Тринадцатая редакция. Модель событий Лукас Ольга

— Нет. Это тот случай, когда надо оставить бедолагу в покое. Или посоветовать ему завести собаку. Или послать телеграмму коллегам-шемоборам: они такие случаи просто обожают. Когда делать ничего не нужно, а договор подписать при этом можно. Понятно же, что человеку нужно документальное подтверждение того, что он достоин любви. Вот ты справки навёл, верно? А если бы ты эти справки распечатал и под нос ему сунул — он бы сразу оживился и перестал страдать фигнёй. Договор на таких недогадливых действует как плацебо. А нам остаётся только отступиться.

— Зачем отступаться? — удивился Денис. — Я же могу состряпать фальшивый договор. Или даже справку. Уж что-то, а изобразить фальшивое документальное подтверждение чему угодно я в состоянии.

— Да уж, некоторые люди только и ждут того, что им выдадут удостоверение о смысле их жизни. Иначе они не поверят в то, что у их жизни есть смысл или, скажем, цель. А ведь у некоторых цель бывает совсем простая и приятная: жить счастливо, получать от этого удовольствие. И есть все шансы жить именно так, то есть обстоятельства благоприятствуют. Но наш клиент ищет глобальный смысл. Ради него он готов страдать, ну и страдает, конечно. Страдает-страдает, а смысла всё нет и нет. И смысла нет, и счастье улетело.

— Почему же нет смысла? Когда стремишься к чему-то — то обязательно достигнешь, — не согласился Денис.

— Знал бы он, к чему стремиться. Когда у человека нет цели, а есть только смутное ощущение того, что смысл его жизни заключается в каком-то глобальном свершении, ради которого можно страдать и жертвовать собой, то в сухом остатке мы имеем что?

— Что человек на самом деле стремится к страданию, — грустно констатировал Денис.

— Именно. И получает что?

— Получает то, к чему стремится. Надо же, какая примитивная ловушка!

— В которую люди сами себя загоняют, заметь. Никакие шемоборы, никакие душегубы, никакие тираны не говорят нашему герою: пойди-ка и пострадай. Он сам. Думает, что за страдание ему всегда воздастся великой целью.

— Но ведь бывает, что воздаётся, — не отступался Денис. Ему почему-то стало очень жалко несчастных страдальцев, идущих в полной темноте друг за другом к краю пропасти и воображающих, что в пропасти их ждёт и цель, и смысл, и счастье жизни.

— Бывает. Когда человек не стремится к страданию и даже пытается его избежать, а на роду ему написано — страдание, но одновременно и достижение великой цели.

— Извини, не улавливаю разницы.

— Ну, вот смотри-ка. Растёт в чахлой и скупой пустыне, на почве зноем раскалённой, уродский кактус. Раз в пять лет, когда пустыню орошают благодатные дожди, кактус выбрасывает невиданной красоты цветок, полюбоваться которым приезжают туристы, ботаники, светские дамы и прочие граждане мира. А в простом садике, возле дома преуспевающей семьи, растёт на клумбе роза. Самая обычная роза. Её поливают и пропалывают, подкармливают и подстригают — словом, живётся ей неплохо. Таких розовых кустов в мире много, и все они дарят людям радость. Но вот наша роза узнаёт о том, что в пустыне растёт кактус, цветы которого поражают своей красотой и специалистов, и простых людей в самое сердце. И роза понимает, что она тоже достойна преклонения. Ей уже не мила клумба, и витаминная подкормка, и её симпатичные, но такие обыкновенные бутоны. Словом, роза выкатывает хозяевам требование и просит пересадить её в пустыню, где — уверена наша героиня — она расцветёт так, что кактус от зависти подавится собственными иголками. Итог печален: не дождавшись благодатных дождей, роза усыхает, а в лучшем случае превращается в верблюжью колючку. А кактус продолжает цвести, ничего не зная об этой печальной истории.

— Целой жизни не хватит на то, чтобы это понять, — вздохнул Денис, — целой простой, короткой, незначительной человеческой жизни.

— Да нет. Жизни, как мне кажется, как раз хватит. Ровно для того, чтобы понять то, что нужно, — и тут же умереть.

— Насколько было бы проще, если бы люди рождались сразу со знаниями, полученными в предыдущей жизни — если допустить, что она была. — Денис, казалось, совсем забыл о своём расписании и о работе вообще, так его захватила эта беседа. — Не надо было бы бродить по собственным снам, блуждать по чужим книгам, прислушиваться к обрывкам разговоров старших, чтобы понять, как всё устроено. Можно было бы не тратить время на повторное обретение базовых знаний, а заняться чем-то новым.

— Ну да, — хмыкнул Шурик, — особенно если в прошлый раз ты родился в Средние века. А тут вокруг — такой научный прогресс. Да твои дремучие знания будут тебе только мешать. Ты ведь точно знаешь, что это солнце вращается вокруг земли — и точка. Или родишься ты лет через триста — а языка, на котором ты говорил, уже не существует. Ходишь со своими знаниями, как немой, учишься понимать людей заново.

— Ну хорошо, я вполне переживу без знаний, как таковых. Но есть же вечные ценности, а? Скажем, понимание того, что страдание «во имя» само по себе ничего не гарантирует?

— Допустим, ты всё это понимаешь, родился в очередной раз с необходимыми базовыми знаниями, лежишь в люльке, избегаешь лишних страданий, потому что прожил до этого уже четыре жизни, и думаешь, что всё давно понял. А кто-то взял и родился впервые. Такое ведь тоже возможно. И ты — весь такой профессор — лежишь с ним в соседних люльках и хочешь завязать приятное знакомство или хотя бы поболтать, пока не настало время кормления. Ты ему: «Любезный, как вы полагаете, что изменилось на Земле с тех пор, как мы покинули её в прошлый раз?» А он в ответ: «Агу! У-ня-ня!» А ты в крик: «Нянечка! Быстро ко мне! Уберите этого дебила куда-нибудь подальше!»

— Не стал бы я кричать. Я же тоже когда-то был таким несмышлёнышем — ну когда родился впервые?

— Да-да. И прожил потом жизнь раба. Потому что всех рождённых впервые решено было отбирать у родителей и отправлять в резервации, где их воспитывали так, чтобы они работали на благо остальных, уже повидавших не одну жизнь. В самом деле, чего церемониться с дебилами?

— Они не дебилы! Они просто ещё ничего не знают, но научатся! И в следующей жизни уже не будут рабами, — заступился за воображаемых младенцев Денис.

— Они привыкнут к тому, что они — рабы. Уж добрые хозяева постараются! Переломают им психику так, чтобы и в следующих перерождениях бедняги не вздумали поднимать голову. Так что, знаешь, честнее стирать память всем, кто решил родиться заново. А если ты так дорожишь своими драгоценными знаниями — так оставайся бестелесным и совершенствуйся, сколько влезет.

— Получается, что перерождение для кого-то — единственный способ стереть из памяти какое-нибудь ужасное воспоминание? Это в какой-то степени прощение, искупление и при этом ещё один шанс понять что-то такое, что доступно только в материальном мире? — произнёс Денис.

— Ну да, ну да, — покивал Шурик. — Предположим, что земная жизнь — это... ну, скажем... создание рукописи. Пока жив — можешь её править, как хочешь, сокращать и менять по своему усмотрению. А как только умер — считай, что она опубликована. Что написано пером — ну, ты в курсе, да? И в то же время после того, как рукопись стала книгой, жизнь её не заканчивается, а, скорее, начинается. Её могут прочитать, забыть, раскритиковать, наградить, экранизировать. Да что угодно с ней может произойти. Вплоть до стотысячного юбилейного переиздания на новом уровне.

— И всё-таки жаль, что нельзя родиться с первичными навыками — чтобы не учиться всему заново, а продолжать развитие, — вздохнул Денис. — Как бы так исхитриться и написать письмо себе в следующую жизнь?

— Ты рассуждаешь, как родители, которые стараются оградить ребёнка от своих собственных ошибок, а в итоге...

— Знаю. В итоге ребёнок всё равно совершает все свои собственные ошибки, и ещё заодно — родительские, потому что они все уши прожужжали: не ходи на соседний двор, не лезь на дерево, а он бы и не полез, если бы ему так активно не запрещали. Ну, так то — родители. А если сам...

— А если ты в следующий раз родишься уже совсем для других целей? Для других ошибок? Для того, чтобы выучить другой урок? Ты же не пойдёшь на экзамен по математике со шпаргалками по литературе. Ой, прости, я забыл, что ты обучался не как мы, простые смертные, и никогда не сдавал экзаменов.

— Это не мешало мне виртуозно готовить шпаргалки по некоторым скучным предметам. Уверяю тебя, обмануть учителя, когда ты в классной комнате один, — задача не из лёгких. Но я просто физически не способен заниматься тем, что мне неинтересно. Я предпочту выглядеть занудой, идиотом, чудиком или даже деревенским дурачком, лишь бы не разговаривать о том, что меня мало интересует

— А я, — признался Шурик, — готов на любое самопожертвование. Лишь бы не показаться собеседнику занудой, идиотом или деревенским дурачком.

Обычно Ингвар Эрикссон нагружал своего бесправного раба разнообразной невыполнимой работой и никогда не вдавался в подробности. Часто Дмитрий Олегович даже толком не понимал, что же он делает, просто доводил очередной проект до логического завершения и брался за следующий. Но на этот раз он чувствовал себя не просто солдатом, отпущенным в увольнение, но солдатом, достойным доверия. А как же, учитель рассказал ему про шемоборов-изгнанников более чем достаточно — впору роман писать. Умолчал Ингвар только об одном: по мнению Зелёных хвостов, справиться с этим заданием мог только Дмитрий Маркин. Мог, впрочем, и не справиться. Но только у него одного были на руках все ключи, все инструменты для того, чтобы достичь успеха.

Однако сообщать об этом недостойному ученику старый мудрый шемобор не стал, а не то мальчик возгордится, да и от глупой своей гордости провалит операцию. С первой ступенью такое время от времени случается: стоит им почувствовать вкус побед, оценить себя по достоинству или чуть выше, как даже самые простые дела начинают валиться из рук. Потому что, вместо того чтобы думать о том, как уговорить носителя, находящегося в здравом уме и твёрдой памяти, подписать необходимый договор в трёх экземплярах, юные гордецы начинают играть роль в воображаемом документальном фильме имени себя.

Дмитрий Олегович, ничего не знавший о повышенной сложности нового дела, уверился в том, что его отношения с учителем постепенно налаживаются, тот снова подпал под его обаяние и начал доверять непутёвому ученику, а значит, час избавления или хотя бы смены одной тюрьмы на другую, более комфортабельную, — близок. Свою вылазку в родной город он предпочитал считать чем-то вроде внеплановой прогулки по тюремному дворику.

Колю и Мишу этот невольник чести нашёл легко — ориентировка, составленная Эрикссоном, характеризовала и их, и места их пребывания точно, ядовито и остроумно. Сначала он выследил Мишу и, для маскировки выставив защиту, прошёл за ним до самого дома, изучая его походку и жестикуляцию. Позволив клиенту скрыться в подъезде, шемобор присел на скамейку, поплотнее закутался в одолженную у Джорджа куртку (чересчур дизайнерскую, но защита, по счастью, скрывала этот недостаток) и мысленно стал моделировать варианты разговора с клиентами. Жаль, на второго не посмотрел — так было бы ещё проще, но и сейчас картинка вырисовывалась вполне себе ничего. Он уже было приготовился подняться с места и ринуться в бой, но тут оба изгнанника вышли из подъезда..

Дмитрий Олегович проследовал за ними до ближайшего магазина, где проходила рекламная акция из серии «отведай щепотку этой прекрасной соли, скажи, что ты об этом думаешь, и получи в подарок целую пачку». Распихав по карманам даром обретённое добро, Коля и Миша двинулись в обратный путь, не замечая преследователя, который глядел на них и не мог поверить, что один из этих жалких, неухоженных людей однажды подписал договор с его родителями: они таких персонажей на дух не переносили. Но тогда Миша был крут, очень крут — и по сей день шемоборы рассказывают друг другу легенды о его подвигах. Он рисковал, он брался только за сложные дела. Но потом совершил ошибку — и вместе с другом отправился в изгнание.

Дмитрий Олегович на минуту представил, как они с Джорджем, перебиваясь случайными заработками и подачками, бредут по стране. Джордж выглядит примерно так, как в те времена, когда он водил дружбу с группировкой «Народный покой», только постарел лет на тридцать, а друг его стал и того непригляднее. От них шарахаются женщины, старики и дети, старушки крестятся им вслед, а какой-то молодой коллега — бывший, разумеется, коллега — презрительно оглядывает их с ног до головы и думает: «Один из этих оборванцев — знаменитый Маркин, да? Тот самый, который отправил своего учителя на тот свет, чтобы завладеть его силой?»

Усилием воли он стряхнул эту иллюзию и прислушался к разговору своих клиентов. Миша и Коля громко беседовали: секретов у них не было ни от кого, да и кому интересно знать о том, что выкинуть на помойку мебель они ещё готовы, но вот ремонт делать — извините: во-первых, денег на это нет, во-вторых, дольше провозишься. Дмитрий Олегович тоже в своё время продавал квартиру и даже в какой-то степени разделял их взгляды на продажу жилья. Когда разговор плавно перешёл на бывшую владелицу — близкую родственницу одного из этих двоих, — он поразился их отношению к покойной. Даже не безличному, не равнодушному, а какомуто потребительскому, что ли. Была тётка — нет тётки. Могла бы получше следить за квартирой, а то сама-то померла, а наследникам это барахло ещё продавать.

Неужели он сам был таким же циником, мечтавшим поскорее получить деньги за недвижимость, оставшуюся от родителей? Вроде бы нет, но ведь он же продал её, продал сразу же после их смерти.

Дмитрий Олегович попытался вспомнить те дни. Да, он приехал. Обратился в агентство. Поставил об этом в известность работницу из домоуправления. Когда о его намерении узнали соседи, существование, и без того тягостное в те дни, стало почти невыносимым. Куда бы он ни шёл, где бы ни появлялся — во дворе, в гастрономе, в сберкассе, возле детской площадки, на лестничной клетке, — его преследовал шёпот, шелест, свист голосов: «Совсем ни стыда, ни совести — память о родителях не хочет оставить, продаёт квартиру, не выждав и нескольких месяцев, только и ждал небось, чтобы они померли». Этот гул в какой-то момент стал уже настолько привычным, что «неблагодарный сын» даже начал принимать его за свои собственные мысли. Но, рассмотрев поближе, отшвырнул прочь, потому что обвинения были несостоятельными и нелепыми.

Если Эрикссон не сочиняет и действительно существует некий обитаемый и густонаселённый загробный мир, то сейчас перед родителями, должно быть, открылись такие горизонты, что вся эта материальная ерунда их не то что не волнует, а даже и вовсе не напоминает о себе. А если всё это — шемоборские сказки и посмертного существования нет, то тогда им тем более всё равно.

Дмитрий Олегович смотрел по утрам в зеркало — когда приводил себя в порядок перед встречей с очередным покупателем — и пытался почувствовать боль. Ведь так бывает у людей, кажется? Они рыдают, рвут на себе волосы. Что ещё? Пусть даже они молчат, но при этом чувствуют боль утраты. Он же не ощущал вообще ничего. Боль никак себя не проявляла, притаилась, словно убийца с отравленным кинжалом, чтобы впоследствии нанести удар.

Так однажды, наглядевшись на своё безупречное отражение и не ощутив никаких движений сердечной мышцы, недостойный сын отправился на встречу с очередным покупателем, но тот не явился. Зато на обратном пути он встретил Джорджа — старого друга, с которым рассорились по какой-то идиотской причине.

Может быть, Димка в тот раз переусердствовал и Джордж обиделся на него за дело. Но как же давно это было! Когда ты точно знаешь, что прав, и знаешь, что извинений не последует, но твой оппонент осознаёт свою вину на сто процентов, надо вовремя наиграться в оскорблённую добродетель и простить, не проморгать момент, иначе вы потеряете друг друга навсегда. Из-за одной ошибки перечеркнёте всю общую историю крест-накрест и выкинете её в мусорную корзину.

Они столкнулись случайно, на Невском, — и вполне могли бы пройти мимо друг друга, надменно глядя в разные стороны; Дмитрий Олегович, честно говоря, так и собирался поступить, но Джордж остановился, сделал шаг навстречу и поздоровался. Просто поздоровался.

В тот момент подающему надежды ученику Ингвара Эрикссона казалось, что весь мир в курсе его истории с недвижимостью и у каждого встречного есть своё мнение на этот счет.

Джордж ничего не знал о смерти родителей старого школьного друга, и узнал об этом, только когда они уселись на старой доброй маркинской кухне, разлили первые сто граммов и впервые после глупой ссоры взглянули друг другу в глаза.

— Ну а теперь, когда ты всё знаешь, — сказал Маркин, — давай осуди меня, как ты умеешь. Скажи, что я неправильно отношусь к ситуации — мне все это говорят, а я не верю.

И тут Джордж, этот несамостоятельный папенькин сынок, сказал такое, после чего все ссоры забываются, а дружба переходит на новый уровень доверия.

— Если ты думаешь, что относишься к ситуации неправильно, — значит ты относишься к ней правильно. В противном случае ты бы просто не думал об этом, и всё.

— Так я и стараюсь не думать.

— У тебя хорошо получается не думать, — кивнул Джордж.

— Не могу я не думать. Голова так устроена. В последнее время я смотрел много фильмов. Самых разных — детективов, триллеров, фантастики, авторского кино. Везде была смерть, я к ней привык. Причём смерть была ужасной, насильственной или мучительной. И теперь, столкнувшись со смертью в реальности — такой обыденной, такой смазанной бюрократическими хлопотами, такой мирной и даже уютной, хотя это не самое подходящее определение, — я испытываю облегчение пополам, что ли, с недоумением. Мол, как — и это всё? А где же катарсис?

— У меня создалось впечатление, что тебе сейчас было бы комфортнее, если бы ты задушил родителей своими руками. Тогда у тебя был бы однозначный и несомненный повод для страдания, покаяния и вечного несмываемого позора. Извини, друг, ты не успел. Родителей у тебя больше нет. И нет на свете такого человека, который мог бы тебе их заменить.

— Только, пожалуйста, не нужно переносить на меня свои проблемы с родителями, хорошо? Хочешь задушить своего папашу — вперёд и с песнями.

— У меня нет проблем с родителями! Если тебе нравится думать, что они у меня есть, то не пошёл бы ты, а? — начал заводиться Джордж.

Так, это уже было. Неинтересно: один и тот же раздражитель, один и тот же результат.

— Не пойду. Это моя квартира. Мне надо отдохнуть. Полчаса. А ты пока посиди тут, мне бы ещё потом надо накатить. Вот смотри, я привёз из Стокгольма ув-лека-тель-ный порнографический журнал.

На самом деле Диме не нужен был отдых. Несколько лет назад подобный разговор закончился долгой и бессмысленной размолвкой. Но тогда жизнь толькотолько начиналась, и были шансы, что в Москве, Стокгольме или где-либо ещё найдутся сильные, мудрые и самостоятельные люди, которых Дима Маркин сможет назвать своими друзьями. Таких людей было немало. Но у них уже были друзья, и умненького, свободомыслящего Диму они, конечно, принимали в свой круг, но это было скорее приятельством, общением по интересам, не более. Не то чтобы жизнь умненького Димы уже подошла к концу, нет. Просто иллюзий он больше не питал и уже почти готов был признаться себе в том, что слабый и вечно зависящий от родителей Джордж и есть тот настоящий, подлинный, единственный друг, с которым его свела добрая и щедрая судьба.

«И всё же ты ошибаешься, Соколов, — подумал тогда Дмитрий Олегович. — Есть на свете человек, способный отчасти заменить родителей. Можно убить учителя Ингвара, а потом посмотреть, какие эмоции у меня это вызовет».

Эмоций, кстати, не было. Было желание разделаться ещё и с Анной-Лизой, горько рыдавшей у него на плече после смерти Эрикссона.

Как хорошо, что некоторые проступки — даже такие непоправимые — можно отработать при жизни. Дмитрий Маркин шагал вслед за Колей и Мишей, вычислял их возможности, улавливал способности и понимал, что не испытывает к изгоям никакой жалости. И крысиный ад очень скоро пополнится двумя новыми постояльцами. Но сначала нужно выяснить, какой именно договор заключили его родители с одним из этих оборванцев. Даже если ради этого придётся совершить ещё одно должностное преступление.

Жан почти не ночевал дома: история о том, что мать не пускает его на порог, оказалась преувеличением. Скорее уж это сын редко удостаивал родных своего искромётного общества: приходил среди ночи или рано утром, принимал душ, переодевался и снова исчезал. Маша не успевала за ним уследить: только что был совсем рядом, напевал себе под нос, и вдруг — нет его. Мадам Клодель ворчала, негодовала, метала громы и молнии, а когда ей случалось столкнуться с сыном на кухне (где он, стоя перед открытым холодильником, ел что-нибудь холодное или даже сырое, почти не жуя), между ними разгорались нешуточные перепалки, неизменно заканчивавшиеся поцелуями и объятиями. Маша в такие моменты вспоминала, как безответно она терпела издёвки своей матери. Может быть, стоило хоть раз возвысить голос, сказать чтонибудь поперёк? Глядишь, и в их доме стало бы так же весело, как у этих Клоделей.

В последнее время Жан, если верить его матушке, одичал окончательно: исчезал, не говоря ни слова, появлялся как ни в чём не бывало и болтал как заведённый. Он умыкал Машу из дома в семь утра, хотя на работе им нужно было появляться не раньше половины десятого, чтобы в десять уже стоять за прилавком и улыбаться посетителям.

Двухчасовая разница во времени (2 : 0 в пользу французских любителей поспать подольше) делала ранние подъёмы совсем не мучительными: Маша неизменно чувствовала себя героем, легко и без принуждения вскакивающим в нечеловечески-прекрасную рань. Жан чувствовал себя героем вне зависимости от времени суток и того, что он в это время вытворял.

Они со свистом проносились сквозь сонный пригород, чтобы финишировать у дверей крошечного неприметного клуба, к металлической, изрисованной граффити двери которого был приклеен крошечный радужный флажок: единственный опознавательный знак. Можно было пройти мимо, даже не догадываясь, что здесь, совсем рядом, находится работающий круглые сутки гей-бар.

Жан был здесь желанным гостем. Даже ранним утром, когда бармен и официанты валились с ног, отрабатывая последний час своей смены, для него всегда находили лучший столик. Лучший в данном случае значило — неприметный. Из всей парижской команды один Жан пожелал выучиться искусству ставить защиту. «Только утром, и только за завтраком моя голова способна хоть что-то воспринимать!» — заявил Жан с самого начала. Потому по утрам они с Машей и срывались и неслись в укрытый от посторонних глаз подвальчик, в который чужие не забредали. Владелец подвальчика вполне мог бы стать первоклассным Хозяином Места, попадись он на глаза какому-нибудь мунгу или шемобору не ниже второй ступени, но пока даже они не находили дорогу в его владения.

— Ну что, устанавливай защиту и рассказывай, где ты опять шлялся, — с интонациями Мальвины, обучающей чистописанию Буратино, сделанного из особо редкой породы дуба, сказала Маша, когда Жан наконец заполучил свою яичницу с беконом и, почти не жуя, проглотил первый кусок.

Его рассказы были похожи на арт-хаусное кино о жизни на грани, запущенное на быструю перемотку. Сначала Маше казалось, что парень выдумывает добрую половину этих историй, но слишком уж много было доказательств тому, что всё или почти всё, рассказанное Жаном, является правдой. Он спал по три — пять часов, как правило — в чужих постелях, он учился выставлять защиту, он был идеальным Техником и прекрасно находил общий язык с носителями. Рядом с ним девушка чувствовала себя неуклюжей вёсельной лодкой, оказавшейся в компании новенького моторного катера. Но, приглядевшись к остальным коллегам, она поняла, что уж лучше быть вёсельной лодкой, медленно плывущей по реке, чем такой же точно лодкой, лежащей вверх дном на берегу.

— ...и тогда я сказал ему: «Вы играете в разных пьесах. Твоя пьеса называется — „Я и мой прекрасный возлюбленный“. Его пьеса — „Мы заняты нужным делом, а ещё иногда мы трахаемся“. Либо ищи кого-то, кто будет играть в твоей пьесе, либо не жалуйся». А потом мы с ребятами поехали к Али. — Жан закончил очередную историю и элегантно снял защиту. — Ну, как, хорошо у меня получается?

— Очень хорошо, — кивнула Маша. — Только между второй и третьей минутой ты упустил защиту и не заметил, а потом начал размахивать руками, вернул её обратно и снова не заметил. Скажи, а ты всегда был таким популярным? С самого детства?

— Вообще-то да. Мне сначала просто повезло, а потом я привык.

— Повезло?

— Ну да. Мама научила меня одной неприличной считалке, почти хулиганской. Про чёрта, который продавал на ярмарке своего чертёнка, а чертёнок пукал и отпугивал покупателей.

— Надо же, а у нас в школе была похожая считалка — про то, как черти в озере купались, черти жопами толкались. И там тоже был чертёнок, только он утонул.

— А я узнал эту считалку задолго до школы и конечно же научил ей всех детей в округе. И вот одна бдительная маман выведала у своего ребёнка, откуда тот знает такие считалки, и пришла к моей — докладывать, чему я учу других детей. Моя, конечно, сразу призналась, что это её наука. И вообще в толк не могла взять, чего та мамаша злится. Смешно ведь! Но вредная глупая тётка не остановилась и пришла к другим мамочкам, и те запретили своим детям со мной общаться. Моя мама чуть не плакала! Как же! Испортила жизнь сыну! Но у меня уже появились друзья, которые хотели играть со мной и считаться только этой считалкой. А ещё мы любили орать под окнами. Мы орали так громко, что нам вторили все окрестные коты и автомобильные сигнализации. За такие выходки мне прочили тюрьму ещё в младших классах школы, но я, как видишь, до сих пор на свободе!

— Интересное у тебя было детство. У меня ничего подобного не было, — с завистью сказала Маша.

— А хотелось бы? — удивился Жан. — Чтобы с тобой запретили играть всем детям?

— Да. Не чтобы со мной запрещали играть, а чтобы меня заперли дома за какой-то серьёзный поступок, но не плохой, а просто противоречащий родительским взглядам. И вот я сижу в своей комнате, на подоконнике, всех игнорирую. А под окном собрались ребята и кричат: «Эй, Маша! Выходи гулять!» А я отвечаю им: «Не могу! Я под замком!» А они: «А ты убеги! Сделай из простыни лестницу, а мы тебя будем страховать!» Но меня не запирали дома — не за что было. А когда много позже всё-таки заперли, то никто не пришёл под моё окно и не кричал: «Эй, Маша, выходи гулять». Никто так и не догадался, что я сижу под замком.

— Эй, Маша, выходи гулять. В смысле, поехали работать, солнце уже высоко! — радостно воскликнул Жан, поднимаясь с места. Кофе он допил на ходу и чашку отдал официанту прямо в руки уже возле самой двери.

Когда они вышли на улицу, солнце сияло вовсю и всё вокруг сверкало, искрилось, переливалось, расцветало и пело.

— Какой удивительный город! — тихо, чтобы не спугнуть это чудо, произнесла Маша. — Никогда в жизни у меня так удачно всё не складывалось.

— Наш город любит новеньких. Благодаря им он цветёт круглый год, как майский каштан, — заявил Жан, отстёгивая свой мотороллер от забора.

— А местных жителей? Мне кажется, вас он должен любить ещё больше, он же к вам привык.

— Он привык к нам, мы привыкли к нему. Мы несёмся по улицам и не замечаем того, что видите вы. Новенькие — туристы там или приезжие — видят Париж новыми глазами. Они восхищаются, они удивляются, они любят каждый камушек, каждую травинку. И от этой любви город становится ещё краше. Мсье любит красоваться, и для тех, кто помогает ему быть в форме, может расстараться вовсю. Ну а чтобы ты могла восхищаться им изо всех сил, я выбираю для тебя самые лучшие маршруты.

— Тогда давай сегодня поедем вон через тот переулок. Получится у нас?

— Это мы очень скоро узнаем, — беспечно воскликнул Жан.

Если Константин Петрович пренебрегает завтраком или обедом ради того, чтобы сэкономить драгоценное время и поработать подольше, то Шурик на такие подвиги не способен: даже опаздывая на пару часов, он обязательно забежит в ближайшую кулинарию и ухватит с прилавка пирожок. А потом непременно отойдёт в уголок, прижмётся спиной к стенке и неторопливо, с аппетитом и удовольствием, его съест. Но сегодня Шурика как подменили: он не только не завтракал, но даже обедать не собирался. Коварный зуб, затаившийся до поры, в любой момент мог выпустить в челюсть нерастраченный заряд боли.

Чтобы отвлечься от мыслей о тарелке горячего густого супа, Шурик углубился в первую попавшуюся интернет-свару, столь же увлекательную, сколь и бессмысленную, получил за полчаса полсотни комментариев и, удаляя их из почты, обнаружил письмо Алика Орехова, отправленное им ещё утром.

Да, недолго семейный архив находился в руках постороннего человека: родители бывшего чудо-ребёнка, почувствовав неладное, захотели пересмотреть любимые выступления сына и обнаружили, что всё исчезло. Пока они пили валерьянку, Алик давал показания. «Вот видишь, сынок, а ты говорил, что все о тебе забыли. Нет, не стоит отчаиваться! Настоящий талант всегда преодолевает трудности! — постановили они, когда запасы валерьянки подошли к концу. — Но ты всётаки верни эти диски поскорее, а то мало ли что задумал этот человек!»

Алик попросил Шурика о встрече — в самое ближайшее время. Он, разумеется, готов подъехать куда угодно и когда угодно, ведь он причиняет такие неудобства, и так далее и тому подобное.

Шурик, пока ещё не придумавший, как помочь мальчику, говорившему басом, избавиться от сомнительной былой славы и стать самым обычным человеком, и впрямь считал, что ему причиняют неудобства. Нет ничего хуже, чем общаться с носителем, когда в этом нет необходимости: можно увлечься человеком, сбиться с главного его желания на сиюминутные пустяки и потом долго и мучительно возвращаться к первоначальному условию задачи. «Ладно, по ходу дела решим», — беспечно подумал Шурик.

Диски так и остались лежать в его в сумке со вчерашнего дня. Уже почти было собравшись бежать на встречу с Аликом, Шурик решительно извлёк первую попавшуюся болванку, вставил в дисковод, подключил к колонкам наушники, запустил программу для просмотра видео. И вскоре забыл обо всём. Мальчик, говорящий басом, и в самом деле был гением. Он общался с взрослыми людьми на равных, импровизируя и даже подыгрывая им. Казалось, они, сами того не замечая, пляшут под его дудку.

Когда Шурик, запыхавшийся от бега по дворам и переулкам, примчался к станции метро «Владимирская», Алик уже давно его поджидал: переступал с ноги на ногу, грел руки в рукавах пальто, потому что, поверив солнечной погоде, оделся слишком легко.

— Начальство задержало? — понимающе улыбнулся бывший чудо-ребёнок, и Шурик сразу же забыл свою дежурную отговорку (о том, что его задержало начальство)

— Начальство занято. Просто я перед выходом решил посмотреть пару записей и засмотрелся.

Алик скривился, как от зубной боли. Шурик тут же повторил его гримасу — проклятый зуб, кажется, проснулся, потянулся и приготовился к новому рабочему дню.

— Вы не похожи на человека, который говорит неправду, — начал размышлять вслух бывший чудо-ребёнок, и махнул рукой в сторону Загородного проспекта. — Давайте пройдёмся, зачем просто стоять? На человека, которому интересны мои трюки и выкрутасы двадцатилетней давности, вы тоже не похожи. Вы мне так понравились, но эта недоговорённость меня пугает. Я человек, утомлённый непрофессиональными журналистами, примите это во внимание.

— Я что, способен кого-то напугать? Сейчас лопну от гордости! — ухмыльнулся Шурик. — Хорошо, я скажу вам правду. Мне в самом деле не были нужны ваши выступления, я захотел познакомиться лично с вами. Из интереса, а не для корысти. Выдумал историю про брата...

— Хотя самого брата не выдумали, — кивнул Алик.

— Про брата — ни полслова не придумал, да. А сейчас, прямо перед выходом, решил глянуть на записи — и оказалось, что это и вправду здорово.

— Да, это было здорово. Для того времени и для того мальчика — просто очень. Но сейчас другое время. И мальчик изменился. Теперь я вам верю, кстати. Ничего не имею против такого знакомства — при условии, что мы не будем вспоминать моё звёздное прошлое. Я знаю порядка десяти увлекательных тем для разговоров, а вы? Наверное, ещё больше. Давайте, теперь я вас чем-нибудь угощу. Мне денег немного осыпалось. Неучтённых родителями денег. Так приятно прокутить их в хорошей компании.

— Я не могу принять ваше предложение, — тяжело вздохнул голодный Шурик, — я на диете.

Алик Орехов окинул его критическим взглядом. Этот худощавый парень был именно тем человеком, которому обязательно следовало придерживаться диеты, причём самой строгой. Чтобы рыхлым ребятам вроде самого Алика хотелось умереть от стыда и сознания собственного несовершенства.

— Вы мечтаете выступать в цирке и прятаться за шваброй? — наконец сказал он.

— Да нет, я на совсем другой диете. Видите ли, в чём дело, — Шурик понизил голос, — многие продукты действуют на меня совершенно особенно. Скажем, как наркотические вещества. Стоит мне съесть, допустим, отбивную — и через пять минут я наблюдаю салют в собственной опустевшей тарелке. А от самого обычного салата «Цезарь» меня пробивает на такое хи-хи, что особо впечатлительные повара обижаются и требуют у хозяев расчёта. Что же касается сладостей — то они просто выбивают меня из нашего мира в какой-то параллельный. Поэтому питаюсь я с большой опаской, заперев все двери, привязав себя к стулу и обложившись подушками.

— Хорошая история. Со сцены бы её рассказать. А теперь, если можно, откройте мне правду.

— Вы так дорожите правдой?

— Правда всегда интереснее выдумки. Выдумываем мы все виртуозно, но уж больно одинаково. А правда может иногда быть очень простой и предельно неожиданной. Раз — и поставила всё с ног на голову, а потом — бац, пригляделся, а оно теперь на своих местах. Ничего, понятно объясняюсь?

— Ну, в принципе можно и объяснить... — пожал плечами Шурик. Носитель словно читал его мысли.

Алик между тем спокойно произнёс:

— Вы не похожи на наркозависимого. Ваша история про диету никуда не годится. Я вот тоже наркотиков никогда не пробовал. То, что мне понравилось бы, ещё не изобрели, а размениваться я не хочу.

— А что бы вам могло понравиться? — заинтересовался Шурик.

— Мне бы понравились вещества сугубо локального, местного действия. Ну, например, капли для глаз, от которых весь мир становится в два раза ярче. Или наоборот — оборачивается чёрно-белой стороной. Ну, или меняет цвета, как на негативе. Или вот ещё — капли для ушей. Чтобы слышать все звуки как музыкальные композиции, чтобы даже разговор с соседом на лестнице превратился в джазовую импровизацию, а монолог скандалиста в очереди за жетонами — в оперную арию. Или, скажем, крем, после которого прикосновения к любым поверхностям становятся нежнее самых нежных ласк.

— Думаю, если поискать, можно найти и такие вещества.

— Нельзя. Всё, что доступно современному человеку, действует на мозг. А я хочу держать себя в руках, контролировать ситуацию и осознавать, что всё это мне кажется, — вот только тогда я смогу наслаждаться лёгким изменением сознания. Поэтому я довольствуюсь искусством — картины рассматриваю, музыку слушаю. Даже в лучший на свете лаунж невозможно уйти насовсем... Эй, Шурик, что с вами?

— Зуб, — мрачно ответил мунг, прижимая ладонь к щеке и надеясь таким образом удержать боль, не дать ей вырваться на волю.

— Ага, вот и отгадка. Вы не хотите обедать, потому что у вас болит зуб. И не хотите идти к зубному, потому что это страшно. Кстати, не кажется ли вам нелепым то, что мы до сих пор ещё не перешли на «ты»? Или же мы, напротив, совершенно зря называем друг друга этими нелепыми уменьшительными «Шурик» и «Алик»? Может быть, пора на имяотчество переходить? Уважаемый Александр Сергеевич. Да, я ещё и Александр Сергеевич у нас, одно к одному.

— Давай на «ты», — страдальчески кивнул Шурик. — Ой-ой-ой, что же мне делать?

— Не откладывая пойти к зубному.

— Да я не об этом. Хотя и об этом. Но вообще нет, не об этом.

Было почти невозможно одновременно думать и терпеть боль. Бедный Лёва, как он только умудряется прикреплять к носителям датчик? Неудивительно, что он вечно злой! Хотя ухо — это не зуб.

— Так в чём проблема-то? — мягко спросил Алик.

— Лучше бы ухо! — брякнул Шурик.

— Может, тебе покурить, чтобы полегчало? — предложил его собеседник, доставая из кармана сигареты. — Хотя ты, конечно, не куришь.

— Конечно, — ответил Шурик. Зуб его на какое-то время затих. Видимо, организм всё-таки решил одуматься. А то что же это получается: хозяин не курит, бережёт здоровье — и что получает взамен? А ну как он сейчас озвереет от боли и пустится во все тяжкие?

— Я почему-то так и думал, — кивнул Алик, легонечко подбрасывая на ладони полупустую пачку, как бы не решив, что следует сделать дальше: убрать её обратно в карман или достать сигарету. — Но раньше курил?

— Ну да, в школе. В школе все курили, и я тоже. Мне брат сказал: так, Саня, ты у нас умный больно — это плохо. За это будут бить. Но если ты будешь покуривать, то всё может и обойдётся. И точно, обошлось.

— Я в школе не курил. Меня не трогали. Сначала — потому что знаменитость. Потом — потому что не замечали. А бросил ты сразу после школы, да?

— Нет. Когда на первой работе оказался. Там мне сказали сразу: курильщикам платим меньше. Такая вот была неофициальная политика.

— А я вот начал курить, потому что мне это вкусно. Сам по себе. Когда стал взрослым. Почему-то почти все, кто закурил ещё в школе, чтобы что-то доказать одноклассникам, бросают курить, как только приходят на первую в своей жизни серьёзную работу. Чтобы, опять-таки, доказать что-то, на этот раз — начальству. Меня это поражает: почему курение, именно курение является для многих людей доказательством каких-то вещей, не имеющих к нему никакого отношения?

— Да не только курение. Люди вообще очень многое делают для того, чтобы доказать. Что-то и кому-то. Иногда — себе. В этом нет ничего плохого: не можешь убедить словом — убеди делом. Ой, проклятие, он опять заболел. Может, правда покурить? А потом ещё выпить? И тогда будет лучше? Только я забыл, как прикуривать, как затягиваться — у меня, наверное, сейчас голова закружится, как в первый раз, когда я решил продемонстрировать всем свою крутизну.

— Да уж, придётся учиться заново. Если владеешь каким-то мастерством, то надо постоянно тренироваться. Ведь атомы, из которых состоит твоё тело, всё время меняются. Старые уходят, новые приходят. Если ты, например, не занимаешься скрипкой около месяца, а потом снова за неё берёшься — новые, необученные атомы могут и налажать.

— А куда деваются обученные? Умирают, что ли?

— Переходят к другим людям. Если сегодня ты понимаешь в скрипичной игре больше, чем вчера, значит, к тебе пришли чьи-то обученные атомы.

— А как бы сделать так, чтобы атомы, болящие в моём зубе, ушли куда-нибудь подальше? Они хорошо обучены жевать, но я готов расстаться с ними без сожаления.

— А зачем долго ждать? Можно прогуляться до зубного. Что ты так смотришь? Не понравится — пойдём обратно. Мне, честно говоря, холодно просто так гулять, а от обеда ты отказался. Ну пошли, что ли. Отведу тебя к проверенному человеку — самому лучшему в мире зубному. Ты, может быть, не в курсе, но современная медицина сделала большой скачок вперёд. Сто лет назад кровавая пена на губах означала, что ты уже, всего вероятнее, не жилец. Теперь же — что тебе просто следует поменять зубную щётку.

Шурик сам не заметил, как поддался на уговоры носителя. Только что они стояли на месте, и вдруг уже идут, и Алик договаривается по телефону с медсестрой или ассистенткой «лучшего в мире зубного», называет её «тётей Катей», потом убирает трубку в карман, указывает рукой на стоящий возле остановки троллейбус, и два Александра бегут к нему, а затем успешно финишируют на задней площадке.

В троллейбусе Алик в буквальном смысле заговаривал Шурику зубы:

— Сейчас добрый доктор вырвет зуб, и зуб больше не будет болеть, зубу будет хорошо, он будет лежать в коробочке и не болеть, и ты не будешь болеть, а завтра наркоз отойдёт, и ты снова сможешь есть пирожные и торты, хотя я бы порекомендовал этого не делать, но ты меня не послушаешься, и всё равно будешь их есть, и у тебя заболит другой зуб, но это ерунда, мы снова пойдём к стоматологу, он вырвет тебе и этот зуб, и так будет продолжаться, пока зубы у тебя не кончатся, и тогда тебе вставят имплантанты, а они не болят...

Под эту нескончаемую колыбельную они дошли до стоматологической клиники, и тут Шурик решительно остановился и скомандовал:

— Стоп. Пошли обратно.

— Это ещё что такое? — нахмурился Алик.

— У меня больше не болит зуб. Ты мне его заговорил. Ты есть великий шаман, моя перед твоя трепещет и преклоняется.

— Не говори ерунды, — строго сказал великий шаман, — это он заснул, забылся тревожным сном. А как проснётся — так будет болеть, что своих не узнаешь. Пойдём быстро, без разговоров!

— Конечно, тебе легко говорить. А ведь это мой зуб, — почти захныкал Шурик.

— Думаешь, я зубов никогда не лечил?

— Не думаю. Слушай, а ведь ты — совсем как этот зуб.

— Спасибо большое. Вот с этого момента мы больше не друзья. Я провожаю тебя до кабинета, и там мы расстаёмся. И я перестаю причинять тебе боль, тяжкую боль.

— Да нет, не для меня. Просто вот ты живёшь с родителями, и всем вам больно. От того, что вы вместе. Тебя надо удалить, положить в коробочку, где тебе будет хорошо. А рана в сердцах родителей постепенно затянется, и им тоже будет лучше.

— Ну ты сравнил тоже. Топай давай, тебя ждут щипцы и клещи.

— По-моему, очень удачное сравнение. Попробуй всё же уйти от них по-настоящему. Ой!

— Что, опять заболел?

— Да. Проснулся. Чёртов зуб...

Лучший в мире стоматолог оказался мастером своего дела: зуб был извлечён быстро, качественно и легко. Шурик хотел было взять его на память, но потом решил: избавляться — так уж избавляться.

Алик Орехов преданно ждал его у дверей кабинета, и, как оказалось, не напрасно: денег у Шурика толькотолько хватило на то, чтобы заплатить за приём, а ещё нужно было добавить за срочность и ещё за какие-то услуги — словом, добрый носитель не только исполнил главное желание непутёвого мунга — помог ему избавиться от боли, — но ещё и приплатил за это развлечение из своего кармана.

— Я, покуда сидел, подумал насчёт моих родителей, — сказал Алик, когда они вышли на улицу. — Ты не совсем прав.

— Шего?

— Ты говорил, что я причиняю своим родителям боль — совсем как твой зуб. Это неверно. Скорее я для них лишь память о боли, которую они испытали в тот момент, когда у меня начал ломаться голос. Я для них — как молочный зуб в коробочке. Я взрослел и чувствовал, что им было бы проще, если бы я умер: тогда у них осталось бы воспоминание о маленьком гении, безвременно покинувшем этот мир, воспоминание, не омрачённое обыкновенностью моего зрелого возраста.

— Не может быть, чтобы родители хотели такого! — Шурик даже шепелявить перестал от возмущения.

— Конечно, вслух они это не произносили и даже в мыслях себе не признавались, но при этом чувствовали, что так им было бы проще. Если бы я был слабее, я бы покончил с собой. Если бы я был сильнее, я бы перестал подыгрывать им в пьесе «наш ребёнок всё-таки гений, просто не всем это видно». Но я — такой, какой я есть. Живой и обыкновенный, бездарный и бесполезный.

— Я бы не сказал, что ты — бесполезный, — тихо сказал Шурик. — Ты не представляешь, что ты сегодня сделал. Отвести меня к зубному, уговорить меня удалить зуб — это почти чудо.

— Обращайся, — грустно улыбнулся Алик. — Если бы уговорить моих родителей было так же... ай, ну ладно, в самом деле. Вряд ли тебе сейчас охота выслушивать песни о моей неустроенности.

— А что, по-твоему, есть устроенность?

— Ну, как у всех обыкновенных людей. Работа, квартира, семья. Если необыкновенный человек — ну, гений какой-нибудь или просто редкая неординарная личность — не обладает всем этим набором бесполезных артефактов — плевать, не тем он ценен. Но вот нам, простым заурядным парням, без этого никак нельзя.

— То есть работа, квартира, семья — это для тебя такой же точно способ что-то доказать, как для меня в своё время было курение? А семью не жалко? Она же всё-таки живая.

— Когда ты хорошо и крепко устроился в жизни, тебе ничего и никому не надо доказывать.

— Устроиться хорошо и крепко можно только в гробу, — твёрдо сказал Шурик, а про себя подумал: «И то только до тех пор, пока тебя не поднимет оттуда какой-нибудь сотрудник второй ступени и не препроводит в царство вечного труда».

Едва у Лёвы выдавалась свободная минутка, как он, пренебрегая правилами пожарной безопасности, каковые Константин Петрович озвучивал чуть ли не на каждой летучке, пристраивался у открытого окна в своём кабинете, чтобы спокойно насладиться вкусом крепких сигарет, которые присылал из Лондона праправнук Даниила Юрьевича. Впрочем, Лёве редко удавалось в благословенном спокойствии затушить бычок и потянуться за следующей порцией никотина, потому что коллеги как будто чуяли — нет, не запах табака, они чуяли, что Лёва свободен, и это непорядок, а раз непорядок — то надо Лёву чем-нибудь занять.

На этот раз в его кабинет ворвался Виталик — как всегда, без предупреждения, хотя его сто раз уже просили так не поступать, — хлопнул дверью и бесцеремонно плюхнулся на хозяйский стул.

— Чего надо? — даже не пытаясь скрыть раздражение, спросил Лёва.

— Повезло мне, что ты свободен, — нахально заявил Техник, — а то это всё реже и реже с тобой случается.

— В самую точку. И знаешь, как я люблю проводить эти редкие свободные минуты? — саркастически поинтересовался Лёва.

— Знаю. Я как раз с этим к тебе и пришёл. Мне тут, понимаешь, надо мозги на место поставить. Я тебе сейчас быстренько кой-чего нашепчу по секрету, а ты, если я совсем буду ахинею нести, несильно так стукни меня пару раз и ещё, может быть, встряхни так, как ты умеешь, — как, помнишь, когда я не на тот адрес макет отправил.

— Давай так: я тебя сразу стукну и встряхну, а потом ещё дам пинка под зад, и ты отсюда вылетишь к чёртовой матери! — рыкнул Лёва.

— Нет, так не пойдёт. Для этого достаточно выйти на улицу, подойти к серьёзным ребятам и нахально так сказать: закурить не будет?

— Ты же не куришь?

— Да это не важно. Закурить они мне точно не дадут. А вот по шее навешают — факт. А ты — свой, ты послушаешь и, может, даже дашь какой-нибудь совет.

— Совет, говоришь? — купился Лёва. Виталику только того и было нужно.

— В общем, у меня кризис жанра, — начал он. — Кажется, что отношения, которые я поддерживаю, совсем этого не стоят.

— Ну, наконец-то! — Лёва даже воздел руки к потолку. — Мы с Шуриком тебе тыщу раз говорили, что пять-шесть романов за раз крутить просто неприлично! И жестоко по отношению к ближним, которые, вон как бедный Цианид, с одним-то разобраться не могут.

— Да это ж разве я их кручу? Они сами крутят мною, как хотят. На днях, например, я имел образцовый скандал и классическое «убирайся из моей жизни навсегда».

— Неудивительно.

— Что тебе неудивительно? Сам бы на моём месте оказался — посмотрел бы я, как бы ты удивился. Короче, это была очередная славная победа женской логики над здравым смыслом. Таня, милая девушка, всё очень здорово про нас себе нафантазировала, только меня забыла об этом предупредить. Она, значит, познакомилась со мной, таким весёлым и интересным парнем — бесхозяйственным, конечно, и не особо щедрым, зато с таким не соскучишься.

— Самокритичненько.

— Да это не я придумал, это она мне заявила. Ну, значит, познакомилась она со мной и подумала: «Он, конечно, не идеален, но ведь и я тоже. Надо нам вместе работать над нашими недостатками».

— Какая мудрая девушка!

— Ума палата! Она только забыла мне сообщить о том, что мы, оказывается, дружно работаем над нашими недостатками. Она, значит, переламывает себя, в надежде, что и я трачу время на подобную ерунду, результата с моей стороны не видит, сначала звереет, потом сатанеет, потом, как они любят выражаться, «ловит меня на неверности», и привет, лунатики. Всё про себя узнал — можно теперь неделю в зеркало не смотреться.

— Как же ты так оплошал?

— Я оплошал? Я? Оплошал? Я знаю, что они там себе думают? Мне было четко сказано, в смысле, я слышал, как она в другой комнате с подругой по телефону разговаривает: «Это, конечно, не совсем мой тип, но зато сейчас этот тип — совсем мой». Ну и всё, я расслабился. Раз я не её тип, значит, порядок — повстречаемся какое-то время, а когда она найдёт своего типа, расстанемся без шума. Как обычно с нормальными девчонками и происходит. Но такое ощущение, что в этом городе не осталось свободных нормальных девчонок — только такие вот Тани, которые верят, что парень мечтает о том, чтобы она его под себя переделала

— Ты хочешь, чтобы я стал твоей свахой? — уточнил Лёва. — Учти, мои услуги стоят дорого. И я не понял, уже можно тебе врезать?

— Погоди, ещё не время. Ты мне лучше скажи: может быть, я что-то теряю? Может, стоит разок влипнуть в серьёзные отношения?

— А ты не влипал... ну и выражения у тебя. Ты ни разу не заводил серьёзных отношений, что ли? Деточка, пора бы уже в твоём возрасте.

— В моём возрасте ничего ещё не пора. Ну а вообще... Разок влипал, конечно. Но я думал, что так будет и с другими тоже. Я ж не знал, что мне с первого раза повезло. Или не повезло — это как посмотреть. Я всего-то несколько раз сходил из интереса налево, и ей это надоело.

— Ничему-то тебя жизнь не научила. А теперь ты нашёл свою первую любовь в какой-нибудь социальной сети и хочешь её вернуть? И я должен бить тебя до посинения, чтобы отбить это желание? А не буду! Пойди и верни, если тебе так хочется.

— Да нет, всё не так. Мы поддерживаем отношения, помирились почти сразу, как расстались. Несколько раз встречались потом, пока она своего нынешнего не нашла. Он ей больше подходит — спокойный такой, серьёзный, а то мы были просто парочкой бешеных раздолбаев, всем смешно с нас делалось.

— Дальше.

— Дальше? Ты только не подумай, что я жалуюсь. Я не жалуюсь, меня всё устраивает — когда, знаешь, с порога оговаривается, что никто никому ничего не должен. И есть все шансы, что второй встречи не будет... Ну, это здорово, знаешь ли. Такое ощущение свободы. Отсутствие обязательств.

— Да-да, я помню. Каждый человек — это отдельный космос. И второй космос ему не нужен. Нормальная такая теория, только мне она не подходит.

— Теория нормальная, — согласился Виталик, — но не полная. Когда человек вдоль и поперёк исшарил свой собственный космос, он ведь и заскучать может. И только внимательное, вдумчивое исследование соседней Солнечной системы может его вытащить из этого дурацкого состояния.