Горькая радость Маккалоу Колин

Часть пятая

Шипы вонзаются

Когда Чарлзу представилась возможность встретиться с сэром Росоном Шиллером, королевским адвокатом, он с готовностью ухватился за нее. В свои сорок лет Шиллер достиг очень многого, причем довольно быстрыми темпами. Выиграв несколько громких дел в Верховном суде Австралии и Британском тайном совете, он в тридцать семь лет получил рыцарское звание. Жизнь щедро одарила его преимуществами: происхождение, богатство, образование, впечатляющая родословная. Со стороны отца он был прусским юнкером, со стороны матери — английским джентльменом, однако от приставки «фон» давно отказались, как от чего-то совершенно неуместного в Австралии, где его семья владела обширными территориями в Квинсленде и на севере Западной Австралии. Под пастбища большинство из них не годилось ввиду скудости растительности, но некоторые участки успешно использовались под пахоту. Зато там было полно минералов, причем о некоторых было известно только Шиллерам. В их роду не было каторжников, сосланных в Австралию, — только свободные поселенцы.

Сэр Росон жил и работал в Мельбурне, где сосредоточились все деньги Шиллеров, там же он занимался благотворительностью, участвуя в различных филантропических мероприятиях, одним из которых был ужин у лорд-мэра в пользу умственно отсталых детей по 50 фунтов за место. Прослышав о предстоящем событии, Чарлз немедленно купил два места за столом, где сидел сэр Росон (100 фунтов каждое), который должен был выступить с речью и считался главным блюдом вышеупомянутого ужина наряду со знаменитым джазовым оркестром, под который будут танцевать те, у кого хватит сил продержаться на ногах до рассвета.

Предполагалось, что публика будет блестящая — мужчины во фраках, женщины в вечерних платьях. Поскольку Китти, ненавидевшая Мельбурн, отказалась ехать, Чарлз решил заменить ее Эддой. По счастливой случайности она как раз собиралась на семинар для операционных сестер, и когда Чарлз предложил ей сопровождать его на прием, посулив взамен снять для нее номер с ванной в хорошей гостинице, Эдда поспешила согласиться, тем более что Чарлз выделил ей сто фунтов на покупку вечернего платья. Эдда, которая все свои наряды шила сама, купила на эти деньги одиннадцать разных отрезов. И никто, включая журналистов светской хроники, которые во множестве клубятся на подобных сборищах, не заподозрил, что ее обманчиво простое платье из красного шелка было сшито ее собственными руками. Все пребывали в уверенности, что наряд этот выписан из Парижа. Ее единственным украшением были бриллиантовые серьги, которые одолжила ей Китти.

Они приехали во взятом напрокат «роллс-ройсе». Эдда не могла не восхищаться выдержкой Чарлза — он словно не замечал их вопиющую разницу в росте и совершенно не реагировал на бесконечные вспышки фотокамер. Эдда заметила, что его пресс-секретарь называет ее «сестра Эдда Латимер», и искренне обрадовалась. Этим Чарли подчеркивал, что она работающая женщина, а не позолоченная светская пустышка или дама полусвета. Ах, если бы ее можно было назвать «доктор»! Но Чарли, при всей его либеральности, никогда не откроет ей дверь в медицину по той же самой причине, что и отец, — быть врачом совсем не женское дело. А она так об этом мечтает!

— Я должен был прийти с Китти, — проговорил Чарлз, когда они поднимались по лестнице. — Чертовски неудобно всем объяснять, что ты моя свояченица, а не жена.

Так вот почему он в плохом настроении! Хмурится и ворчит. О, Китти! Могла бы и приехать ради мужа — не такая уж большая жертва! Но все твои помыслы лишь об одном — дом, полный детей. В таком случае ты выбрала не того спутника жизни. Чарли не против детей, но они никогда не станут целью его жизни. Он рожден для общественной деятельности.

По прихоти судьбы ни Чарлз, ни Эдда так и не увидели почетного гостя в те сорок минут, когда они прогуливались по анфиладам, потягивая херес. Зато они первыми вошли в зал, где должен был состояться банкет, и устремились к центральному круглому столу, рядом с которым находилась трибуна. У стола маячила одинокая фигура.

— Не ворчи, Чарли, — вполголоса сказала Эдда, глядя на сэра Росона Шиллера, королевского адвоката.

Да, это был он. Незабываемое зрелище. Чарли ростом шесть футов? Нет, это все равно что сравнивать бриллиант с изумрудом или да Винчи с Веласкесом. Их просто нельзя сравнивать. Нельзя сказать, что Эдда влюбилась с первого взгляда — это было совсем иное. Ей вдруг показалось, что это именно тот человек, которого ей не хватало в жизни. А встретившись с ним взглядом, она поняла, что и он думает так же. Но Шиллер быстро отвел глаза, и чары рассеялись.

Стройный и худощавый, ростом выше шести футов, с большой, похожей на луковицу головой, вместилищем недюжинного ума. Некрасивый, но производящий впечатление: седоватые волнистые волосы зачесаны назад, могучий лоб, высокие скулы, тонкий рот, черные брови и ресницы и ярко-голубые глаза. Большой крючковатый нос и массивная нижняя челюсть.

Эдда с Чарли сидели довольно далеко от него, и поэтому дело обошлось без рукопожатий — одни лишь улыбки и приветливые кивки. Никакая сила не смогла бы подтащить Чарли поближе, заставив его смотреть на сэра Росона снизу вверх. За столом оказалось одиннадцать человек — сэр Росон пришел один.

— Он всегда приходит без дамы, — страдальческим голосом сообщила Эдде ее соседка по столу.

— Почему?

— Он по ночам работает, милочка.

Эдда озадаченно замолчала — прежде ее никогда не называли милочкой. И почему австралийские политики и бизнесмены вечно женятся на глупых домашних квочках? Общий разговор за столом поддерживали только мужчины, женщины предпочитали болтать друг с другом. Чарлз мрачнел с каждой минутой, и его лицом полностью завладела горгулья, не оставив и следа от его голливудского шарма. Все дело было в сэре Росоне Шиллере. Первый раз за всю свою карьеру Чарлз почувствовал, что его полностью затмили.

Часовое выступление сэра Росона лишь усугубило это ощущение. Его темой была депрессия — что же еще? — и Эдда слушала, затаив дыхание: сэр Росон обладал несравненным ораторским талантом, который в сочетании с поставленным голосом и выверенным слогом заставлял людей плакать и смеяться. Такую речь наверняка запомнят надолго.

После горячего Шиллер полчаса отвечал на вопросы. Он сделал все, чтобы его аудитория не пожалела о потраченных деньгах.

Но один недовольный все же был. Чарлз Бердам, не дождавшись десерта, буркнул Эдде что-то на ухо и покинул зал. За столом решили, что он пошел в туалет, но Эдда знала, что он не вернется, и начала объяснять соседям, что у него неотложные дела.

Когда большая часть присутствующих уже танцевали, сэр Росон подошел к Эдде и, развернув стул Чарли, сел рядом с ней.

— С кем имею честь? — с улыбкой спросил он.

— Сестра Эдда Латимер. Я пришла с Чарлзом Бердамом.

— Сестра? Но вы явно не монахиня.

— Я медицинская сестра и работаю в операционной.

— А они могут без вас обойтись, Эдда? Я могу вас так называть?

— Конечно, сэр Росон.

— Будем на равных. Зовите меня просто Росон. Так могут или нет?

— Легко. Вообще-то я подумываю перебраться в Мельбурн. У меня прекрасная подготовка и большой опыт, так что я смогу найти работу, несмотря ни на какую депрессию. Я уже наладила кое-какие контакты во время семинара.

— Я надеялся поговорить с Чарлзом Бердамом. Он уже ушел?

— Ему пришлось. Неотложные дела.

— И оставил вас одну?

— Он просто родственник, муж моей сестры. Он не думал, что так получится.

В запавших глазах сэра Росона вспыхнул огонек.

— А вы женаты? — вдруг спросила Эдда.

Ее собеседник даже поперхнулся от неожиданности.

— Я женился совсем молодым, семнадцать лет назад. Сейчас мы в разводе.

— По вашей вине? Или вы чисты, как выпавший снег?

— Вы задаете слишком много личных вопросов. Так обычно делают американцы. Я был белым и пушистым, как свежий сугроб.

— Отличный цвет для политика.

— Единственно возможный.

— А вам не кажется, что таких мужчин просто не бывает?

— Политики, потенциальные или действующие, никогда не должны поддаваться чувствам. Они должны исходить из реальности. А реальность порой жестока.

— Вы член Националистической партии — то есть тори?

— Причем твердолобый тори, хотя трудно сказать, сколько еще продержится наша партия. Все в руках Божьих. Лейбористы все более склоняются вправо, но я все же правее их.

— Куда же вы метите? В парламент или в федеральное правительство?

— Только в правительство. Наша партия припасла для меня место в Мельбурне, так что мне даже не придется переезжать. — Он сделал гримасу. — Менять — это такая морока.

— Особенно по такому незначительному поводу, как выборы.

Сэр Росон с интересом посмотрел на Эдду.

— Вы необычная женщина, сестра Латимер. Мне кажется, вы начитанны и у вас прекрасное образование. Не сомневаюсь, что вы ловко орудуете своим железом в операционной камере пыток, но это совсем не то, что вы хотели бы делать — ваши амбиции простираются гораздо дальше.

— Я средоточие всего, что терпеть не могут консервативно настроенные мужчины, господин адвокат, — спокойно сообщила Эдда, польщенная его проницательностью. — Я считаю себя равной любому мужчине, хочу заниматься медициной и выбрать профессию по своему усмотрению — и я никогда не выйду замуж. Выйти замуж — значит подчинить себя мужчине на юридическом уровне.

— Браво! — с улыбкой воскликнул сэр Росон. — Вы мне нравитесь! Так вы хотите стать врачом?

И вдруг Эдду осенило. Эти подвижные брови, мимика, что-то неуловимое в лице, тонкие нервные пальцы, слегка кривящиеся тонкие губы. Неясные образы постепенно сложились в известный мужской тип… Она пристально посмотрела в его синие глаза, словно пригвождая его взглядом. Сэр Росон в замешательстве ждал, испытывая труднообъяснимый страх.

— Вы гомосексуалист? — тихо спросила она.

— Эта беспочвенная чушь может стать поводом для привлечения вас к суду, — заявил сэр Росон, не выдав себя ничем, кроме дыхания.

— Я не собираюсь предавать этот факт гласности. С какой стати? Чтобы мой зять мог позлорадствовать? У него и без того достаточно поводов.

— Откуда вы знаете? Кто вам сказал?

— Никто. Вы очень искусно скрываете это обстоятельство. Но когда я увидела вас, мне показалось… а потом вдруг стало ясно… Нет, это скорее интуиция, — мягко улыбнулась Эдда.

Отрицать было бесполезно. Сэр Росон посмотрел на нее, как измотанный боксер, которому нужно продержаться еще один раунд.

— Сколько вы хотите? — устало спросил он.

— Вы думаете, я вас шантажирую? — засмеялась Эдда. — Это совершенно исключено. Представляю, сколько вам пришлось пережить за эти годы. Такая постыдная тайна, особенно для человека с политическими амбициями. Я лишь хочу быть вашим другом. Когда мы впервые встретились взглядами, у меня возникло ощущение, что мы станем друзьями. Надеюсь, вы меня правильно поймете. Мне кажется, вы чувствуете то же самое.

Оркестр гремел, заглушая все остальные звуки, а рядом с их столиком лихо отплясывали парочки. Услышав завывание саксофона, сэр Росон поморщился, как от боли.

— Могу я пригласить вас к себе домой, чтобы мы могли посидеть и поговорить в спокойной обстановке? — предложил он.

Эдда тотчас же поднялась.

— С удовольствием.

— А как же Бердам?

— Он первый бросил меня.

Квартира сэра Росона занимала весь верхний этаж одного из самых высоких зданий Мельбурна и имела выход в сад, расположенный на крыше и защищенный от уличного шума и взглядов зевак высокой сплошной оградой. Двенадцать просторных комнат были обставлены и декорированы известной дизайнерской фирмой с учетом вкусов их хозяина: уютно, консервативно, неброско, в приглушенных осенних тонах.

— Что вы будете пить? — спросил Росон, проведя Эдду в библиотеку, которая, судя по всему, была его любимым местом обитания.

— Учитывая ненавязчивое присутствие прислуги, я бы рискнула попросить чашку крепкого кофе, но меня устроит и чай, черный как деготь, как любит выражаться Чарлз Бердам, — сказала Эдда, усаживаясь в кресло, обитое желтым бархатом. — Как хорошо, что оно не кожаное. Кожа липнет к голой спине.

— Для дома кожаная мебель вообще не годится, даже если там живет мужчина. Кофе сейчас подадут.

Росон неспешно и с удовольствием рассматривал Эдду. Какая утонченная элегантность! Безупречная фигура, изумительная кожа, красивые черты лица, руки, ради которых можно жизнь отдать: изящные и как будто говорящие, несмотря на коротко обрезанные ногти. Глаза говорят о недюжинном уме, увлеченности, жажде деятельности, которой вечно ставятся препоны. И какие глаза! В обрамлении длинных густых ресниц, белые, как у волчицы, обескураживающие и немного зловещие.

За кофе они вели непринужденный светский разговор.

— Никогда не пила такого прекрасного кофе, — сказала Эдда, когда чашки были убраны.

— Ваш заказ был не слишком обременительным, — улыбнулся Росон. — Я и сам люблю хороший кофе.

Наступило молчание, такое приятное и неформальное, что у Эдды возникло ощущение, что они с Росоном знакомы уже сто лет. Она поняла, почему ретировался Чарли. В его представлении этот свежеиспеченный рыцарь был всего лишь фанатичным консерватором, плюющим на интересы трудящихся. Скорее всего, в нем говорила зависть к этому высокому аристократу с правильными австралийскими корнями. Сверхконсерватизм, без сомнения, предполагает изрядную долю фанатизма, но Эдда была уверена, что сэр Росон не относится к этой категории людей. На такого сложного человека вряд ли стоит навешивать ярлыки.

Затем последовал оживленный разговор на самые разные темы, исключая политику. Коснулись даже философских вопросов и проблем пола. Росон почувствовал, как не хватает ему дружбы с женщиной, которой он мог бы всецело доверять. Похоже, в Эдде он нашел такого друга — она была прямой, откровенной и всегда говорила то, что думала.

— Что заставило вас жениться? — спросила она наконец.

— Замешательство и давление семьи, — ответил Росон, и в глазах его промелькнуло беспокойство. Он плотно сжал губы и, казалось, замкнулся в себе.

— Расскажите поподробнее, — решительно потребовала Эдда.

Виновато улыбнувшись, Росон стал продолжать:

— Я уже в юности подозревал, что со мной что-то не так. Анну я знал с детства — мы были соседями. Она постоянно была рядом. Учась в школе, мы каждый день общались и вместе поступали в университет. Я занимался юриспруденцией, она — историей искусств, потом окончила секретарские курсы. После университета мы стали работать в одной юридической компании — я в качестве адвоката, она секретарем у босса. А потом она сама предложила мне пожениться, потому что устала ждать, когда это сделаю я. Наши семьи были в восторге. И только я чувствовал себя мухой в компоте! Но я понимал, что сохранить свою тайну я могу, только женившись. Поэтому мы заключили брак. Нам было по двадцать три года.

— Разумеется, это стало катастрофой.

— Ужасной! Я не мог жить с ней как с женой, и чтобы как-то это объяснить, придумал, что испытываю к ней только братские чувства. Это длилось два года. Потом она встретила другого, и я дал ей развод.

— Как жаль, что так получилось!

— Не переживайте. Я сумел скрыть свою тайну даже от Анны.

— У вас есть любовник?

— Нет, Эдда, — грустно улыбнулся Росон.

— Не могу поверить, что вы прибегаете к услугам наемных партнеров.

— Наемные партнеры… Точнее было бы назвать их проститутками. Вы когда-нибудь заглядывали в глаза подобным юношам? Они пустые, как у мертвецов. От них хочется поскорее убежать… Нет, это не для меня. Я обычно уезжаю на месяц за границу, зимой или летом.

— Надеюсь, в вашей жизни найдется место и для верного друга.

Его синие глаза заблестели.

— А вы согласны работать в Мельбурне и стать мне лучшим другом?

— В настоящее время мне неизвестен закон, который запрещал бы мне становиться чьим-то лучшим другом.

Росон рассмеялся:

— Лучший друг не должен мыслить как юрист.

Он взял ее руки в свои, и ей показалось, что во взгляде его зажглось что-то похожее на любовь.

— Тридцать лет я был одинок, сестра Латимер, и наконец нашел друга, которому могу поведать все свои тайны. Я параноидально боялся тесной дружбы, и вдруг, как ни странно, этот страх пропал.

— Завтра же начну посылать запросы в местные больницы, — едва сдерживая слезы, сказала Эдда.

— Не торопитесь! — резко бросил он. — У меня достаточно влияния, чтобы отложить любое ваше назначение, ну, скажем, недельки на две-три.

Эдда в недоумении нахмурилась:

— Да, в Мельбурне вы заметная фигура.

— Тогда уделите мне две недели вашего времени начиная с понедельника. Уверяю вас, когда они истекут, вас уже будет ждать место в больнице.

— Ну что ж, считайте, что время пошло.

Росон сжал руки Эдды и, отпустив их, стукнул кулаками по коленям.

— Отлично! Всего я вам пока не раскрою, но кое-что объясню, чтобы вы могли распоряжаться своим временем. Этажом ниже у меня гостевая квартира. Она гораздо меньше, чем эта, но для временного проживания вполне сойдет. Завтра днем вы в нее переедете и с понедельника начнете действовать по моему плану. Ваше заточение закончится ровно через две недели, в воскресенье вечером.

— Черт побери! — не сумела удержаться Эдда. — Две недели загадочной работы на сэра Росона Шиллера! Интересно, что же вы мне предложите?

— Со временем узнаете, — усмехнулся Росон. — Скажу только, что меня посетило вдохновение. Сегодня мы с вами говорили о кораблях, медицине, больницах, судах, музыке, книгах, туфлях, сургуче и еще бог знает о чем, и из всего этого сумбура вдруг родилась поистине блестящая идея. Я не считаю, что Бог сотворил людей равными, иначе откуда вокруг столько идиотов? Но я свято верю, что умных женщин на свете отнюдь не меньше, чем умных мужчин.

— А что я скажу Чарлзу Бердаму?