Заградотряд Его Величества. «Развалинами Лондона удовлетворен!» Шкенёв Сергей

Глава 18

Странное невезение преследовало Нечихаева весь сегодняшний день. Взрыв мины в подвале английского парламента несколько выбивался из общей череды несчастливых событий, а вот остальное внушало тревогу и опасение не вернуться живым из опасной экспедиции. В общем-то, на жизнь наплевать, на благое дело ее положить не жалко и не обидно, сложнее примириться с мыслью, что важнейший документ не попадет в нужные руки. А ведь к этому все идет.

Сначала совершенно нелепая и ненужная встреча с мистером Керри, оказавшимся доверенным лицом и лучшим личным шпионом самого английского премьер-министра, потом глупая схватка с патрулем. А уж бегство с мешками бумаг и пленником на плече и вовсе стыдно вспомнить.

Еще в бывшей шляпной мастерской осаду держали – тут можно гордиться, так как под стенами чертова флигеля положили не менее взвода англичан. И ушли оттуда, напоследок громко хлопнув дверью. Полпуда лучшего артиллерийского пороха оказалось достаточно для превращения маленького строения в груду развалин. Заявившихся принимать капитуляцию солдат во главе с офицером насмерть посекло обломками разлетевшихся кирпичей – к огромному сожалению сержанта Иоселиани, совсем было приготовившегося пустить туда ракету.

На этом злоключения не закончились – шальной пулей убило мистера Керри. Дрянной был человечишка, если честно сказать, но мог бы послужить неисчерпаемым кладезем информации, ушедшей, увы, вместе с ним. Наверное, сам Господь не захотел разглашения тайн британского премьер-министра. Неужели они настолько грязные?

– Справа двое! – Предупреждение сержанта Замойского прозвучало одновременно с его же выстрелом. – И еще, пся крев!

В сложные минуты граф использовал польские ругательства, так как русские, по его мнению, нужно учить с младенчества, и лишь тогда их можно применять с полной силой и отдачей. Правда, когда становилось совсем плохо, Александр Степанович забывал об этом и легко переходил на командно-матерный, как его называли с легкой руки фельдмаршала Кутузова

Англичане попались то ли неопытные, то ли непуганые, раз собрались остановить рассерженных гусар ввосьмером. А может быть, они не подозревали о существовании многозарядных пистолетов?

– Мать… и через колено вперехлест… и бабушку тоже! – Замойский бросил мешок с бумагами и стрелял с двух рук, что было редким зрелищем и ранее считалось невозможным из-за слишком сильной отдачи. И попадал, что самое удивительное. Четырехлинейные тупоконечные пули, будучи направлены твердой рукой, способны творить чудеса, а выходные отверстия после них не закроешь и суповой тарелкой. – Съели, хамские отродья? Кончилось ваше время!

Однако граф поторопился праздновать победу – расстрелянные солдаты оказались авангардом большого отряда, и неприцельный залп сразу поубавил энтузиазм сержанта и сбил шапкозакидательное настроение.

– Сворачиваем! – крикнул Нечихаев.

Замойский взглянул удивленно:

– Что, прямо сквозь дом пойдем? Меня мама учила, что в чужие окна можно залезать только к прекрасным паненкам. Или это говорил мой папа?

– Твою мать! – Возглас майора относился вовсе не к почтенной матушке сержанта Замойского – грохнувший внутри дома взрыв вынес наружу тучу стеклянных осколков, и довольно крупный кусок воткнулся пригнувшемуся Мишке точнехонько ниже поясницы. – Уходим отсюда! Мешки бросайте к чертям собачьим!

Вот эти приказы сержанты выполнили с превеликим удовольствием, особенно последний, насчет бумаг. Господи, как же ты долго не мог услышать молитву измученного тяжелой ношей гусара! Тебе не стыдно, Господи?

Без мешка на плече бежать значительно легче, и граф Замойский вырвался вперед. Да, совсем было вырвался, но вовремя заметил, как командир отстает и при беге припадает на левую ногу. Вот ведь незадача…

– Мишико, помоги господину майору!

Иоселиани подхватил Нечихаева и, недолго думая, потащил к двери ближайшего дома:

– Сейчас перевяжем.

– Иди ты к черту со своими перевязками, князь! – попытался отмахнуться Мишка, у которого понимание комизма ранения в задницу заглушала боль от глубоко засевшего стеклянного осколка.

– Сам к нему иди, – вполголоса огрызнулся Иоселиани и ловко пристроил ручную гранату к дверному замку, попросту привязав ее к ручке веревочкой. – Сейчас откроется, я волшебное слово знаю.

Мишка оторопел, не сразу разглядев, что князь успел снять с гранаты осколочную рубашку. Интересно, где он успел раздобыть новинку, если ее начали выпускать всего два месяца назад и в войска до сих пор поступают старые, еще в чугунном литом корпусе? Неужели опять скажет, будто бы прикупил по случаю на базаре у незнакомого мужика с рыжей бородой, прихрамывающего на правую ногу?

Взрывом вышибло не только замок, но и саму дверь. Сержант Иоселиани не стал дожидаться, пока осядут дым и пыль, и шагнул внутрь с вопросом:

– Есть кто дома? Гостей принимаете?

В ответ послышался тонкий женский визг, вспышка осветила полутемную прихожую с уходящей наверх лестницей, и князь вдруг с удивлением почувствовал слабость в ногах. И лишь потом тупая боль от попавшей в грудь пули кольнула уходящее сознание. Всего на краткий миг кольнула… и ушла, чтобы не вернуться никогда. Вместе с жизнью.

– Мать… – Нечихаев влетел в дом и едва не попал под вторую, выпущенную почти в упор пулю. – Ах ты сучка!

На Мишку смотрели огромные девичьи глаза, полные страха и слез. Яркие голубые звезды, при иных обстоятельствах способные завладеть разумом, пленить душу и сделать счастливым любого мужчину. Да, при иных… а сейчас сабельный удар перечеркнул красивое бледное лицо, и глухо стукнули, падая на пол из тонких пальцев, дымящиеся пистолеты. Следующее движение оставило без руки даму средних лет, ловко орудующую шомполом в стволе короткого кавалерийского ружья.

Заскочивший следом сержант Замойский опустился на колено и попытался нащупать пульс у лежащего на боку князя. Не нашел и зло ощерился:

– Они у меня за все ответят.

– Уже ответили, Александр Степанович. – Нечихаев милосердно добил обеих раненых англичанок и пояснил: – Ты пойми, граф, мы воюем со страной, а не с ее населением, так что давай не будем переносить ненависть с отдельных личностей на весь народ. Взявший меч от меча и погибнет, но не стоит убивать просто так, за принадлежность к определенной нации.

Замойский кивнул, если и не соглашаясь со словами командира, то принимая их с сведению, и выглянул из дома на улицу.

– Наши, Михаил Касьянович! Ей-богу, наши!

Он вскинул винтовку к плечу, повел стволом, выбирая достойную цель, и нажал на спусковой крючок. Английский сержант, пытавшийся организовать хоть какое-то сопротивление появившимся невесть откуда красногвардейцам, сложился пополам. Еще выстрел! Пся крев, господа бритты, как вам нравится переход из охотников в категорию дичи? Хотели сожрать воздушную гусарию без хрена и соли? Так и подавиться недолго! Свинцовым хлебушком…

Французский император метался по комнате подобно запертому в клетку льву. Собственно, так оно и есть – окна казармы Ярмутского полка забраны коваными решетками, крепкая дверь заперта на замок, а снаружи ее караулит донельзя серьезный и решительно настроенный наследник российского престола. Его решимость такова, что попытавшийся пройти к Наполеону капитан Пибоди получил пулю в колено и сейчас составляет компанию взятому под домашний арест императору всех французов.

А сволочной полковник Бредфорд, только недавно поставленный в известность о личности малолетнего русского гусара, целиком и полностью на стороне цесаревича. Магия титула… Настоящего титула, а не самопровозглашенного.

– Ваше Императорское Высочество! – Наполеон постучал в дверь, привлекая внимание высокородного сторожа. – Раненый истекает кровью и его нужно немедленно перевязать. Пришлите лекаря.

– Вы не можете оказать помощь самостоятельно, Ваше Величество? – откликнулся Николай. – Тем более ему уже ничего не поможет – люди еще не придумали лекарство от виселицы.

Мстительность никогда не входила в число недостатков характера цесаревича, но прощать человека, пытавшегося напасть на него с ножом, он не собирался. Это каким же нужно быть тупым, чтобы подойти с недобрыми намерениями к стоящему перед зеркалом человеку?

– Капитан Пибоди умрет, Ваше Высочество!

– Он подохнет, Ваше Величество! – поправил императора Николай. – Туда ему и дорога.

Наполеон усмехнулся наивной серьезности цесаревича. Неужели он действительно уверен, будто император всех французов обеспокоен сохранением жизни какого-то английского офицера, тем более не настоящего? Мавр сделал свое дело, и мавр должен уйти! Капитан Пибоди является единственной ниточкой, потянув за которую можно вытащить на свет божий свидетельство связи императора с лордом Персивалем Спенсером. И кому это нужно? Стоит ли разочаровывать русских союзников оглаской неудачной попытки исполнить самостоятельную партию в этом скверном оркестре?

Или еще есть надежда договориться с премьер-министром? Восемьдесят тысяч французских штыков – весомый аргумент в переговорах, и пусть даже половина из них не сможет ударить в спину немногочисленным русским силам… В любом случае – Пибоди тут лишний.

Дверь распахнулась ровно в тот момент, когда незадачливый капитан уже перестал дергать ногами, но подушка с его лица еще не вернулась на место. Застигнутый врасплох император вымученно улыбнулся и нашел нужные слова для оправдания:

– Я не люблю предателей, господа!

Майор Нечихаев, явившийся в порванном и грязном мундире английского лейтенанта, с потемневшим от порохового дыма и пыли лицом, скривился в болезненной гримасе:

– Какое совпадение, Ваше Величество, я их тоже терпеть не могу.

– Да, зло должно быть наказано! – с наигранным пафосом воскликнул Наполеон. – Только неотвратимость возмездия…

– Несомненно, – перебил его Нечихаев и достал из-за голенища сложенный лист бумаги. – Я очень рад схожести наших мыслей, Ваше Величество.

Вид знакомого документа заставил императора побледнеть. Это то самое письмо, узнаваемое по приметной кляксе даже не разворачивая его. Господи, как же оно попало в руки майора?

– Подделка! Клевета и ложное обвинение!

– Простите, но вам никто не предъявлял обвинений. Более того, вы даже не ознакомились с содержанием этой бумаги.

– Да, но…

– Сюрприз, не правда ли? – Нечихаев бросил листок на пол. – И стоит ли вообще знакомиться? Умейте проигрывать достойно, Ваше Величество.

Встретившийся взглядом с императором полковник Бредфорд покачал головой и сделал шаг назад, показывая, что не собирается вмешиваться в происходящее. Капитан Лопухин вежливо взял его под руку и доверительным тоном спросил:

– Вы не хотите оказать услугу Его Величеству, сэр Эшли?

– Да, с удовольствием.

– Тогда распорядитесь принести ему письменные принадлежности. Его Императорское Величество желает поставить подпись под отречением в пользу присутствующего здесь Великого князя Николая Павловича и сгорает от нетерпения сделать это как можно скорее.

– Постойте! – Лицо императора окаменело и превратилось в серую злую маску. – Я не собираюсь отдавать Францию! Никому! Никогда!

Нечихаев подошел к Наполеону, заметно припадая на левую ногу:

– В этом письме утверждается обратное. Да, Николай Павлович не предоставит взамен короны ни Камчатку, ни Алеутские острова, но он поможет сохранить вашу честь!

– Отречение, сохраняющее честь? Не смешите, месье майор!

– Именно. Еще ни один из европейских монархов не был повешен, и место первопроходца пока свободно. Желаете занять вакантное место?

– Вы не посмеете!

– Да? – Мишка махнул рукой, и вынырнувший из-за его спины сержант Замойский сбил императора с ног ударом приклада. – Александр Степанович, окажите Его Величеству любезность, сопроводив до виселицы. А вас, Иван Михайлович, я попрошу передать в газеты подробности переписки господина Бонапарта с премьер-министром Соединенного Королевства. Убийство капитана Пибоди можно не упоминать, но вот смерть бедняги Жака Лепажа без внимания не оставьте.

– Вставайте, сир, вас ждет эшафот. – Замойский протянул руку. – Вы не против, если я потом возьму на память веревку? Говорят, будто она приносит удачу.

– Будьте вы все прокляты! – Император отверг предложенную помощь и поднялся сам. – Перо, бумагу и чернила!

– Непостоянство вас не красит, – огорчился сержант. – Тогда придется взять гильзы.

– В каком смысле?

– После подписания отречения монархов не принято оставлять в живых. Традиция, сир. Умрете, как подобает мужчине – от пули.

Наполеон вздрогнул и перевел взгляд на Нечихаева:

– И вы решитесь расстрелять императора Франции без суда и следствия?

– Предателя. Кто-то пару минут назад говорил, что зло должно быть наказано. Но в этом случае даю слово офицера, никто и никогда не узнает подробностей.

– Перо, бумагу и чернила! – повторил просьбу Наполеон. – И еще раз будьте прокляты.

– Будем, – согласился Нечихаев. – Или не будем. Кысмет!

На следующий день все происходило просто и обыденно, без присущей печальным церемониям торжественности. Не было ни зловеще рокочущих барабанов, ни свежесколоченного эшафота, ни волнующейся толпы. Была кирпичная стена казармы 13-го Ярмутского полка, император, стоящий спиной к ней, и невозмутимый граф Замойский, меняющий иголку в ударном механизме верной винтовки.

Наполеон в своем привычном мундире – негоже бывшему повелителю Франции и почти всей Европы умирать в обносках с чужого плеча, и полковые портные всю ночь трудились не покладая рук, чтобы успеть к сроку. Низко надвинутая треуголка не могла скрыть сбегающие из-под нее капельки пота, но император держался мужественно и попросил не завязывать ему глаза.

– Я многое видел в своей жизни, месье Нечихаев, и сейчас хотел бы взглянуть на собственную смерть. Вы ведь не откажете в такой малости?

Мишка молча кивнул. Все шло так, как выглядело в часто повторяющихся уже не первый год снах. Наполеон, красная кирпичная стена, поднятый на уровень груди винтовочный ствол…

– Александр Степанович, вы готовы?

– Да, – коротко ответил Замойский. – Начинать?

– Заканчивайте, пожалуй.

Сержант выстрелил не прицеливаясь и сразу же пошел прочь, повесив кулибинку на плечо. Второй пули не потребовалось.

Два дня спустя. Тауэр

– Извините, сэр, но обстоятельства требуют, чтобы вы спустились в подвалы. Здесь оставаться слишком опасно!

Премьер-министр Соединенного Королевства смотрел на секретаря и не видел его. Разум лорда Персиваля Спенсера был полностью захвачен разыгравшимся воображением, рисующим перед внутренним взором картины ужасного будущего. Видения, одно страшнее другого, сменялись мгновенно, но навечно отпечатывались в памяти. Предсказания судьбы или продукт воспаленного мозга?

– Сэр, нам нужно уходить вниз! Русские подтянули артиллерию!

Настойчивость секретаря наконец-то принесла свои плоды, и взгляд премьер-министра приобрел осмысленность:

– Это ты, Льюис?

– Да, сэр! Но если мы не поторопимся…

– Зачем спешить тому, кто все равно везде опоздал?

– Ваша жизнь, сэр…

– Оставь в покое мою жизнь, Льюис! – неожиданно вскипел премьер-министр. – Доложи обстановку в Лондоне.

– Города с таким названием больше не существует, сэр. Если, по непроверенным слухам, даже от Букингемского дворца остались лишь развалины, то что говорить об остальном? Русские открывают артиллерийский и ракетный огонь в ответ на любой сделанный в их сторону выстрел, а немногочисленные очаги сопротивления минируют и взрывают вместе с защитниками. Они берегут своих людей.

– Даже французов?

– Точно неизвестно, но, скорее всего, нет. Как только объявили о вашем приказе расстрелять императора Наполеона Бонапарта и сделать из него чучело для Британского музея…

– Что за чушь?

– Это слухи, сэр. Упорно циркулирующие слухи. Но чертовы лягушатники верят им и буквально сорвались с цепи. Увы, но они ожесточились до такой степени, что перед их деяниями развлечения морских пехотинцев Его Величества кажутся невинными шалостями. Пленных не берут вообще.

– Даже мирное население?

– Извините, сэр, но согласно вашему приказу о тотальной войне во всем Соединенном Королевстве нет мирного населения.

– Черт бы их побрал!

– Кого, сэр?

– Всех, Льюис, абсолютно всех. И тебя в том числе! – Раздраженный премьер-министр подошел к застекленной только позавчера бойнице и выглянул наружу. – Сколько человек в гарнизоне Тауэра?

– Уже чуть больше трехсот солдат и восемь офицеров.

– Немало. Ожидаются еще подкрепления?

– Нет, сэр! Просто я хотел сказать, что до обстрела из этих страшных минометов было около тысячи.

– И..?

– И когда русские начнут обстреливать Тауэр зажигательными ракетами, английские солдаты повесят вас на стене, чтобы таким образом заслужить снисхождение и право на жизнь. Или хотя бы на беспристрастный суд.

– Они посмеют это сделать?

– Да, сэр Персиваль, они посмеют. Собственно, я именно по этому вопросу и пришел. Не соблаговолите пройти в подвал? Там уже все готово…

Секретарь ошибался – обстрел Тауэра не прекратился после того, как тело премьер-министра повисло на крепкой веревке в тридцати футах от земли. Приказ, отданный штурмующим войскам, двойных толкований не допускал: «Символы британского позорного прошлого не имеют права на существование».

А вместе с древним замком умирал и весь город. В нем горело все, что только могло загореться, и ревущее пламя бежало впереди обозленных французских стрелков, вскрывая оборону противника лучше пушек и ракет. В Лондоне царил хаос.

Так, во всяком случае, казалось со стороны. На самом же деле пожарами управляла опытная рука, и огонь исполнял торжественную и страшную симфонию, подчиняясь невидимому дирижеру. Нескольким десяткам дирижеров, одетых в мундиры со щитом и мечом на петлицах. Чудесным образом в стороне от разгула стихии оказались банки, крупнейшие торговые дома, богатейшие особняки и дворцы…

– А это куда тащить, ваше благородие? – Пожилой казачий урядник с седой бородой поставил перед капитаном Воробьицким мраморную статую и предупредил: – Руки у нее не я отшиб! Так и было, ей-богу!

– Да прямо здесь пока и поставь. Как думаешь, грекам захочется вернуть свидетельства своей славной истории?

– Так они же сейчас под турком.

– Это пока, – усмехнулся Воробьицкий. – Или ты думаешь, что Лондоном все и закончится? Нет, Василь Прокопьич, Россия только входит во вкус побед, и все только еще начинается!

– Вот оно как… опять война?

– Историческая необходимость.

– Тогда ладно, тогда повоюем, – кивнул старый казак. – Чего уж там… если оно надо.

Документ 18

«Вестник Священного синода» 12 ноября 1808 г.

«Победа!

Великая война русского народа против англо-саксонских захватчиков победоносно завершена! Настал для нас долгожданный Праздник Победы. Всеобщее ликование бурлит на улицах наших городов и деревень.

Победа! Как сладостно и волнующе звучит великое слово – Победа!

Еще вчера государь император призвал своих воинов бить вероломных и коварных британцев, пока они не прекратят сопротивления. Шел последний штурм разбойничьего логова. В завершающих боях русские войска при незначительной поддержке союзников доконали островного бульдога. Уже негде было британцам держаться: пал Лондон, пал Йорк, пал Дувр. Никакие жульнические трюки не помогли авантюристам. Как и предвидел Его Императорское Величество Павел Петрович, последние фокусы разбойничьей шайки, вроде заигрывания с союзниками, провалились. Главари разбойничьей британской банды частью повешены, частью убиты в боях, и совсем малое количество разбежалось, как крысы, закончив свое кровавое господство над половиной мира шутовским фарсом с переодеванием. Английскому военному командованию не оставалось ничего другого, как полностью и безоговорочно капитулировать.

Вчера еще гремели над Санкт-Петербургом победные салюты. Вчера еще Красная Гвардия в боях добывала победу. Сегодня замолкли пушки. Впервые после долгих лет молчат орудия. Победа добыта. Враг повержен, сложил оружие и отдал себя на милость победителей.

Сегодня доблестная Российская армия вручает своему народу самую великую в истории победу.

Прими, героический русский народ, – ты заслужил ее с честью и славой!

В ней твой многолетний терпеливый труд, в ней твои самоотверженные усилия и лишения, в ней плод твоих воли, бесстрашия, мужества, в ней награда за горечь утрат и разрушений. Ты добыл ее в трудах и крови. Пусть радость придет в твое сердце: правое наше дело восторжествовало!

На веки веков войдет этот день в историю. Отныне 12 ноября для всех поколений станет днем всенародного торжества – Праздником Победы.

И в день безмерного счастья наша мысль обращена к доблестной нашей армии. С великой любовью под руководством Его Императорского Величества лелеяли наши люди армию, оплот родной страны, растили для нее своих сыновей, питали ее своей мыслью, ковали для нее верное, прочное, безотказное оружие. Все оправдала она – и труды, и лишения, и любовь нашу, и наши надежды! И вот вынесла она на себе основную тяжесть войны с британским чудовищем. До последней минуты вела она сражения. Вчера еще она добивала англичан в Глазго и Эдинбурге. И то, что свершила она для России, для народов Земли, для свободы и мира, навсегда останется в благодарной памяти человечества.

Непобедимое знамя великих полководцев прошлого осеняло нашу армию в сражениях. Непобедимый гений вел и привел ее к победе. Нет слов, чтобы выразить всю глубину любви, благодарности, преданности всего народа великому императору и первому труженику страны, спасителю России, освободителю народов – государю Павлу Петровичу. Его ясной мыслью, его стальной волей, его вдохновляющей верой в народные силы, его безмерной любовью к нашей Отчизне проложена дорога к нашему счастью. И сегодня, как всегда, во всех испытаниях и радостях народ стоит за ним единой семьей, единой боевой ратью и повторяет, как самое заветное, самое верное, что есть на Земле:

– Павел – это Победа!

Ничто не может сравниться с сегодняшним торжеством русского народа. Ведь ради этого дня мы жили, забывая о себе, ради того, чтобы уничтожить англосаксонское государство, британскую армию, британский порядок, шла в свой бессмертный поход богатырская рать. Слава и доблесть сопутствовали ей в ее беспримерных подвигах. И вот – цель достигнута. Британская гадина издохла, раздавленная оружием справедливости. Великий, незабываемый урок вынесло для себя человечество – враги Российской империи заклянут правнуков своих посягать на нашу землю и достояние. В прахе и пыли, в ничтожестве и позоре лежит бездыханное разбойное кубло, поверженное нашей мощью. Навстречу новому дню мира поднимается ликующий народ-исполин, народ-победитель в сиянии бессмертной славы и непобедимого могущества.

Да живет и процветает наша могучая Родина!

Да здравствует великий народ, народ-победитель!

Да славится вовеки наша победоносная армия!

Да здравствует солнце нашей победы – великий император Павел!

С великим праздником – Праздником Победы!»

Эпилог

С взятием Лондона война закончилась лишь на бумаге договоров и подписанных капитуляций, а на самом деле еще три месяца русско-французские войска гоняли по островам недобитые остатки английской армии. Случилось даже одно полноценное сражение, несколько осад не пожелавших сдаться городов, пришлось подавить три восстания и два стихийных бунта, и только тогда жизнь вошла в мирное русло. Но опять ненадолго.

Самостоятельные государства, образованные из раздерганного на мелкие части Соединенного Королевства, не смогли удержаться от искушения округлить территорию за счет более слабого соседа и тут же схватились между собой. По правде сказать, каждое из них считало сильнейшим именно себя, так что найти изначального агрессора не получилось. Кто там разберет, чьи войска первыми пересекли свежую границу и наткнулись на готовую к наступлению сопредельную армию?

Генерал-майор Тучков и не стал разбираться – дивизия Красной Гвардии одним своим появлением на поле боя заставляла противоборствующие стороны бросать оружие и тут же провозглашать смену династии из-за скоропостижной кончины представителей предыдущей. Прямо мор какой-то напал – из новых монархов в живых остался лишь король Англии полковник Эшли Бредфорд, да и то не от великого благоразумия, а по причине ранения.

Пуля, доставшаяся командиру 13-го Ярмутского полка еще при взятии Лондона, приковала старого разбойника к постели и не позволила пуститься в самоубийственную авантюру. Впрочем, Его Величество Эшли I никогда потом об этом не сожалел.

А сегодня его одолевали совсем другие заботы – Туманный Альбион готовился встречать императора Павла Петровича.

Звездопад, просыпавшийся на победителей, впечатлял оных щедростью и масштабностью. По итогам кампании в Российской Императорской армии появилось аж восемь новых генерал-майоров, и один из них в данный момент пребывал в наипрекраснейшем расположении духа. А как же, ведь перепрыгнуть через несколько чинов удается не каждому, и оказаться в числе счастливчиков – многого стоит.

Новоиспеченный генерал-майор Федор Иванович Толстой от избытка чувств так хлопнул Нечихаева по плечу, что тот едва не упал на колени:

– Ну как, ваше превосходительство, привыкаешь?

Мишка скосил взгляд на золотой эполет парадного мундира и признался:

– Как-то оно не по себе. Будто и не я это.

– Ерунда! – Федор Иванович щелкнул пальцами, подзывая разносящего цимлянское вестового, и предложил: – Выпьем, Миша, за наше с тобой генеральство. Честно признаться, оного я никак не ожидал так скоро.

– Государь император сказал, что в меньших чинах расстреливать французских императоров неприлично. Поэтому нам с вами и Ивану Михайловичу Лопухину… А еще Павел Петрович предупредил – ежели нечто подобное учиним и в Стамбуле, то разжалует до полковников. Меня, во всяком случае, твердо обещал[11].

– Стамбул, значит? – задумался Толстой. – Прямо отсюда?

– Думаю, что пара лет у нас есть в запасе.

– Подождем. Мы же народ терпеливый, правда, Миша?

Конец четвертой книги.