда выбирала обстоятельно. Если однажды Бойцы поймают её и шлёпнут рано поутру, до того как она успеет позавтракать, то она станет, наверное, самым несчастным призраком, привязанным к миру живых. И будет по утрам громыхать жестяными мисками и завывать над ухом посетителей дорогих ресторанов в надежде, что ей перепадёт хотя бы кусочек хрустящего круассана, хотя бы глоток горячего крепкого кофе.

Она вышла на улицу, не слишком скрываясь: по её подсчётам, Бойцы ещё не должны были пронюхать о своей ошибке. На улице было прохладно. Анне-Лизе показалось, что за ночь город наполнили десятки двойников Йорана. Вот Йоран покупает газету в киоске. Вот проезжает мимо в скромном автомобильчике местной сборки. А на углу два Йорана встретились после долгой разлуки, размахивают руками, обнимаются и собираются обмыть это дельце в ближайшем погребке. Йоран едет на велосипеде и держит в зубах белую гвоздику. Йоран-музыкант играет на саксофоне, прикрыв глаза, а рядом, на веранде открытого кафе, несмотря на довольно-таки прохладный день, какой-то особо закалённый Йоран с аппетитом уплетает омлет.

Нет, конечно, все эти парни напоминали Йорана только в первое мгновение, но от этого становилось ещё тоскливее. Ум понимал, что такого просто быть не может, если человек находится далеко отсюда, в другом городе, в другой стране, но что-то, что не подвластно даже уму, всё равно желало верить: вон тот, с дипломатом, — точно Йоран.

Анна-Лиза стиснула зубы, решила, что хватит глазеть по сторонам, и уставилась себе под ноги. По тротуару, не обращая внимания на прохожих, бродили беспечные толстые голуби. Хотелось схватить парочку самых ленивых из них и медленно свернуть им шеи. Впрочем, нет, не хотелось. Пусть помучаются. Вот, к примеру, тот самовлюблённый дурак, белый с серым хвостом, который ходит и воркует, раздувая зоб, искрящий синим, зелёным и красным, — на что он надеется? Он никому не нужен, всех голубок в этом квартале интересуют только хлебные крошки.

Анну-Лизу обогнала весёлая компания: смейтесь-смейтесь, ребята, наживёте беду.

— Эй, ну в самом деле, почему мы, как англичане, говорим сегодня только о погоде? — воскликнул кто-то.

— А что делать! Если погода у нас сегодня совсем как в Англии! — отвечали ему.

«А вот и прекрасно! — подумала Анна-Лиза. — Может, кто простудится и умрёт. Это будет хорошо».

Начал накрапывать дождь. Полная ерунда, если бы не причёска, уложить которую в чётком соответствии с картинкой из модного журнала стоило огромных трудов. Жаль будет, если результаты этих трудов не доживут даже до обеда. Оглядевшись по сторонам, не заметив поблизости ни одного Йорана и сочтя это добрым знаком, Анна-Лиза нырнула в первый попавшийся бар и заказала двойную, нет, тройную порцию яичницы с беконом и, дожидаясь, пока ей принесут заказ, стала оглядывать зал: Йоранов в нём вроде бы не было, но никогда не знаешь, где встретишь носителя, значит, надо быть начеку.

Её внимание привлекла одинокая печальная барышня. Где-то они виделись, что ли? Может быть, это кто-то из коллег-шемоборов? Нет, не то. Может быть, уже окученный носитель? Опять мимо. Йоран... Что, Йоран? Опять Йоран? Нет, уж это — точно не Йоран! Это девица, и никаких сомнений быть не может. «И эту девицу, — упрямо продолжал внутренний голос, — мы встретили в ресторане у Йорана. Когда у него ещё был ресторан. А зовут её... Лорелея? Пелагея? А... Мария».

С утра Маша так и не дождалась Жана: время шло, минутная стрелка нарезала круги по циферблату, а он не звонил, не писал и не появлялся. Мадам Клодель ещё не вставала. Сидеть на кухне, ждать неизвестно чего и рассматривать бесплатную газету быстро наскучило.

На улице было прохладно, но не холодно, робко накрапывал и тут же прекращался пугливый дождик. Но кто родился в Санкт-Петербурге — тот дождя не боится, или, как любит говорить Машина мама, «то, что у нас в Питере считают погодой, в других местах называют стихийным бедствием».

Деревья, покрывшиеся нежным зелёным пухом едва распустившихся листьев, застыли в задумчивости: правильно ли они поступили? Может быть, пока не поздно, стоит спрятать листья обратно? На углу улицы играл саксофонист — он всегда здесь стоит в это время, денег ему не нужно, и слушателей — тоже, просто он любит играть по утрам, но его соседи вроде бы этого не одобряют, а тут ничего, всем нравится. Во всяком случае, так говорит всезнающий Жан. Маша мечтает обучить этого музыканта песенке о замечательном соседе, но не знает, как к нему подступиться.

На тротуаре приплясывали, выпрашивая хлеба, симпатичные упитанные голуби. У Маши в сумочке как раз обнаружилась булочка, которую она купила ещё вчера и как-то позабыла. Голуби были просто в восторге! А один даже проворковал в честь добрейшей мадмуазель некое подобие бравурного марша.

Для успокоения совести Маша решила заглянуть в гей-бар, в котором они с Жаном каждое утро тренировались в выставлении защиты. Бармен сразу узнал её и приветливо помахал рукой: надо же, обычно к этому времени он только и может, что устало улыбаться каждому входящему — даже на то, чтобы поздороваться, сил у него, как правило, не хватает.

— Наш общий друг уже здесь, — подмигнул бармен. — Он вышел на улицу с одним интересным мужчиной, сказал, что по делам. Обещал скоро вернуться. Просил передать вам, чтобы вы его дождались.

«Чтобы вы его дождались!» Ох, этот Жан, он так уверен в том, что весь мир будет плясать под его дудку, — и ведь мир пляшет. Миру вообще нравится плясать, только редко кто для него играет. Вот и Маша тоже спляшет — в смысле, подождёт. У Жана всё в порядке с личной жизнью — и это нормально. А как насчёт её самой?

— Мария? Ты ведь Мария, да? — раздалось над самым ухом.

Родная речь оглушила, напугала: а вдруг это какая-то бывшая одноклассница, противная вредина, изводившая Машу десять лет кряду, а теперь вдруг встретившая её в чужом городе и воспылавшая нежной дружбой? Но нет. Это была... Почти засвеченное воспоминание. Ресторан, стыдно, неловко, грубый посетитель, профитроли за счёт заведения... Вампир Дмитрий Олегович. Его знакомая... Дева Роза? Донна Анна? А... Анна-Лиза!

— Анна... Лиза? — осторожно озвучила свою догадку Маша.

— Тогда я сажусь напротив! И не скучно! Одни мы с тобой девушки, как будто здесь закрыли клуб для мужчин.

— Это и есть клуб для мужчин. Гей-клуб. Вернее, гей-бар. Но он не закрытый: позавтракать здесь может любой.

— Бары, где не любой может позавтракать, надо землёй стирать с лица. Завтрак — это вершина наслаждений дня.

Вскоре подошел официант: он принёс огромную порцию яичницы для Анны-Лизы и крошечную чашечку кофе для Маши.

— На диете или на мели? — спросила Анна-Лиза, — Оплатить твой счёт? Нельзя жить на голодный желудок!

— Я уже позавтракала, — как бы оправдываясь, ответила её собеседница, — но неудобно же сидеть просто так. Вот если бы в кафе можно было заказать книгу, или журнал, или колоду карт, или радиоприёмник и наушники, чтобы просто побыть среди людей, провести с ними время, и при этом не скучать, плюя в потолок. А потом заплатить по счёту за всё прочитанное, прослушанное или разложенное в пасьянсы.

Она не успела довести эту мысль до конца — в сумочке завибрировал мобильный телефон. Путаясь в молниях и карманах, Маша вытянула аппарат наружу: увы, это было не «С добрым утром» от Константина Петровича и даже не «Ещё немного, и я подойду» от Жана. Писала Елена Васильевна.

«Ваш хозяин по утрам приборы в салфетки сам заворачивает, или это только наш Жора тронутый совсем на голову?» — гласило сообщение от мамы. Маша напомнила, что в «Макдоналдсах» нет таких приборов, которые необходимо по утрам заворачивать в салфетки. Ответа не последовало: убедившись в своём превосходстве над всеми, Елена Васильевна приступила к приготовлению очередного кулинарного шедевра.

— Чем-то интересное пишут? — спросила Анна-Лиза, не отрываясь от еды.

— Это моя мама. Рассказывает смешную историю про своего начальника.

— Начальник мамы? Нет, это неинтересно, — покачала головой Анна-Лиза. — Теперь говори, зачем ты в Париже.

— Я сбежала от любви, — брякнула Маша, и вдруг поняла, что это — почти что правда.

— Петербург — не место для роскошных нас! — с жаром воскликнула Анна-Лиза. — Ни одного мужчины с достоинством!

— Да нет, он очень достойный. Скорее уж я недостойна любви этого человека. Мне надо подрасти — хотя бы немного. Хотя бы в своих глазах.

— Достойна, не достойна — это только блуждание в словах. Может быть, ты не уверена в том, что он чувствует?

— Уверена. В его чувствах. В своих чувствах. Уж это-то я понимаю без слов.

— Значит, ты водишь пальцем вокруг достойного мужчины и убегаешь от него в Париж. Хочешь испробовать на прочность его сердце?

— Просто он плохо меня знает. А когда узнает получше — тут же и разлюбит. А я не хочу его потерять.

— Ты глупая? Люди обычно только ещё больше привязывают себя к возлюбленному, когда узнают его лучше.

— Ну да, я глупая. И когда он об этом узнает...

— Ты не глупая, а очень даже умная. Просто... как это сказать... дура. Ну-ка быстро взяла себя за ум! На зеркало. — На столе появилась пудреница. — Возьми зеркало, смотри на себя! Что тебе там не нравится?

— Ой, не знаю, — отодвинула пудреницу Маша, — давайте не будем об этом.

Она уже пожалела, что ввязалась в столь откровенный разговор.

— Нет, мы будем. Мы будем, потому что я хочу открыть для себя одну истину. Любить человека, но думать, что ты недостоин его любви — нормально? Я подразумеваю — в вашем ненормальном городе это — нормально?

— Я не знаю. Я не могу говорить за весь город. А что до меня — так я и по телефону уже с ним всё меньше и меньше разговариваю. А если говорю — то несу какую-то чужую, постороннюю чушь.

— Вот так, да: «Надо же, а мы как раз говорили о тебе», — передразнила Йорана Анна-Лиза. Как же её задело, если она запомнила эту фразу!

— Очень похоже, — улыбнулась Маша. — Я всегда говорю с такими интонациями, как будто это просто разговор, ничего не значащий.

— Тогда как же отличить просто разговор от разговора не просто — если интонации не значат смысла?

— Я думаю так: если он любит, то сам всё поймёт. А если не поймёт — значит не слишком любит.

— Как вы ещё не вымерли? — воздела вилку к потолку Анна-Лиза. — Целый город окоченевших сердец! Человека надо любить, когда он рядом. Смотри и люби.

— Если бы можно было смотреть — но украдкой. Подглядывать из-за угла. Или поставить камеру слежения. Но он ведь тоже смотрит на меня. Надо быть на высоте, чтобы не разочаровать его. Лучше любить человека, когда он далеко. Проще. Безболезненнее.

— Можно ещё глаза ему выколоть, — посоветовала Анна-Лиза. — Но это болезненно.

На какое-то мгновение ей показалось, что всё это время — примерно с момента знакомства с Йораном, а может быть, чуть позже — её собственные глаза были завязаны плотной тёмной тканью. Прежде она встречала носителей, и до, и после подписания договора твердивших одну только фразу: «Я недостоин, недостоин, недостоин такого счастья!» Анна-Лиза полагала, что это — всего лишь разновидность шока от исполнения желания. Оказывается, некоторые люди используют эту фразу в качестве ежеутренней и ежевечерней молитвы и, едва счастье замаячит на горизонте, пускаются в бега или позволяют самому счастью уехать далеко-далеко.

— Эх, если бы я могла съездить и навестить его! — вздохнула Маша.

— Если бы я могла навестить его и съездить, — сжала кулаки Анна-Лиза.

«Кстати, а что мне мешает разделать Йорана под орехом?» — неожиданно подумала она.

Маша выпала из разговора и, кажется, всерьёз обдумывала перспективу ослепления Константина Петровича. Это могло решить многие проблемы! Собеседница не стала ей мешать: она в момент разделалась с остатками яичницы, молниеносно оплатила счёт и покинула заведение, даже не удостоив внимания прекрасный экземпляр носителя, попавшийся ей на пути.

Лёва топтался посреди приёмной и выкрикивал в пространство грубые слова и целые выражения. Неоригинально, неизобретательно и даже совсем не смешно.

— Ну что ты опять ругаешься? Самому ещё не надоело? — спросила Наташа.

— Надоело, — сжал кулаки Лёва, — всё это вообще уже мне дико надоело и даже осто... чертело!

— Что-то не похоже. По-моему, тебе просто нравится злиться. Ну-ка попробуй найти пять положительных моментов в сложившейся ситуации?

— Пять? — свирепо переспросил Лёва. — Да запросто. Первое. Авторша этой бездарной книжонки, которую всё равно никто не купит, как я ни бейся, когда-нибудь умрёт. Второе. Её муж, вложивший в продвижение этой мерзоты кучу бабла, когда-нибудь умрёт. Третье. Мой драгоценный московский босс, экзаменующий меня на знание этого говноромана почище, чем профессор Степанов — на знание «Братьев Карамазовых», когда-нибудь умрёт. Четвёртое. Я когда-нибудь умру и тогда-то уж отдохну. Ну и пятое. Виталик тоже когда-нибудь умрёт.

— Виталик? А его-то за что? — поразилась Наташа.

— А за то! За то, что он не вовремя решил апгрэйдить мне компьютер, добрая душа! А я теперь после этого апгрэйда найти ничего не могу!

— Так я тебе ещё пятерых троянов прибил, — высунулся из кухни Виталик. — Это ты их найти не можешь? Понятно теперь, кто в локалку вирусняк запускает.

— Я тебя самого сейчас в локалку запущу! — до хруста сжал кулаки Лёва. — Ты куда смету с рабочего стола дел?

— Положил в папку «Сметы».

— У меня нет такой папки!!!

— Теперь есть. — Виталик одарил его великолепной улыбкой Брюса Уиллиса, в очередной раз спасшего человечество.

— Ну, блин, если нет! — только и смог произнести Лёва — и пулей вылетел в коридор. Убедившись в том, что в приёмной воцарился мир и покой, из кухни выбрались Гумир, Константин Петрович и Шурик.

Гумир, каждый день изобретавший новое блюдо из того скудного набора продуктов, на который у него хватало денег, на этот раз решил побаловать себя высушенным в микроволновой печи чёрным хлебом с соусом «бесхозные майонез плюс кетчуп, оставшиеся с прошлой недели в холодильнике».

— Хлебом сухим пробавляешься? — обеспокоенно спросила Наташа. — Хочешь яблоко?

— Микроволновка не сушит хлеб, — уточнил Гумир, — она его старит. За минуту он ссыхается так, как засох бы за целый день, держи я его на открытом воздухе. Микроволновка — это своего рода машина времени. Если подкрутить в ней кое-что и добавить шкалу отрицательных величин, чтобы поворачивать рубильник в противоположную сторону, то можно будет омолаживать, то есть восстанавливать, испорченные продукты.

— Продукты не восстанавливать надо, а не портить! — не удержался Константин Петрович.

— Не ко мне предложение, — пожал плечами Гумир. — Продукты, на которые мне хватает денег, не успевают испортиться. Я их сразу съедаю.

— Слушай, ты ему сколько на день выдаёшь? — удивлённо спросил Шурик.

— Кто же виноват, что он смолит как паровоз? Я не собираюсь оплачивать вредные привычки из бюджета организации! — взвился Цианид. — На сигареты как раз и уходят деньги, на которые вполне можно нормально, без излишнего транжирства, питаться.

— Так сколько? — повторил Шурик. — Просто интересно. Давай мы все будем скидываться, если ты такой принципиальный.

— А давайте его лучше в микроволновку засунем и искусственно состарим? — предложил Виталик. — Хотя он и так от жадности постареет раньше времени.

— Ладно. Увеличу сумму, — буркнул Константин Петрович, присел на диван и с деланым интересом уставился в позавчерашние «Ведомости».

Стало очень тихо и тепло, как будто кто-то затопил в приёмной камин. Слышно было даже, как дрова потрескивают — впрочем, возможно, это скрипели в коридоре половицы.

— Знаете, мне в такие моменты кажется, что мы с вами находимся в сказке! — воскликнула Наташа.

— Что же в этом плохого? — немедленно оторвался от газеты Константин Петрович.

— Это как раз хорошо.

— Тогда нечего обсуждать. Разговаривать стоит о плохих, неправильных вещах — чтобы вместе найти способ их исправить. А о хорошем лучше помолчать — его так мало, что от разговоров оно делается ещё меньше.

— Но мы же в сказке, — напомнил Шурик, — а значит, от наших разговоров хорошее будет делаться всё больше и больше. И тогда плохому просто не останется места.

Константин Петрович скептически взглянул в его сторону, но от комментария воздержался.

— В детстве я даже не мечтала попасть в сказку, — призналась Наташа. — У меня имя какое-то не сказочное. Сказочных девочек должны звать Алиса, Марианна или хотя бы Луиза. Но не Наташа, не Катя и не Света, как меня и моих подруг. Наташа — это самые что ни на есть суровые будни. Мне кажется, что Золушку тоже звали Наташей.

— Золушку звали Синдереллой. А потом — вашим высочеством, — напомнил Виталик.

— А ведь я на самом деле всего лишь ищу свою половину. Ищу, сколько себя помню, — немного помолчав, продолжала Наташа. — Иногда вижу в метро какого-нибудь неприступного красавца, который — раз — и садится прямо напротив меня, хотя вокруг довольно много свободных мест. Я долго собираюсь с силами, чтобы посмотреть ему в глаза и прочитать в них всё, что он хотел бы мне сказать. Наконец смотрю — а он, оказывается, спит или притворяется спящим: глаза у него закрыты, и в них ничего прочитать невозможно.

— А что должно быть написано в этих неприступных глазах? — поинтересовался Шурик.

— Что передо мной — тот самый человек, который будет полностью меня дополнять.

— Какая чушь! — воскликнул Виталик. — Если бы один человек мог идеально дополнить другого человека, то зачем были бы нужны все остальные люди на планете? Хватило бы и двоих. Ничего лишнего на нашем земном шарике не задерживается — слишком велика конкуренция. Если все эти люди — ну, то есть мы — почему-то здесь собрались, значит, мы идеально дополняем друг друга, все вместе, ровно такой тусовкой. Один человек не в состоянии заменить всех, его просто разорвёт от такой чудовищной ответственности.

— Может быть, ты и прав. Но я всё ещё верю в принцев, — помолчав, призналась Наташа.

— Мне кажется, что в какой-то момент надо переставать верить в принцев и начинать верить в себя, — решительно заявил Константин Петрович.

— Куда же без этого. Мне кажется, что если человек перестаёт верить в себя — он исчезает, испаряется, перестаёт быть. Но мало верить в себя. Надо верить в свою сказку. Я ведь не слишком много хочу, правда? — напрямик спросила Наташа.

— Хоти ровно столько, сколько тебе надо, — великодушно разрешил Виталик.

— Но ведь это будет уже наглёж! — тихо проговорила Разведчица. — Стыдно так много хотеть!

— Если ты стесняешься просто хотеть того, что тебе надо, то ты уж точно никогда об этом не попросишь вслух и, скорее всего, вряд ли получишь. Только если чудом, — строго сказал Константин Петрович.

— Я как раз надеюсь на такое чудо, — вздохнула Наташа.

— А вот это уже наглёж! — вмешался Виталик. — Ты, значит, хочешь, чтобы чудо само догадалось о твоих желаниях и само случилось? В таком случае, ты действительно хочешь слишком многого.

— Ну для начала, — внимательно поглядела на него Наташа, — я хочу, чтобы погода на улице стала более весенней. Это обычно так бодрит в апреле!

— Сегодня же постараюсь всё исправить, — не моргнув глазом, ответил Техник.

— Не надо переоценивать свои возможности, Виталий, — отрезал Константин Петрович, — прогноз погоды вчера предсказывал солнце, а сегодня — метель. Так что всё идёт своим чередом, и нас ждёт ещё целая неделя холодов.

— Вот, значит, как, — прищурился Виталик, — синоптики всё заранее предсказали? Незачем, значит, рыпаться? А можно, я всё равно буду рыпаться? Несмотря на то что вы с синоптиками вступили в заговор и создали коалицию против меня, Вероники и всего живого и настоящего, что есть в этом мире?

Наташа и Шурик тихонько засмеялись. Константин Петрович поправил очки с таким видом, будто он и был тем самым синоптиком, предсказавшим холода. Ещё пятнадцать минут назад Техник пребывал в безмятежном спокойствии: он убедил себя в том, что сегодняшний день проведёт вдали от Вероники. Но теперь ему уже просто из принципа придётся отправиться туда, стоять под этим окном — и будь, что будет.

Открыв собственную кофейню, ставшую популярной буквально за пару месяцев, Джордж уже не мог прятаться от родителей, как раньше, высылая им фальшивые открытки якобы из разных стран мира. После того как сам Миша Ёжик, редактор создающего и низвергающего кумиров журнала «Невские перспективы», с изрядной долей благосклонности упомянул «Феюкофею» в обзоре мест, идей и предметов, достойных внимания в этом сезоне, господин Соколов-старший задумал без предупреждения навестить сына и полюбоваться на его сомнительный бизнес-проект.