Хищники с Уолл-стрит Воннегут Норб
Скалли – не только серийный лизоблюд и громогласнейший в мире фондовый брокер, но и такой педант, что уток о нем никто распускать и не подумает. Он работает допоздна, импровизированных кутежей избегает. Как и множество других пригородных отцов, почти не представляет, как его жена и четыре дочери проводят будни.
– Скалли не так глуп, чтобы просить компенсацию.
Предъявить в бухгалтерию счета из гривуазного бара – верный способ напроситься на увольнение.
– Да нет, тут не то, – возразила она. – Платил клиент.
– Ладно. – Я растянул слово на столько времени, сколько потребовалось бы, чтобы сказать: «Ну, выкладывай, что тебе известно».
Энни поняла мою интонацию с лету.
– Его ассистентка рассказала мне все. Ты же знаешь, Джини от него просто на стенку лезет.
– Понял.
– Очевидно, у Скалли грандиозный клиент из Денвера. Этот тип прилетел вчера утром, и они весь день проторчали за закрытыми дверьми, просматривая портфель.
– Держу пари, у бедняги все уши завяли. – Четыре стены и громогласнейший на свете фондовый брокер – по-моему, это жестокое и необычное наказание.
– Не перебивай, – упрекнула меня Энни. – После обеда клиент говорит, что хочет посетить стрип-бар на Таймс-сквер. Скалли просто трясет. Боится, что кто-нибудь его узнает.
– Но соглашается пойти за компанию.
– Именно, – поддержала Энни. – Клиент настаивает, что сесть надо в первом ряду. И Скалли еле волочит ноги, съеживается, пытаясь выглядеть как можно меньше, когда вдруг видит танцовщицу на помосте.
Поднявшись с места, Энни отошла на пять шагов, развернулась и пошла ко мне, извиваясь талией и виляя бедрами, как стриптизерша. Обе руки согнуты в локтях и подняты над головой.
Чудесный язык тела.
– Что-то в танцовщице кажется ему знакомым, – проговорила Энни на три такта на ходу. – Но Скалли никак не сообразит, где ее видел. – Энни на миг нахмурилась, изображая глубокую сосредоточенность.
Многие ли из женщин способны поведать историю о стрип-баре?
– Зато танцовщица узнает Скалли с ходу. Бросает на него один лишь взгляд, и тут же все закрывается. – Энни скрестила руки на груди в виде буквы X.
– Представляю.
– Она удирает со сцены, вереща что-то по-норвежски.
– Откуда ты знаешь, что это был норвежский?
– Она бонна Скалли.
– Быть не может!
– Очевидно, девушка уходила каждый вечер около 8.30 и являлась только под утро. Она так хорошо обращалась с детьми, что его жена ничего не говорила. А Скалли приходит домой поздно. Он всегда думал, что мамзель уже в постели.
– А что сказал клиент?
– О, он вне себя. Вышибала вышвырнул их из бара. Девушка была в истерике.
– Я бы заплатил, чтобы это увидеть.
– Дальше – больше. На улице были двое полицейских, и вышибала пожаловался легавым. Поднялся грандиозный гвалт, ты же знаешь, как Скалли может драть глотку. Тут же подоспела парочка репортеров, и теперь «Нью-Йорк пост» может тиснуть статью.
– С СКК спереди посередке, – заметил я.
– Не говоря уж о Скалли и его клиенте, – подхватила Энни. – Интересно, что скажут их жены?
Мы оба рассмеялись, и лицо Энни согрелось радостью, покинувшей мою жизнь. Долгий, нескончаемый момент я раздумывал, не пригласить ли ее вниз на чашечку кофе.
Нет, сказал я себе. Энни на тебя работает. Она на восемь лет моложе тебя.
Но решил позвать все равно. Прошел уже не один месяц с тех пор, как я встречался с женщиной за чашкой кофе. А вчерашний денек выдался тот еще – разговор с Тэйером, преподавание ему урока финансовой дисциплины смерти… Компания Энни мне бы не помешала. Да и дерзать все-таки надо. Байка о Скалли, подействовав, как тоник, будто отогнала нежеланные воспоминания. Моя карьера снова вышла на первый план, отгородив меня от прошлого. Энни, ОФЛ и новые перспективы – в тот момент все было мне на руку.
Но тут зазвонил телефон, лишив меня этой возможности. Я так и не пригласил Энни. Это вмешательство напомнило мне, что как раньше уже не будет никогда. Не будет движения вперед, да и вообще никакого движения. Всегда что-нибудь да засосет меня обратно, в мир Чарли Келемена.
Глава 10
– Можно поговорить с Гровером О’Рурком?
– Зовите меня Гроувом.
Мне всегда хотелось это сказать.
– Это Мэнди Марис. – Ее голос был полон энергии и повелительности.
– Чем могу служить? – Бросив взгляд на часы, я дал Энни знак секундочку подождать.
– Ну, вы могли бы позволить мне купить вам чашечку кофе, – дружелюбно ответила Марис, сплошь мед и обаяние.
Вот ты-то как раз меня ее и лишила.
– Как я понимаю, вы с Чарли Келеменом были близкими друзьями, – продолжала она.
– Лады, – отрезал я, врезав по тормозам, – может, вам следует представиться, Мэнди Марис?
Энни, почувствовав, что это надолго, вернулась за свой стол. В нашем бизнесе никогда не знаешь, когда всплывет новая возможность или проблема.
Проклятье.
– Я из «Нью-Йорк пост», – пояснила Марис. – Я бы хотела задать вам пару вопросов.
Только не это.
– Минуточку, – сказал я и перекинул Мэнди Долбаную Марис на отдел СКК по связям с общественностью. Не предупреждая ее, просто нажал кнопку перевода, настучал внутренний номер – и бац, нажал кнопку перевода снова.
Гордыня тут ни при чем. Кто в силу привычки, кто после курса молодого брокера, но консультанты научились никогда не беседовать с репортерами. Никаких плюсов, сплошные минусы. Пресса ужасает меня, своего рода условный рефлекс, выработанный за восемь лет промывки мозгов.
Телефон позвонил тотчас же, не оставив мне времени поразмыслить о собственном грубиянстве, а Марис – перезвонить.
– Слыхал, ты вчера был в офисе, – прошелестел Клифф Халек своим скрипучим голосом. – Я думал, ты собираешься на Род-Айленд.
– Стоя на краю могилы, схлопотал реферала от банкира. В буквальном смысле. – Порой я просто ненавижу свой «Блэкберри».
– Серьезная сица? – поинтересовался он, пустив в ход принятое в СКК сокращение от «ситуация».
– IPO. У моего парня 100 миллионов долларов в акциях. – Ну вот, поехали, слово «парень». На сознательном уровне я уже принял Тэйера под опеку и перенес его из графы «потенциальные» в графу «клиенты». На подсознательном из кожи вон лез, чтобы переключиться на развязный суржик финансистов. Но не сработало. В голосе ни малейшего энтузиазма. Ни намека на «шикарно».
– Не забывай о своих голодающих братьях в Деривативах, – поддел меня Халек, неизменно напрашивающийся на подряд. Пакет акций на 100 миллионов долларов сулит для его команды возможность похеджировать. А заодно он меня проверял, различив нечто чуждое, отнюдь не похожее на шапкозакидательскую браваду топ-продюсера.
– Рановато, Клифф. До IPO еще полгода. Еще шесть месяцев банкирам ловить нечего. Кто знает, когда откроются корпоративные окна? Держу пари, пройдет восемнадцать месяцев, прежде чем он сможет выйти на торги.
– Усек… – Он попробовал сменить тему: – Как прошли похороны?
– Пристойный панегирик, но я бы предпочел, чтобы монсиньор Бэрд закруглился пораньше.
– Католики еще легко отделались. Радуйся, что тебе не приходится отбывать шиву{34}. Это семь дней.
Он хмыкнул. Я – нет. У нас обоих имелись дела получше, чем балаболить между собой и слушать мои ламентации по поводу католического попа. Новые идеи проносятся по этажам трейдеров в утренние часы – самое насыщенное время суток. Впрочем, Клифф все-таки выкрутился из своей повседневной мясорубки, чтобы узнать, как я живу-могу.
– А тебе надо торчать в конторе? – наугад забросил он.
– Так лучше всего. – Я понял, что подразумевал Клифф. Как хороший друг, он почуял: что-то не в порядке. – Поверь.
– Что-то не так?
– А что, заметно?
– Ага.
– Только что звонили из «Нью-Йорк пост». Собирают материал для статьи о Чарли Келемене.
– И что ты им сказал?
– Ничего. Я просто нажал на кнопку, перебросив их на наш PR-отдел.
– Отличный ответ, – одобрил он. – Но ты же знаешь, что звонки прессы – лишь вопрос времени.
– Ага, мне ли не знать.
– Ты уже говорил с полицией? – не унимался Халек.
– В среду ночью мне позвонил детектив по имени Майкл Фитцсиммонс. Я оставил ему сообщение вчера поздно вечером.
– Рад видеть, что ты умеешь быстро реагировать, – шутливо упрекнул он.
– Полиция Нью-Йорка. – Я помолчал. – Мужик на сто миллионов долларов. – Я помолчал. – Потом звонишь ты.
Ну, графиком, расписанным до секунды, это не назовешь. Времени позвонить Фитцсиммонсу было выше крыши. Реальность: после похорон я был не в состоянии толковать о Чарли с кем бы то ни было.
– Готов спорить, у полиции Нью-Йорка для тебя заготовлен список вопросов в милю длиной.
– А чего говорить? Гвоздем программы был Чарли. Тот, кто привязал тележку к его ноге, – псих гребаный.
– Может, ты знаешь этого психа гребаного.
– Сомневаюсь. Друзья Чарли обожали.
– А кто-то – нет.
– Скажи мне, что думаешь о рынке, – сказал я, переключаясь в рабочий режим, чтобы избежать непоколебимой логики Клиффа.
– Цены на нефть пугают хедж-фонды, – ответил он. – Хеджи убеждены, что Доу откорректируется на десять процентов, и просят мой отдел пнуть короткие позиции.
Под «пнуть» Халек подразумевал «увеличить». Команда «Д» может измыслить продукт, который упадет на 20 процентов, если рынок упадет на 10. «Шорты» будут в восторге, потому что сделают деньги на падающих рынках.
– Отличная инфа, Клифф. – Его проницательность всегда помогает мне на телефоне. – Мои ребята выстроятся за облигациями в очередь.
– А, подстраховка…
* * *
Такой вещи, как «индустрия ценных бумаг», не существует. Термин амбивалентен, с акцентом на «амба». Есть только гонка, потоки денег и неистовство дерущихся, отвлекающие от воспоминаний 18-месячной давности.
Уолл-стрит – сплошная нервотрепка. Мои современники боятся всего. Мы боимся лишиться клиентов. Такое случается то и дело. Мы боимся, что другие располагают более качественной информацией. Кто-то хочет продать то, что мы хотим купить. Мы боимся Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям и прочих регуляторов, управляющих нами. Мы боимся рисков. Но бегать посреди табуна мы боимся еще больше, так что идем на риски. Мы боимся, что наши ставки будут выглядеть глупо и говорящие головы выставят наши промашки напоказ за считаные секунды. Может, суть Уолл-стрит и в «чистогане» – лучшее слово для обозначения денег, какое я слышал. Может, дело в эго, гормонах и триумфе, когда делаешь крупную ставку и оказываешься прав. Но на самом деле теми, кто мы есть, нас делает страх. Я тревожусь о своих клиентах и возношу молитвы, чтобы они ни за что не поддались нашему шизоидному умонастроению.
Страх – это одно. Жадность – это другое. У каждого есть своя повестка дня. Исключений нет.
* * *
Пэтти Гершон остановилась у моего стола около 10 утра. Когда она назвала меня по имени, я понял, что у нее что-то на уме.
– Гроув, – сказал она, – я пришла попросить прощения.
Хлоя, как чертик из табакерки, выглянула из-за своего терминала, чтобы поглядеть на нас. Энни, широко распахнув свои сине-зеленые глаза от недоверия, подозрительно воззрилась на Пэтти.
– За что? – осведомился я.
– За эти шутки насчет наживки. Я просто жопа. Чарли Келемен был твоим другом.
– Откуда ты знаешь?
– Курц мне сказал. Гроув, я искренне раскаиваюсь.
– Выбрось из головы, Пэтти. Нет ущерба – нет и ляпсуса.
– Южный джентльмен во всем, – произнесла она.
Мы оба улыбнулись. Угрызения совести в ее карих глазах уступили место веселью, и воцарилось перемирие.
Может, «леди Золотая Рыбка» – это уж чересчур.
– Что тебе нравится в этих рынках? – поинтересовалась Пэтти, меняя тему.
– Облигации.
– А кроме облигаций?
– БРИК, – ответил я, используя бытующую на Уолл-стрит аббревиатуру для быстрорастущих экономик Бразилии, России, Индии и Китая.
– А мне нравится «Джек Ойл», – парировала она, горя желанием внести и свой вклад. Эта компания продает высокотехнологичные буровые головки нефтяникам вроде «Эксон» и торгуется под тикером «JACK».
– Хорошая компания, – клюнул я на эту наживку.
Подсекая, чтобы всадить крючок поглубже, она ответила:
– А я слышала, ты обслуживаешь Попрыгунчика Джей-Джея.
Джозеф Джаворски (правда, на его родном языке это звучит «Йозеф Яворский») – CEO «Джек Ойл» – мой крупнейший клиент. Попрыгунчиком Джей-Джеем он стал во время первоначального публичного предложения акций. Когда один из рыночных асов «Фиделити»{35} закемарил во время презентации роудшоу, Яворский запрыгнул на конференц-стол и сплясал ирландскую джигу, чтобы пробудить убаюканного инвестора. И очень скоро в финансовых кругах распространилось прозвище Попрыгунчик Джей-Джей.
Предложение Джей-Джея превзошло самые смелые ожидания, в том числе его собственные. Он уже диверсифицировал половину своих позиций в «Джеке» и все еще владел 2,3 миллиона акций, стоящих 190 миллионов долларов при цене 83 доллара за штуку. Недурно для польского эмигранта.
– Кто тебе сказал, что Джаворски – клиент? – Я тотчас заподозрил Курца, нашего босса, ПМС нашего отдела.
– Джей-Джей.
Закашлявшись, я чуть не отхаркал собственную печенку.
– Мы познакомились на вечеринке в выходные, – пояснила Пэтти. Наклонилась ближе, еще ближе, настолько близко, что можно было застегивать пуговицы на общие петли, настолько близко, что блеснула рукоделием своего пластического хирурга. – Мы с ним очень поладили.
– Ну и как там Джей-Джей? – спросил я, старательно разыгрывая невозмутимость, но ощутил, как сердце забилось чаще.
– Держу пари, я могу тебе с ним помочь.
Ну вот, схватка начинается. Леди Золотая Рыбка уже разевает роток на долю в улове моего крупнейшего клиента.
– У нас хорошие деловые отношения, – сказал я, пытаясь развеять ее интерес, – но я подумаю об этом. – Важно было позволить ей сохранить лицо. Воевать с Пэтти проку мне совершенно никакого.
– Ты знаешь, где меня найти, О’Рурк, – по пути обратно в Эстрогеновый переулок беззаботно проронила она.
Когда Пэтти покинула пределы слышимости, я позвонил Джей-Джею, чтобы оценить масштабы ущерба. У нас с Попрыгунчиком Джей-Джеем прекрасное взаимопонимание, но в некоторых базовых вопросах инвестиционных стратегий, вроде необходимости подстраховать его портфель, мы расходимся. Он считает, что говорить об облигациях хуже, чем отскребать дохлых мух с липкой бумаги. Не исключено, что Пэтти опоганила мои рыночные рекомендации. Не исключено также, что мне нужна очередная аксиома.
Четвертая. Все топ-продюсеры – параноики. Иначе мы ни за что не стали бы топ-продюсерами.
– Алле, – ответил Попрыгунчик Джей-Джей после первого же гудка. Верный признак, что что-то не так. Джей-Джей никогда не снимает трубку сам. Все звонки проходят через его виртуозную секретаря-референта Джинджер. А модуляции самого Яворского обычно звенят мощью, этаким акустическим коктейлем сарказма и сохранившихся следов польского акцента. Вот представьте себе Джека Николсона из Варшавы{36}.
Но не сегодня. Это «алле» прозвучало как-то вяло. Зондировать на предмет Пэтти сейчас не время.
– Что стряслось? – спросил я.
– Jestem udupiony, – ответил он.
– Что это значит?
– В переводе с польского – я в жопе.
– Скверно.
– Ты знаешь Джинджер, верно?
– Конечно. Ее разве забудешь?
Его личный референт была эталоном корпоративной производительности. А еще притягивала взоры всех мужиков, находившихся в радиусе 15 футов от нее. Джей-Джей однажды из-за нее устроил специальное собрание, пригласив только мужчин, на котором велел работникам своего офиса прекратить пожирать глазами ее «cycki», что по-польски значит «сиськи».
– Джинджер вчера уволилась, – сообщил он.
– Ты шутишь! – Даже не представляю, как Джей-Джей справится без нее. – И в чем дело?
– В выходные мы перешли на новую телефонную систему.
И куда это ведет?
– Ну и? – вслух спросил я.
– Голосовая почта рыгнула.
– Чего-чего она?
– Рыгнула. У Джинджер была интрижка с женатым типом из нашего офиса, – пояснил он.
– И как ты об этом узнал?
– В среду вечером этот тип оставил ей пятнадцатиминутную голосовую почту. Очевидно, они только-только порвали между собой. Он просил Джинджер взять его обратно.
– По-прежнему не понимаю, откуда ты об этом узнал.
– Наша ультрасовременная телефонная система форварднула его послание в голосовую почту всех до единого.
– Вот дерьмо! – воскликнул я. – И все это слышали?
– Все восемьсот тридцать семь человек. Все наши офисы по всей планете.
– И что он сказал? – Несмотря на потрясение, я не мог не дать волю своему похотливому любопытству.
– Этот субъект продиктовал целое продолжение к «Камасутре», – отозвался Джей-Джей, бравируя польским акцентом в каждом слове. – Джинджер, я встану на колени и сделаю то-то и то-то. Джинджер, я тебя отшлепаю и сделаю то-то. Джинджер, я научу тебя таким штукам, до которых даже в Голливуде еще не додумались. И все такое.
– Пятнадцать минут – уйма времени на сальности в автоответчик… – Сам я так и не научился воспринимать секс по телефону.
– Да там не только секс. Он еще и нюни пускал.
– Нюни пускал?
– Пожалуйста, возьми меня обратно, – передразнил Джей-Джей плаксивым голосом с польским акцентом, будто Джек Николсон из Восточного блока. – Ради тебя я брошу жену.
– Вот жопа.
– И не говори. Я намеревался дать ему под зад коленкой, если сам не уволится.
– И почему же не дал?
– Адвокаты.
– Уяснил.
– Эй, слышь, – начал Джей-Джей, меняя тему, – насчет своих акций я сейчас говорить не могу.
Я уже давно проедал ему плешь на предмет продажи толики «Джек», а то и хеджирования, чтобы подстраховаться. Он и понятия не имел, что на звонок меня спровоцировала Пэтти Гершон, а вовсе не деривативные инструменты.
– Только свистни, как будешь готов, Джей-Джей.
Обсуждать Пэтти Гершон смысла нет. Внезапная смена темы Джей-Джеем послужила сигналом, что ему надо кончать разговор. И едва я повесил трубку, как Энни мне сообщила:
– Вас пришла повидать Сэм Келемен.
– Она в порядке? – встревожился я.
– В полнейшем, – кивнул Энни. – Только поторопитесь. Она вас хочет.
– В каком это смысле?
– Уж поверьте. Девушки знают в этом толк.
Глава 11
Свои маркетинговые штучки компании пускают в ход уже в приемной. У нас есть конкурент, расквартированный на 57-й Западной, у которого из вестибюля открывается потрясающий вид: изумрудная листва Центрального парка с высоты 60 этажей, рафинированная элегантность эклектичной манхэттенской архитектуры и структурная величественность моста Джорджа Вашингтона вдали. Компания как бы вещает инвесторам: «Мы процветаем и непоколебимы, как скала. Работайте с нами – и вас ждет то же самое». Я бы подписал бумаги, только бы любоваться видом из их окон. Именно такой реакции они и добиваются.
В стенах ОФЛ нам недостает шикарного вида на Нью-Йорк. Возвышаясь над Рокфеллер-плаза всего на четыре этажа, вместо величия мы озираем безобразие. Наши окна открывают вид на хаотическое мельтешение толп – может, там и встретится пара-тройка медиашишек из Эн-би-си, но по большей части попадаются помахивающие картами туристы, теснящиеся на забитых улицах и пререкающиеся с холерическими уличными торговцами из-за липовых дамских сумочек «Луи Виттон». Мы видим покупателей, сгибающихся под бременем своей добычи, ошеломленных как возвращением в уличную толчею, так и мучительным осознанием, сколько было промотано в «Саксе» и прочих потворствующих любым желаниям магазинах, окружающих нас. Даже с высоты нашего насеста ясно, что толпы избегают бездомных, будто благоухание мочи и жизни на улицах в чем-то заразно. Мы видим, как общественный успех сосуществует с крахом, и эти смешанные результаты вряд ли могут послужить фундаментом для солидного корпоративного послания.
Но не стоит впадать в заблуждение. Мы начинаем продажи, не отходя от порога и не снимая лыж. Клиенты понимают, что СКК отличается от прочих, с момента своего прихода. В нашем вестибюле с нейтральными стенами, экипированными аляповатыми полотнами восходящих мастеров, нет сидячих мест. Ни кушеток, ни стульев, чтобы перевести дух. Причина проста: нашим клиентам ждать не приходится. Мы приветствуем их у дверей.
Наше корпоративное послание: «Мы здесь ради вас».
* * *
Примчавшись в приемную, я застал там Сэм. Она вся как-то поникла. Голова понурена, руки безвольно опущены. Ссутулившаяся, павшая духом, словно потерпела крушение всех надежд. Даже изумительные глаза сибирской хаски казались серыми и невзрачными. Рта Сэм не раскрыла. И не встретилась со мной взглядом.
Фон за ее спиной вдруг выдвинулся на первый план, и в приемной она показалась как-то не на месте. На Сэм был урбанистический неоготический наряд свежеиспеченной вдовы – черные джины, черная плиссированная блузка, ни сережек, ни ожерелья из ее клада побрякушек и – вопиющая ересь для выходца из Бостона – черная бейсболка «Янкиз»{37}, надвинутая на самый лоб. А позади нее на стенах ОФЛ вереницей выплясывали ослепительные краски полотен. Должно-то быть наоборот, яркие цвета должны быть спереди.
При виде эбеновой монохромности Сэм Чарли поперхнулся бы, да и меня, откровенно говоря, ее наружность повергла в уныние. Потому что в Сэм я увидел отражение самого себя 18-месячной давности – отчаяние, тоска, на лице безнадежность. В тот вечер в Нью-Хейвене началась моя новая жизнь, та самая, которую я теперь возненавидел. Голос в моей голове, гомункулус из ада, терзал меня что ни день одним и тем же вопросом, лишенным ответа: «Где ты был, когда это было важно?»
Восемнадцать месяцев спустя я по-прежнему клял дальнобойщиков, угрожающих шоссе I-95. И себя. Если бы я только успел на предыдущий рейс из Майами в Ла-Гуардиа… Если бы я только сказал «нет» лишнему бокалу мартини в компании клиента… Если бы я только сидел за рулем машины, ехавшей в наш прибрежный дом на Род-Айленде…
У нас с Сэм слишком много общих смертей – ее муж, мой друг, моя жена, ее подруга, моя дочь, ее крестница. В студенческие годы, годы водки и академического просвещения, мы даже и не помышляли, что однажды акулы и дальнобойщики укутают наши жизни сумрачными пеленами. Наверное, посредством какого-то осмоса подавленность Сэм вдруг всколыхнулась и во мне.
Наши затянувшиеся объятия, наши прильнувшие друг к другу тела начали вызывать любопытные взгляды посетителей, находившихся в приемной. Чуть раньше на той же неделе мы с Энни вызвали сходные взгляды леди Золотой Рыбки и ее нечестивого отродья в Эстрогеновом переулке. А мне-то казалось, что объятия с женщиной должны доставлять нечто большее, чем тревожное ощущение, что ты выставлен на всеобщее обозрение.
Всем телом чувствуя, как вздрагивает Сэм, безуспешно пытаясь сдержать рыдания, я сказал:
– Давай-ка займем переговорную.
И мы пошли. Я придерживал Сэм за талию, остро осознавая, как нуждается она сейчас в поддержке. Я рвался поговорить с ней после той вечеринки, отправил столько сообщений. Теперь же, получив такую возможность, я вдруг усомнился, что нужные слова найдутся.
– Извини, что нагрянула к тебе врасплох, – первой подала она реплику.
– Да брось, Сэм. Ты же меня знаешь, – нежно шепнул я и основанием ладони, прямо под большим пальцем, утер слезу с ее щеки. – Я беспокоился о тебе до потери пульса.
– Знаю.
– Пытался дозвониться до тебя вчера.
– Знаю.
Сэм изъяснялась односложно. Я был весь как большой тугой узел. О юморе, моей палочке-выручалочке, неизменно сбрасывающей напряжение, не могло быть и речи. Не время. С момента погребения Чарли я мучительно ломал голову над тем, что сказать, как утешить подругу по колледжу, женщину, оттащившую меня от края пропасти.
– Сэм, я уже проходил через подобное, – беспомощно и расстроенно проговорил я. – Хотел бы я сказать что-нибудь такое, чтобы тебе стало легче. Но сам я таких слов ни разу не слышал и сомневаюсь, что они вообще существуют. Просто скажи мне, чем помочь. Я брошу все, когда угодно и где угодно.
– Мне нужно спросить тебя кое о чем, – дрожа, пролепетала Сэм.
Тушь у нее потекла, но она по-прежнему выглядела совершеннейшей сибирской хаски. Эти синие глаза. Эти черные волосы. Я утер с ее щеки еще одну прорвавшуюся слезинку – на этот раз подушечкой большого пальца.
– Это дико, – добавила она голосом, дрожащим то ли от страха, то ли от нерешительности, то ли от того и другого разом. – Наверное, это услуга.
– Ты только скажи, – откликнулся я, ощутив прилив сил от просьбы Сэм о помощи. – Что я должен сделать?
– Я не знаю, с чего начать.
– Да просто выкладывай.
– Я чувствую себя такой дурой, – неуютно поежилась она.
– Да брось, Сэм. Ты что, забыла, что перед тобой Гроув? Уж кто-кто, а я всем дуракам дурак.
– Всеми нашими деньгами распоряжался Чарли, – начала она. – Все до последнего цента, до последнего доллара уходило в «Келемен Груп».
Глава 12
На финансовом жаргоне «Келемен Груп» была «фондом фондов». Чарли инвестировал в хедж-фонды, взимая годовую комиссию в один процент с активов. А заодно удерживал десять процентов с прибыли. Если валовый доход портфеля составлял десять миллионов долларов, его контора зарабатывала один миллион комиссии за участие. Нехилое жалованье.
Компания была успешнее некуда. Кранч однажды сказал Чарли: «Будь у меня твои деньги, я спалил бы свои».
Да это было и не нужно. Наличность в руках моего друга, толстяка с тощим детством, так и горела. Он тратил деньги почем зря, чуть ли не с упоением, с шиком и шоком, легкомысленно расточая свои средства, будто банки будут вечно работать на него. Во время умопомрачительных вечеров в Нью-Йорке Чарли оплачивал счета даже не поморщившись. Будь то обед на десятерых в «Лё Сирк» или билеты на популярнейшие бродвейские шоу – роли не играло. Он платил за всех и вся хрустящими 100-долларовыми купюрами. Я ни разу не видел, чтобы он воспользовался кредитной картой. Ни единого. Порой эта нарочитая показуха заставляла меня почувствовать себя неловко. Но Чарли говорил, что надо быть проще.
– Азы торговли, Гроув. Чтобы делать деньги, надо деньги тратить.
Читать бесплатно другие книги:
