Заградотряд Его Величества. «Развалинами Лондона удовлетворен!» Шкенёв Сергей
– Вы их повесите? Хотелось бы поприсутствовать.
– Я их пошлю в атаку на русские позиции.
– Да, но…
– И они умрут с пользой. Или вы, любезный мистер Аткинсон, тайный католик, если допускаете бесполезное уничтожение подданных Его Величества? Вы читали в газетах речь лорда Персиваля? Даже смерть должна приносить пользу Соединенному Королевству.
Красноречие полковника Уотсона объяснялось простой причиной – его полк не выполнил приказ и не прорвал русскую оборону, а профессор Аткинсон как нельзя лучше подходил на роль козла отпущения. Всегда можно сказать, что именно вынужденная помощь секретным артиллеристам отвлекла основные силы от выполнения поставленной задачи. Да так оно и есть на самом деле, черт побери! Разве профессор не обещал, что после работы его гаубиц от русских земляных укреплений ничего не останется? Обещал, но обманул!
– Не уходите от ответа, полковник! – нахмурился Аткинсон. – Лучше скажите, какие меры вы собираетесь предпринять для перемещения моих гаубиц на новые позиции? Уж не хотите ли вы сказать, что мы присланы к вам навечно? Дайте солдат, и они вручную дотолкают…
– Солдат? – перебил Уотсон? – У меня от полка осталось две с половиной роты, да и те еле живы. Идите к черту, любезный мистер Аткинсон!
Если профессор и собирался возмутиться, то сделать этого он не успел – глухо стукнувший в спину нож бросил его в объятия полковника.
– Что вы себе позволяете? – воскликнул не до конца разобравшийся в ситуации Уотсон. – Эй, мистер… я не интересуюсь итальянской любовью! Хотя… если вы настаиваете…
Урядник пнул связанного по рукам и ногам полковника и с укором посмотрел на сержанта Черкасского:
– Торопливый ты человек, Матвей, аж до неприличности. Вот какого хрена тебе не швырялось ножом вот в этого борова, а? Его не жалко – в английской армии полковников больше, чем блох на бродячем барбоске, а единственного ценного… Да о чем теперь говорить.
– Не поднимай панику раньше времени, Василь Прокопьич.
– Ага, не поднимай, – покачал головой казак. – Кто теперь из этих самоваров стрелять будет, ты? Артиллеристов вы тоже порезали.
Черкасский обиженно засопел. Никто не любит, когда ему указывают на ошибку, пусть даже сделанную в самых благих целях. Ну вот как было не взять англичан в ножи, если их беспечность сама просила об этом? Ни охраны, собственных часовых не выставили… приходи и режь сонных.
– А ты драгун упустил!
– Да какие из них драгуны без коней-то? Так, мундиры одни. И потом, как бы я двумя десятками с целой ротой справился? Это по-нашему, считай, полуэскадрон выходит.
На самом деле вылазка получилась более чем удачной. Застигнутые врасплох британцы совсем не помышляли о сопротивлении и были озабочены спасением собственных жизней, но никак не защитой от неожиданного нападения. Ну да, когда среди палаток взрываются гранаты и ракеты ручных ракетометов, как-то не до подвигов. Страх и внезапность увеличивают количество противника многократно, и бегство кажется единственным разумным поступком. Уцелевшие после атаки солдаты думали точно таким же образом, и полковник Уотсон достался егерям единственной добычей. Не считая убитых, разумеется.
Вот как раз с ними вышла незадача – убили не тех, кого нужно, а тех, кто под горячую руку подвернулся. Орудия больше напоминали рабочее место алхимика и звездочета, но никак не привычную артиллерию, и разобраться в хитром механизме смог бы разве что сам Кулибин. Но он-то в Петербурге, а не в тридцати верстах от Лондона! Печаль, мать ее за ногу!
– Будем проводить научные изыскания! – твердо заявил сержант Черкасский. – Неужели не разберемся? Я однажды швейную машину чинил, вот там была техника с механикой, а здесь…
– Поторопиться бы, Матвей Дмитриевич. Не ровен час сбежавшие драгуны подмогу приведут.
– Зачем нам подмога, Василь Прокопьич? – засмеялся сержант. – Мы и сами прекрасно справимся.
А в это же самое время генерал-майор Тучков замучил связистов и воздушных наблюдателей требованиями каждые десять минут докладывать о состоянии дел заградительного отряда лейтенанта Самохина.
– Федор Саввич – хороший офицер, – заметил капитан Воробьицкий, раскуривая толстенную сигару. – Опыта ему немного не хватает, но это ведь наживное, не так ли?
– Согласен, – с недовольным видом кивнул генерал. – Но в данный момент все его превосходные качества являются одним огромным недостатком. Пока не сбит заградительный отряд, англичане ни за что не двинут против нас основные силы.
– А может, они ждут ответного хода?
– В каком смысле?
– В самом прямом. Англичане нас атаковали в одном месте и теперь ожидают, что мы пойдем на выручку погибающему Бобруйскому полку, чтобы в этот момент и ударить. Как вам такое предположение, Александр Андреевич?
– Хм… не лишено смысла. А что доносит разведка?
Воробьицкий фыркнул:
– Если верить показаниям пленных, то армией противника командует одновременно восемь генералов, причем каждый назначен лично принцем-регентом. Теперь сам черт не разберется в их планах. Известно одно – генерального сражения они желают больше, чем мы, и скопили достаточно сил, чтобы быть уверенными в своей победе. Впрочем, расположение частей на вечер вчерашнего дня нанесено на карту, и с определенной долей уверенности можно сказать…
– Я это видел. Но пойдут ли англичане через болота? Там же артиллерия утонет.
– У короля много! Тем более, если бы хотели пройти через позиции Самохина, то бросили бы туда не какой-то жалкий полк с усилением, а…
Вежливый стук в дверь перебил речь начальника разведки дивизии, и появившийся лейтенант-связист с сияющей физиономией доложил:
– Ваше Высокопревосходительство, противник подвергнут артиллерийскому обстрелу и выходит из-под него в нашем направлении.
– По болоту?
– Так точно.
– А что за обстрел? Кто стреляет?
– Крупным калибром со стороны Бобруйского полка.
– Чертовщина.
– Она самая, Ваше Высокопревосходительство.
Документ 12
Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте.
«Первый вопрос – русские и французы утверждают, будто британский народ потерял веру в победу. Они лгут! Я спрашиваю вас: верите ли вы вместе с Его Величеством и нами в полную и окончательную победу британского народа? Я спрашиваю вас: намерены ли вы следовать за Его Величеством и Его Высочеством принцем-регентом в огонь и в воду к победе и готовы ли вы взять на себя даже самое тяжелое бремя?
Второе – в Петербурге говорят, будто британский народ устал воевать. Я спрашиваю вас: готовы ли вы следовать в бой и вести войну с фанатичной решимостью, несмотря ни на какие повороты судьбы, до тех пор, пока победа не будет за нами?
Третье – русские газеты утверждают, будто у британского народа больше нет сил и желания принимать растущие требования правительства. Я спрашиваю вас: намерены ли вы отдать все для победы?
Четвертое – вся Европа утверждает, будто британский народ не одобряет принятые правительством меры по тотальной войне. Будто он хочет не тотальную войну, а капитуляцию. Я спрашиваю вас: хотите ли вы тотальную войну? Если потребуется, хотите ли вы более тотальную и радикальную войну, чем вы вообще можете себе представить?
Пятое – русские утверждают, что англичане утратили веру в своего короля. Я спрашиваю вас: доверяете ли вы Его Величеству сильнее, крепче и непоколебимей, чем прежде? Готовы ли вы целиком и полностью следовать ему, куда бы он ни пошел, и делать все, что только потребуется для доведения войны до победного конца?
Шестое – я спрашиваю вас: готовы ли вы отныне отдавать все свои силы для обеспечения армии людьми и оружием, чтобы нанести азиатским ордам смертельный удар?
Седьмой вопрос – я спрашиваю вас: клянетесь ли вы торжественно перед армией, что отдадите ей все, что только потребуется для победы?
Восьмое – я спрашиваю вас: хотите ли вы, в особенности женщины, чтобы правительство дало возможность женщинам защищать свой дом и своих детей с оружием в руках?
Девятое – я спрашиваю вас: одобряете ли вы, в случае необходимости, самые жестокие меры против небольшой кучки торговцев, делающих вид, будто сейчас не война, а мирное время, и использующих тяжелое положение в корыстных целях? Согласны ли вы, что наносящие вред делу победы люди должны лишиться головы?
Десятый и последний вопрос – я спрашиваю вас: согласны ли вы, что во время войны все должны иметь равные права на равную ответственность? Что бремя следует разделить поровну между богатыми и бедными?
Я задал вопросы, и вы на них ответили мне и себе. Вы – лучшая часть британского народа, и ваши ответы – это ответы народа. Вы сказали нашим врагам то, что они должны были услышать, чтобы у них не было никаких иллюзий и ложных идей.
Сейчас мы тесно сплочены с народом. За нами самый могучий союзник на всей земле – сам народ, и он полон решимости следовать к победе, что бы ни случилось. Он готов нести самое тяжелое бремя, лишь бы это привело к победе. Какая сила на земле сможет помешать нам достичь этой цели? Мы должны победить, и мы победим. Я сейчас стою перед вами не только как глава правительства, но и как представитель британского народа. Мы все – дети народа, сплоченные самым критическим моментом.
Мы торжественно клянемся, что будем делать в нашей жизни все, что только необходимо для достижения победы. Мы наполним наши сердца рвением и огнем – это то, что наш враг сделать не в состоянии. Никогда во время этой войны мы не позволим себе стать жертвой лживой жалости и лицемерной объективности, которые в истории человечества не раз губили самые великие государства. Когда началась война, мы обратили свой взор к народу и только к народу! То, что служит его борьбе за жизнь, – хорошо, и это нужно поощрять.
С горячим сердцем и холодной головой мы преодолеем нелегкие проблемы этой войны. Мы на пути к окончательной победе!»
Глава 13
Путешествовать в компании Шона Макгоуэна оказалось довольно удобно. Простодушный ирландец полностью взял на себя обеспечение неожиданного попутчика съестными припасами, что само по себе немаловажно, и если бы не обязательное употребление виски на завтрак, обед и ужин, то на жизнь можно было бы не жаловаться. Да, если бы не чертов виски… Видимо, его нужно пить с детства, чтобы находить в этом адском пойле не только особый вкус, но и извращенное удовольствие.
– Ты, Бонни, человек хороший, но к жизни совершенно не приспособленный! – Подвыпивший ирландец становился чрезмерно словоохотливым и начинал донимать французского императора занудливыми нравоучениями. – От своего полка ты отбился, оружие потерял, английский язык почти не знаешь. Прямо багдадский калиф, решивший переодеться и пойти в народ. А я, стало быть, твой визирь! Молчишь? Оно и правильно, молчи дальше.
По уговору с Шоном Наполеон изображал немого моряка, возвращающегося на свой корабль после излечения от тяжелейшей контузии. На нее, кстати, легко списывались любые странности в его поведении. У человека большой непорядок с головой, чего тут непонятного? Ирландец молчаливости француза не расстраивался, так как он нуждался скорее в собутыльнике и слушателе, а не в собеседнике, и собственные монологи его вполне устраивали.
– Вот знаешь, Бонни, какая между нами разница? Вроде мы с тобой оба служим русским, так? А эта разница есть, и она заключается в том, что ты служишь по приказу своего императора, а я исключительно по велению души. Душа у меня такая, понимаешь? Как увижу английский мундир, так все в ней переворачивается и хочется убивать. Да сиди спокойно, не тебя же убивать. Хотя, может быть, нужно и тебя. Молчишь? Вот и молчи.
Шон ненадолго остановил нескончаемый словесный поток, но только лишь для того, чтобы снять пробу с булькающей в котелке каши. Попробовал, сплюнул и недовольно поморщился:
– Ну и отраву приходится жрать, друг мой Бонни.
Наполеон опять промолчал, хотя идея набрать грибов в качестве приварка к изрядно опостылевшей овсянке принадлежала именно ему. Все хоть какое-то разнообразие.
– Так вот про различия, – продолжил ирландец. – Возьмем для примера твоего тезку – французского императора. Что мычишь, не тезка, что ли? А у вас разве можно имя от фамилии отличить? Вообще-то мне без разницы… Ну и вот, кто он есть, этот ваш Наполеон Бонапарт? А он есть существо вредное, вроде саранчи или таракана.
– Почему? – Император не выдержал и наконец-то нарушил молчание.
– Да потому что мне так думается! Ирландцы, друг мой, с самого рождения философы все до единого, и если ирландец что-то говорит, то так оно и есть на самом деле. Виски, кстати, пить будешь?
Где Шон брал это мерзкое пойло в столь больших количествах, для Бонапарта так и осталось загадкой. На одном из привалов, пока ирландец собирал хворост в лесу, император полностью обыскал их скромную телегу и не поленился перетряхнуть слежавшееся сено, но ничего не нашел. Зато оловянная фляжка в кожаной оплетке, болтающаяся у попутчика на поясе, каждый раз неизменно оказывалась заполненной под самое горлышко.
– Не будешь, значит, – вздохнул Макгоуэн. – И это плохо, потому как возбудит ненужные подозрения. А это нам нужно, а?
– У кого возбудит?
– У любого военного патруля.
– Их здесь нет.
– Да? Тогда будем считать, что вон те драгуны нам приснились.
Рожи двух оборванцев, варящих на костре то ли ранний ужин, то ли поздний обед, майору Толстому не понравились сразу. Было в этих физиономиях что-то подозрительное и настороженное. Маленький и мордастенький еще ничего, а вот у рыжего во взгляде легко читается желание вцепиться в глотку. Повернись к такому спиной, и прощай, дорогая Родина! Или отравит одним только запахом своей стряпни.
– Кто такие? Почему не на службе? Или указ Его Величества о добровольном и обязательном для всех поступлении в армию для вас пустое место? А может быть, вы русские шпионы?
– А давай их расстреляем? – Капитан Лопухин не всегда одобрял шутки командира батальона, но если уж доводилось при них присутствовать, то никогда не отказывался поучаствовать. Для того и нужны друзья.
– Тратить порох на бродяг?
– Тогда повесим. Не отпускать же?
Рыжий оборванец, прислушивавшийся к ведущемуся вполголоса разговору, выудил из-за пазухи небольшой кожаный футляр на длинном ремешке:
– Мы состоим на службе, сэр! Вот мои бумаги.
– Фальшивые, конечно?
– Настоящие! Выданы командиром 13-го Ярмутского полка полковником Эшли Бредфордом! Мне предписано прибыть в Ярмут, сэр!
– Зачем?
– Военная тайна, разглашению не подлежащая.
Толстой и Лопухин переглянулись. Похоже, что это и есть обещанный Нечихаевым проводник. Тогда кто второй? В присланном голубиной почтой письме о нем ничего не говорилось. Или Мишка решил подстраховаться? Похвальная предусмотрительность. Тогда почему этот мордастый недомерок смотрит с ужасом, будто увидел не обычного королевского драгуна, а, по меньшей мере, голову горгоны Медузы.
В отличие от майора Толстого, французский император узнал как его, так и капитана Лопухина мгновенно. Трудно не узнать человека, которого практически каждый день видел в собственном штабе и который имел гнусную привычку никогда не стучаться при входе в кабинет. Господи, как они сюда попали и почему в английских мундирах? Это противоречит правилам!
Федор Иванович все же взял протянутый посланцем Нечихаева пенал с бумагами. Почерк полковника Бредфорда ему хорошо знаком, и к тому же если этот человек действительно является проводником, то в условленном месте должен стоять значок в виде улыбающейся рожицы. Ага, вот он… присутствует.
– Шон Макгоуэн?
– Так точно!
– Ты должен был появиться в Ярмуте еще позавчера.
– Извините, но непредвиденные задержки… полковник предупредил, но так получилось…
– Не перебивай офицера, болван! Ты должен был еще позавчера появиться в таверне «Свинья и епископ» и спросить у ее хозяина, не продается ли где-нибудь легавая сука с одним ухом, причем хромающая на левую переднюю лапу.
– На правую заднюю, сэр! Но откуда…
– От верблюда! Они идут в Глазго в колонну по три.
Шон выдохнул с видимым облегчением. Глупейшие фразы пароля и ответа на него невозможно произнести случайно, их нужно знать заранее. Так что позволительно расслабиться и переложить тяжкий груз ответственности на русского офицера.
– Но ведь мы могли разминуться? – Осторожность все же заставила ирландца сделать робкую попытку окончательно прояснить ситуацию.
– Мимо Федора Ивановича даже мышь не проскочит незамеченной, – рассмеялся капитан Лопухин. – Разве что очень маленькая, размером с французского императора.
– Какого-какого? – не понял Толстой.
– Вот этого! – Хлыст в руке Ивана Михайловича уперся в самый нос второму бродяге. – Друг мой Теодор, поздоровайся с Его Императорским Величеством! Император всех французов Наполеон Бонапарт! Добрый вечер, сир.
Никогда еще французскому императору не было так стыдно. Мало того, что русские нашли его в самом неприглядном виде, так еще и демонстративно не требуют объяснений. Вообще ничему! Да, именно из-за этого к стыду примешивалась изрядная доля холодной и рассудочной ненависти. Насмешки переносить легче, чем выказываемое равнодушие. Оно ранит больнее отточенной стали, и раны долго не заживают и кровоточат. Даже чертов ирландец перестал предлагать императору свой дрянной виски, теперь кажущийся не таким уж и плохим.
– Куда вы меня везете, месье?
Майор Толстой сделал вид, что не расслышал вопроса, и вместо него соизволил ответить Иван Лопухин:
– А вам куда нужно попасть, Ваше Величество?
– Мне все равно, месье капитан.
– Вот мы туда и едем.
Путешествие, если марш целого батальона по вражеской стране можно назвать путешествием, проходило спокойно. Встреченные на дороге английские патрули безжалостно вырубались в скоротечных схватках, пару раз колонну обстреляли неизвестные, не причинив, впрочем, никакого ущерба, а ближе к Лондону местность вообще обезлюдела. Видимо, тут хорошо поработали армейские вербовщики, забирая под королевские знамена всех без исключения.
– Когда мы будем на месте, капитан?
Лопухин пожал плечами и не ответил. Император не стал больше его беспокоить и сам замолчал, погрузившись в размышления. Вернее, мысль была всего одна – не сделал ли он самую главную в жизни ошибку, доверившись предложениям герцога Роберта? И где теперь искать этого чертова Кавендиша с его кораблем и возможностью отплыть в Новый Свет? И еще одна мысль всплывала из глубин сознания, но вот ее Бонапарт в себе изо всех сил давил и не давал выбраться наружу. Мысль о повторном побеге оказалась на диво живучей и оставлять императора категорически отказывалась. А может, и в самом деле…
Пока Бонапарт отдавался во власть мрачных дум, произошло зауряднейшее на первый взгляд событие, впоследствии оказавшееся роковым для жителей всего Соединенного Королевства вообще и особенно жителей Лондона в частности. Точнее, не само событие, а образовавшаяся цепочка совпадений, случайностей и прочих мелочей, давшая толчок к бесславному падению британской столицы. Итак, передовой дозор привел пленного…
Заинтересовавшийся Наполеон попридержал коня, и в полной мере смог оценить красоту специфических выражений русского языка, употребляемых майором Толстым для объяснения двум сержантам всей их неправоты. В переводе на более-менее человеческую речь это звучало примерно так:
– Позвольте узнать, господа сержанты, какого черта вы приперли эту дохлятину? У нас, слава богу, не передвижная живодерня, и даже не мастерская по выделке немецких сосисок. Зачем притащили мне эту падаль, кто ответит?
– Федор Иванович, он же еще живой!
– Вот в этом и заключается ваша ошибка, господа! Даже не ошибка, тут целым преступлением попахивает. Маленьким таким преступлением, вроде неуместного благородства по отношению к противнику. Кто и чем его кормить будет, я спрашиваю? – Толстой сделал паузу, набирая в грудь воздух, и с новой силой обрушил на виновных начальственный гнев. – Или вам подвигов захотелось? Вот это, как я понимаю, офицер?
– Так точно!
– Ага, и за его пленение полагается награда. – Майор опять замолчал, и лица сержантов озарились довольными улыбками. – Кошачью пипирду вам, господа, а не медали. У нас есть приказ, и наши награды ждут нас только после его выполнения, и никак не раньше. И за выполнение! Надеюсь, я понятно объясняю? А желающим отметиться в истории великими подвигами говорю ясно и четко – удавлю собственноручно, и государь император за это только похвалит. И вас похвалит, и, может быть, даже наградит. Но посмертно. Вы хотите Святого Владимира с мечами на могилку, господин Голицын?
– Да что уж я… – смутился сержант.
– Ага, значит, вы еще не потеряны для Красной Гвардии.
– А я? – решился второй из распекаемых красногвардейцев.
– В каком смысле?
– Я не потерян?
– Прочь с глаз моих, герои…
Последний эпитет в устах командира батальона прозвучал одновременно угрозой и диагнозом, но никак не похвалой. Иначе нельзя, особенно с этими – аристократы, мать их… Но в Красную Гвардию попали исключительно в силу своих способностей, выдержав высокий конкурс, и на оскорбительные намеки об использовании родственных связей очень обижаются. Но в целом молодцы, ежели не распускать.
– Мы же не просто так его привели, Федор Иванович, – сержанты скрываться не стали и предприняли согласованную атаку на командира. – Он много чего интересного рассказывает.
– Про что?
– Да про все. Но с особенной ненавистью – о большом отряде русских егерей и казаков, расположившемся в пяти верстах отсюда. Тот отряд вооружен каким-то чудовищным оружием и не далее как сегодня утром разогнал два английских батальона, посланных на его уничтожение.
– Вот как?
– Так и есть, Федор Иванович. А этот пленный как раз из остатков тех самых батальонов.
– Что-то сомнения берут, господа. Сколько человек там может быть в строю? Если это заградительный отряд для поддержки наступательного духа французских союзников, то больше ста человек быть не должно. Обычно взвод егерей да казачья полусотня при одном офицере. Против двух батальонов только бы выстоять. Да, победят, но чтоб разогнать?!
– А если в наличии артиллерия большого калибра?
– Откуда?
– Не знаем, Федор Иванович, но она в отряде имеется.
Толстой внимательно посмотрел на своего начальника штаба:
– Иван Михайлович, такие люди нашему батальону очень бы пригодились. Съездишь?
Заскучавший без особых дел Лопухин оживился:
– Почему бы нет? Это я мигом.
– Только мундиры смените, – посоветовал майор и с отвращением посмотрел на свой собственный. – Отвык я от подобных фасонов. Как шлюхи портовые, ей-богу.
Лейтенант Самохин не жаловался ни на обмундирование, ни на жизнь, хотя и то и другое в последнее время не блистали красотой и чистотой. Живой, и ладно… и даже сумел почти без потерь вывести отряд из-под удара. Французы за потери не считаются, так как неизвестно, сколько их на самом деле погибло, а сколько разбежалось и до сих пор прячется в окрестных лесах. Пусть их Наполеон пересчитывает.
Главное – казаков с егерями сохранил, что само по себе сойдет за чудо, и оторвался от противника с большим прибытком в виде секретных английских гаубиц. То еще дерьмо, кстати. Одна слава, что новейшие, а нарезка в стволах наполовину стерлась после полутора дюжин выстрелов, и лупят теперь не туда, куда нужно, а как их английский бог на душу положит. Взрываются примерно так же. Некоторыми хоть в городки играй – снаряд начинает кувыркаться сразу после вылета из ствола и прокладывает в неприятельских рядах просеки. Но, опять же, без взрыва.
И бросить добычу жалко – за каждое захваченное оружие полагается премия, а их тут двадцать одна штука. Было больше, но у трех гаубиц раздуло стволы. У казаков слезы в глазах стояли, когда топили в болоте испорченную добычу. У самого сердце сжималось. Пришлось пообещать, что исхлопочет хотя бы четверть суммы за утопленное, без предъявления материальных доказательств, только под честное слово.
Но удача, судя по всему, решила сделать Федора Саввича своим любимцем и тут же послала компенсацию – обоз из мастерских Британской Академии со снарядами к секретным орудиям вышел точно к дневному биваку заградительного отряда, и после первых же выстрелов обозники кинулись бежать с удивительной скоростью. Однако после осмотра груза Самохин решил, что сам бы в этом случае бежал гораздо быстрее. Достаточно было одной пуле попасть туда, куда не следовало бы попадать, и…
– Ваше благородие, – Василий Прокопьевич принял на себя обязанности командирского адъютанта и секретаря, не доверяя ответственное дело непутевой молодежи. – Ваше благородие, до вас капитан Лопухин. На прием, говорят, желают попасть.
– Их там несколько?
– Капитан Лопухин в единственном числе пребывать изволят, а двух прибывших с ним сержантов я сюда не пущу, ибо нечего младшим чинам на офицерских разговорах уши греть.
– Слушай, Прокопьич, а откуда он здесь взялся? Почему часовые не остановили и не доложили по команде?
– Так красногвардейцы же!
Это многое объясняло, в том числе и удивительную невнимательность часовых.
– Зови. – Лейтенант одернул мундир и решительно склонился над походным сундучком, где хранилась последняя бутылка вишневой наливки. – И закуски нам какой сообрази.
– Само собой, – кивнул Василь Прокопьич. – Мы же не без понятия.
Красногвардейский капитан появился буквально через минуту после ухода урядника, но почему-то вместо приветствия восхищенно покрутил головой по сторонам и произнес с некоторой долей зависти в голосе:
– Умеете же вы устраиваться с удобствами даже в походных условиях, Федор Саввич. Ох, простите, я не представился – капитан Лопухин Иван Михайлович.
– Моя фамилия, как я понял, вам известна? – Самохин с удовольствием пожал протянутую руку. Не каждый день доводится здороваться с человеком, чье имя не исчезает из газетных заголовков и о чьих приключениях написаны штук восемь толстых романов. – И что вы говорите про удобства? Увы, они у нас на улице. Монголы, знаете ли, свои жилища ватерклозетами не оборудуют.
Настоящая монгольская юрта досталась лейтенанту в том самом обозе, что вез снаряды секретным артиллеристам, и можно было лишь гадать, каким образом она оказалась на берегах Туманного Альбиона. Скорее всего, ее привез какой-нибудь ученый из экспедиции на Восток и решил использовать на войне в качестве походного шатра. Ну а судьба так распорядилась, что у монгольского жилища появился новый владелец.
Лопухин шутку оценил, но развивать ее далее не стал. Произнес со всевозможной серьезностью:
– Я послан к вам, Федор Саввич, командиром моего батальона Федором Ивановичем Толстым с предложением объединить силы. Вы, как мне думается, в настоящий момент не имеете приказов от вышестоящего командования и вынуждены действовать по обстановке.
– Да, это так.
– В таком случае я уполномочен предложить вашему заградительному отряду войти в состав батальона на правах отдельной роты с должным содержанием согласно уложению Его Императорского Величества о Красной Гвардии! – отбарабанив торжественную часть, капитан Лопухин закончил негромким пожеланием: – Соглашайтесь, Федор Саввич, у нас ведь все равно общее начальство.
Такого Самохин не ожидал, но не раздумывал ни секунды:
– Я согласен, Иван Михайлович!
А в голове Федора Саввича уже щелкали невидимые счеты, осваивая и распределяя еще не полученное жалованье. Эх, пару бы месяцев продержаться в батальоне, и тогда по выходе в отставку можно будет не только организовать хозяйство по последнему слову науки и техники, но и подумать над расширением угодий. Если, конечно, суждено остаться живым.
Забегая много вперед, успокою моего многоуважаемого читателя – лейтенант останется жив, и через сто с лишним лет его потомки будут гордиться великим предком и рассказывать о нем в своих школьных сочинениях. А если кому-то доведется побывать в Нижнем Новгороде, то не поленитесь прогуляться от Императорского Драматического театра, мимо Черного пруда и Поземельного Банка прямиком к высокому волжскому откосу. По улице, носящей имя георгиевского кавалера, отставного капитана и действительного академика Федора Саввича Самохина. Он честно заслужил добрую память о себе.
Документ 13
Из сочинения ученицы Первой Градской гимназии им. Императрицы Марии Федоровны.
Почему мы любим свою страну.
«…Мы любим Российскую империю не только за ее красоты и богатство, хотя от Рейна до Калифорнии и Гудзонова залива найдется немало милых русскому сердцу уголков. В первую очередь мы любим свою страну за то, что она впервые в истории человечества предоставила своему народу равные права на ответственность перед Родиной независимо от происхождения.
Наглядным тому примером может послужить история моего прадеда, действительного академика Императорской Академии сельскохозяйственных наук, знаменитого селекционера и основателя династии хлебопромышленников, Федора Саввича Самохина. Родился он в ту пору, которую мы называем веком низкопоклонничества перед Европой, и успел в полной мере вкусить прелестей «просвещенной деспотии с вольтерьянским душком». Что бы его ждало в будущем, не приведи судьба и божий промысел на престол Государства Российского императора Павла Петровича? Его будущее было предопределено – в те времена крестьянское сословие еще не считалось опорой самодержавия, и крестьяне страдали из-за малых земельных наделов и постоянных неурожаев, перебиваясь с хлеба на воду и с редьки на квас. Да, тяжелая жизнь была уготована нашим предкам.
Но после отражения британского нашествия на Санкт-Петербург весной 1801 года император Павел Петрович провозгласил независимость русской политики от европейского мнения и произнес историческую фразу:
– Немытая Европа нам не указ, а кому сие не по нутру, тот сам себе злой дурак![9]
Времена менялись, и вместе с ними менялись люди. Мой прадед принимал участие в двух войнах, и если с первой вернулся в сержантском чине, то со второй пришел уже капитаном, георгиевским кавалером и кавалером других боевых орденов. Бесплатное образование позволило подняться ему от самых низов до высших слоев общества и считаться другом у таких замечательных героев, как Михаил Касьянович Нечихаев, Федор Иванович Толстой, Иван Михайлович Лопухин, Матвей Дмитриевич Черкасский. Будущие выдающиеся российские полководцы подарили бывшему крестьянину свои портреты и нередко заезжали погостить, чтобы в спокойной обстановке и спокойствии сельской жизни отдохнуть от ратных трудов и вспомнить совместное участие в жарких баталиях.
Это ли не стало показателем того, что в Российской империи на самые верха пробиваются исключительно талантом и способностями, но никак не с помощью связей и происхождения.
«Мои подданные являются людьми благородными уже по праву рождения!» – так сказал другой великий император – Николай Павлович, продолживший дело отца и вознесший страну к небывалым вершинам процветания.
А еще мы любим Россию не только за все описанное выше. Мы ее любим просто за то, что она у нас есть. И этого достаточно…
(Сочинение Елизаветы Самохиной удостоено Похвального листа от Военного Министерства, и полный его текст был опубликован в газете «Нижегородские ведомости» 2 июня 1925 года.)»
Глава 14
– Ты, Миша, натуральный вредитель и враг народа, – после дружеских посиделок, на которых отпраздновали новое звание Нечихаева, Федор Иванович Толстой постарался остаться с новоиспеченным героем с глазу на глаз и теперь сурово тому выговаривал: – Что за бордель ты тут устроил, Миша? Вместо того, чтобы спокойно и тихо отстреливать британских лордов, вами организованы полноценные боевые действия с многократно превосходящими силами противника.
Мишка оценил замаскированную под выволочку похвалу. Майор Толстой сам отличался живостью характера и сейчас попросту завидовал пропущенным приключениям. Завидует, а вслух этого сказать не может – несолидно при его звании.
Да, они нынче оба майоры, но для понимающего человека майорский чин в Красной Гвардии куда как выше генеральского в какой-нибудь инфантерии или кавалерии и примерно равен полковнику воздушной гусарии. Нечихаев как раз и был тем самым понимающим человеком.
– Да нормально мы воюем, Федор Иванович. Мне нравится.
– А зачем ты пытался ограбить Банк Англии и кофейню Ллойда?
– Скажете тоже… ограбить, – обиделся Мишка. – Мы предотвратили вывоз материальных ценностей, и если бы к противнику не подоспела подмога, то вообще могли их спасти. Да что уж теперь рассуждать.
– Между прочим, бой с применением ручных ракетометов на одной из центральных улиц Лондона прямо указывает на присутствие в городе частей нашей армии. Ракеты на мародеров не спишешь, и британцы обязательно сделают выводы.
– Как будто они до этого не догадывались, – рассмеялся Нечихаев. Тоже мне загадка природы. Да чтобы сделать такие выводы, достаточно достать пулю из любой простреленной мной или Николаем Павловичем башки!
При упоминании наследника престола Толстой построжел.
– Кстати, как себя цесаревич показал? Открою страшную тайну – именно государь император негласно одобрил урок так называемой «политики прямых действий» в полевых условиях. Ну, или в городских, если тебе так будет угодно.
– Я догадывался об этом с самого начала.
– Но ты не ответил на мой вопрос.
– Про Николая Павловича? Хороший у государя императора наследник, пусть не беспокоится. Через пару лет я бы ему доверил командование взводом, а еще через пять – дал какое-нибудь захудалое государство вроде Голландии или Пруссии. Или сразу будем рассчитывать на Францию?
– И об этом догадался? Молодец.
– Спасибо за комплимент, Федор Иванович. У меня были хорошие учителя, и вы – один из них.
– Тебе тоже спасибо, Миша.
– Я вот что думаю. – Нечихаев поймал взгляд майора Толстого и улыбнулся какой-то хищной улыбкой. – Корону с головы Наполеона будем снимать аккуратно или как получится?
– Война идет, Миша, и тут уж не до галантерейного обхождения. Ну, ты понимаешь…
– Понимаю, причем очень давно это понимаю.
– Спасибо еще раз.
– Да пока не за что. Вот сделаем дело, тогда и станем разбираться с благодарностями. Кстати, Федор Иванович, вы не слышали, где теперь пребывает Денис Васильевич Давыдов?
– В свое время вы, как мне показалось, неплохо дополняли друг друга. Так?
– Было дело. И где же он?
– А где во время войны должен быть морской офицер? Конечно же, на палубе боевого корабля. И по его уверениям – это лучший в мире и самый грозный корабль. Во всяком случае, никто, кроме Дениса Васильевича, не решился принять под командование то чудовищное безобразие, по недоразумению или попущению божию не тонущее в воде. И знаешь, Миша, мне почему-то кажется, что мы скоро услышим про капитана третьего ранга Давыдова. Кто сказал, будто военно-морских партизан не бывает?
С точки зрения привыкшего ходить под парусами человека, «Ласточка» действительно выглядела сущим безобразием, но ее командир вызвал бы на дуэль любого, посмевшего это высказать. Отсталые люди не имеют права ни глумиться над чудом технической мысли, воплощенном в металле, ни жить после такого оскорбления. А суеверия пусть оставят для черных кошек. Гроб плавающий, видите ли… сволочи.
Да, «Ласточка» чуть-чуть похожа на огромный гроб, ну и что? Более совершенной формы не придумать, а плохих примет должен бояться неприятель, обнаруживший «истребитель» на позиции пуска самодвижущихся мин. По четыре минных аппарата на каждый борт! Это, господа, внушает! И две ракетных установки по двадцать семь направляющих. Сила, способная отправить в гости к морскому царю любой из ныне существующих линейных кораблей любого флота.
В истребители «Ласточку» определили в Адмиралтействе после долгих споров. Ни один из рангов новинке не подходил, поэтому решили утвердить особый, для единственного корабля. Так Давыдову не впервой обкатывать и испытывать в бою новшества – как-никак был первым командиром первого в мире военного парохода. Сейчас и вспоминать смешно, как тогда гордился невиданной мощью деревянного недоразумения…
Ну что же, пройдет еще несколько лет, и таким же наивным будет выглядеть восхищение клепаной броней и наклонными бортами, способными отразить вражеские ядра без малейшего для себя вреда. Пусть так и будет, но сегодня нефтяные котлы истребителя выдают бешеную скорость в девятнадцать узлов из двадцати одного обещанного, и горе тому англичанину, что слишком поздно увидит стелющийся низко над водой дым. Впрочем, если и разглядит, то это ему не слишком поможет.
Условный стук по переговорной трубе дал Давыдову знать, что штурман просит его подняться в рубку. Недоработка изобретателей, черт побери! Неужели не могли догадаться, что если каюту командира расположить рядом с машинным отделением, то спокойно разговаривать в ней смогут только глухонемые. Да и это под сомнением – при отсутствии иллюминаторов свет дает маленькая керосиновая лампа, но из соображений безопасности она зажигается крайне редко.
Читать бесплатно другие книги:
