Идеальный вариант (сборник) Райт Лариса

– Так, нигде. К деду на кладбище ездила.

– Так долго?

– Как получилось. – Не говорить же о беременности и об аборте. Хорошо, что дочь так ничего и не знает. А то мучилась бы еще больше – бедная девочка.

– Ясно. За поддержкой ездила.

– Ну да.

– Это твое вечное: «Прорвемся, малыш»…

– Это не мое. Дедушкино. И мы действительно прорвемся.

Ларочка родила в положенный срок здорового мальчика. На ребенка смотрела без особого интереса, кормила с обреченным выражением лица, по ночам вставать не хотела. Валялась на кровати с журналом в руках и, заслышав детский плач, стонала:

– Мам, опять!

А та кидалась к люльке, приговаривая на ходу: «Сейчас, сейчас, моя деточка». И было непонятно, кому на самом деле адресованы слова: внуку или дочери.

С работы, конечно, снова пришлось уйти, но у Нины и минуты не было, чтобы не просто пожалеть, а хотя бы подумать о правильности этого шага. Ларочке надо было выздоравливать и думать о будущем: заниматься, сдавать экзамены, поступать в институт и учиться. В ясли отдавать малыша было жалко, а на няню «квартирных» денег не хватало. Было тяжело. Репетиторы стоили немалых денег, Максим вошел в тот подростковый возраст, когда одежда горит каждый сезон (мальчишка рос то вширь, то ввысь, постоянно протирал джинсы и рвал кроссовки). А расходы на маленького Гошу и вовсе вырастали за рамки приличия.

– Усынови его, – советовали подруги. – Капитал материнский дадут.

– С ума сошли! Ларочка – мать.

– Мать… – многозначительно поджимали губы.

Но Нина на ухмылки внимания не обращала. Вырастет – одумается.

И оказалась права. Ее стараниями дочь как-то выправилась: в институт поступила, в учебе успевала, даже к сыну начала проявлять неподдельный интерес. То погулять с ним пойдет, то накормит, то кубики начнет складывать.

– Он забавный, – признавалась она и чмокала Гошу в пухлую щечку, а потом спрашивала: – Мам, а в клуб можно?

– Иди, конечно, чего уж там.

Дочь мялась:

– А может, тоже хочешь куда-нибудь сходить? В кино там, или в театр, или на танцы?

– Куда?! – Нина смеялась, но смех выходил грустным. – Иди-иди. Я свое отплясала, – смотрела на себя в зеркало и вздыхала. Для танца нужна легкость. Если не внешняя, то хотя бы внутренняя. А у нее и тело расползлось, и душа летать не может. Да и зачем летать? Ей бегать надо – за внуком поспевать.

К трем годам Гошу определили в детский сад. Бабушка вышла на работу, думала, жить станет чуть легче, но случилась новая напасть: дочь влюбилась. И взаимно. Счастье, конечно. Только избранником оказался ровесник пятикурсник, еще и провинциал. Ни кола, ни двора, ни приличной работы. Парень, правда, действительно оказался неплохим: умным, работящим, на Ларочку смотрел как на икону, а уж когда Нина увидела, как он играет с Гошкой, и вовсе оттаяла.

– Хороший мальчик, – сказала дочери и вынула из ящика ключи от квартиры. – Держи.

– Что это?

– Квартира, которую сдаем. Живите теперь. У вас семья.

– А как же ты?

– А что я? Я – работаю. И вы работать будете. Как-нибудь прокормите и себя, и Гошу. – Потом тяжело вздохнула и сказала: – Пора взрослеть.

Кому сказала: дочери или себе? Наверное, обеим.

Повзрослели дети быстро. И свадьбу сыграли, и работу нашли хорошую, и Гошку стали воспитывать дружно, и жить счастливо. С Ниной, конечно, общались. Но не так, чтобы слишком часто. Она и не навязывалась: некогда было. С работы придешь, только все дела переделаешь – уже и новый день на подходе. К тому же Максимка требовал особого внимания. Предоставленный сам себе, запустил учебу. Целыми днями сидел за компьютером и играл в стрелялки.

– Почитай иди! – сердилась она.

– Ну, мам!

– Давай-давай! Не то в армию загремишь. У меня денег тебя отмазывать нет.

– А и не надо.

Нина перестала спать по ночам. Каждый день предлагала новые варианты:

– Подашь документы хоть куда-нибудь, где не слишком высокий проходной бал. А пока будешь учиться, что-нибудь придумаем.

– Да не нужно мне это высшее образование.

– Сынок, ну куда же без него!

– Не всем же быть академиками.

– Не всем. Но твой дедушка…

– Мама! Я о нем уже слышать не могу! Ну, был он таким-растаким замечательным. Научил тебя сжимать зубы и прорываться. А я не хочу прорываться. Я жить хочу. И делать то, что хочу я, а не то, чего хочешь ты.

– Но я хочу, чтобы было лучше тебе.

– Спасибо. Сам разберусь.

И как разбираться в восемнадцать-то лет? И на следующее утро опять:

– Можно пройти альтернативную службу. Медбратом, например.

– Дерьмо, что ли, чужое подтирать? – Максим делал брезгливое лицо.

– Зато дома будешь. В своей постельке спать. К компьютеру опять же поближе.

– Отслужу и вернусь. Ну, что ты в самом-то деле?! Не паникуй!

Но Нина паниковала. Почему-то вспоминала, как говорила Сергею: «А Максимка мой точно будет на деда похож. Многого добьется». И Сергей всегда ее поддерживал: «Далеко пойдет».

Ушел Максим не слишком далеко: в какую-то неприметную часть в Тверской области. Вернулся тоже быстро. В гробу. Не было никакой дедовщины, никакого теракта, никакого психического срыва, никакого несчастного случая. Банальная дизентерия, которую военный врач то ли проглядел, то ли не пожелал заметить.

Нина выла три месяца. Потом замолчала. Бродила по двору черной тенью. Если бы умела видеть людей, ловила бы разные взгляды: сочувственные у поживших, удивленные у молодежи, испуганные у детей. Но сама ни на кого не смотрела. Ей было наплевать. На все. На всех. На себя. А потом Ларочка объявила.

– Мамуля, у нас будет девочка.

В голове мелькнуло: «Жаль не мальчик. Максимкой бы назвали». Но девочка так девочка. Тоже хорошо. Перебралась к детям. Стала воспитывать внучку. Через несколько месяцев съехала. Почувствовала: и Лариса оправилась, и внучка – Даша – была спокойным ребенком, и зять начал косо смотреть. Ей это зачем? Нине нравится, когда на нее смотрят с любовью. А с любовью смотрели тогда, когда не душит в объятиях и не навязывается, но при этом всегда готова помочь. И помогала. Как позовут – так бежит со всех ног. Все для них. Для родных. Для любимых, единственных. Для кого еще? Больше никого нет.

…Нина свернулась калачиком в кровати и долго плакала, повторяя, словно смакуя свою горькую долю: «Нет никого. Никого нет. Никого. И не будет». Потом затихла и снова провалилась в воспоминания…

Неделю назад она в очередной раз сидела с приболевшей Дашей, читала какие-то книжки, рисовала картинки, строила пирамидки. За этим занятием их и застали Ларочка и Гоша, которого дочь привела из школы.

– Здравствуй, бабуль! – улыбнулся мальчишка ласково и потянулся к Нине с поцелуем, но она неожиданно отпрянула. Тут же спохватилась, стала оправдываться: что-то горло саднит, лучше со мной не целоваться: внук усвистел на кухню, а дочь нахмурилась:

– Горло? – Она переводила встревоженный взгляд с матери на маленькую Дашу. Не дай бог, сиделка заразит ребенка!

– Не бойся, я здорова. Испугалась просто.

– Чего?

– Я как-то не замечала. Гоша так похож на него.

– На отца своего?

Нина молча кивнула.

– Да, – согласилась Ларочка. – Вылитый Лешка.

– Что? – Мать даже не сразу поняла, что произошло. – Лешка? Какой Лешка?

– Ну, ты же знаешь. Я же признавалась во всем.

– Признавалась.

– Ну, а зачем теперь переспрашиваешь? Лешка это. Сын Сергея твоего. Поиграли мы в Турции. Доигрались вот. Дети.

– Сын? – Пирамидка упала, пластмассовые кругляшки покатились по комнате. – Его сын? Не он?

– Ну да, сын. Мам, ты чего? Тебе плохо?

– Нет, доченька, нет. Мне хорошо. – Хотелось кричать, плакать, биться головой об пол. Но разве так можно? Рядом дети. – Поеду. Знаешь, наверное, завтра не смогу прийти.

– Ты же говорила, что взяла на работе неделю.

– Сейчас позвонили, сказали, что не нашли замену. Прости.

Адрес Сергея нашла довольно быстро. По старому телефону ответили, конечно, другие люди, но они чудесным образом знали, куда переехал старый хозяин квартиры. Оказалось, довольно далеко: в Рим. Это показалось хорошим знаком. Вечный город для тех, кто умеет вечно хранить любовь. Она тут же купила билет и первым самолетом махнула в столицу Италии (хорошо, что была открытая виза, дети пару месяцев назад подарили тур). Почему-то даже не думала, что будет говорить. Хотелось только одного: увидеть, обнять, прижаться. Нина не думала о прошлом, ее разрывали мысли о будущем. Конечно, о счастливом будущем. Непременно о счастливом. Пусть Бог не дал общих детей, но зато у них, оказывается, есть общий внук, которого теперь станут воспитывать вместе. А еще из детдома ребеночка можно взять. Они ведь полны сил. Вполне смогли бы поднять малыша. Нина бы его любила, ласкала и нянчила. А Сергей бы водил в зоопарк. Но если не захочет, тогда, конечно, не надо. Переживет. Будет нежить внука. Конечно, только воспитанием подрастающего поколения они не будут ограничивать жизнь. Дни теперь станут гораздо короче, интереснее, полнее, прекраснее. Вдвоем можно столько дел переделать. Да и не дел тоже. Можно гулять в парках, сидеть у фонтанов, заходить в кафешки, источающие дивный аромат кофе, и смотреть друг на друга, и разговаривать обо всем и ни о чем, и просто молчать. Да, с Сергеем снова будет так хорошо молчать. Тишина перестанет быть давящей и тяжелой – она станет уютной, невесомой, прозрачной, какой бывает только тогда, когда двоим так хорошо друг с другом.

Нина не вышла, а выбежала из самолета. В очереди на погранконтроль стояла, приплясывая, еле сдерживаясь, чтобы не закричать: «Быстрее, быстрее». Наконец серьезный итальянец (такое бывает?) поставил печать в ее паспорте, и она бросилась к стоянке такси. Там прыгнула в машину, сунула водителю бумажку с адресом и заволновалась, заерзала на сиденье. Ее охватила паника: как Сергей примет? Простит ли? Поймет? Захочет ли начать все с чистого листа?

Когда машина остановилась у нужного дома, показалось, что она приклеилась к своему месту и буквально не может сдвинуться. Нина расплатилась с водителем, но медлила выходить. Рассматривала балконы здания, увитые цветами, и думала, что и ее жизнь будет теперь утопать в весенних ярких красках. Это было пробуждением после холодной московской зимы. Весна бушевала, струилась, ликовала. Она кричала, звучала, играла. Она была везде и… И закончилась в одно мгновение. Дверь подъезда открылась, и из дома вышел Сергей. Сердце бухнуло, грудь наполнилась воздухом, губы раскрылись для крика, который уже затрепыхался на них, но замер в беззвучии: следом выбежала маленькая девочка и, догнав мужчину, вложила свою ладошку в его руку, что-то сказала и показала свободной рукой вверх. Мужчина поднял голову. Нина тоже. На балконе второго этажа стояла молодая итальянка и махала рукой.

– Mamita! – Малышка помахала в ответ.

– Ti amo! – крикнул Сергей, и женщина послала ему воздушный поцелуй.

Нина сидела в машине и каждой клеточкой чувствовала, как разбиваются мечты. Буквально откалываются по кусочку и превращаются в пыль, чтобы навсегда раствориться в вечности. Слез не было. Было отчаяние: тупое, глухое, всепоглощающее. И почему-то в голове, словно на карусели, вертелась всего одна мысль: «В зоопарк пошли».

Она поймала на себе выжидающий взгляд таксиста, придвинулась к спинке сиденья, проглотила застрявший в горле клубок рыданий и сдавленным, тусклым голосом произнесла:

– Aeroporto.

Весь обратный полет проспала. Сон был спасением. А теперь в ночи, в холоде и мраке пустой квартиры уснуть не получалось. Нина лежала без сна и постоянно, будто диафильм, прокручивала перед собой одну и ту же картину: две удаляющиеся спины – широкая, уверенная мужская и тоненькая, пляшущая детская. Вот и все, что оставила судьба: молча лицезреть эти спины и не позвать их, не окликнуть, не потревожить.

…Женщина резко перевернулась на другой бок, чтобы движением избавиться от наваждения, и сильно ударилась виском об изголовье кровати. И эта резкая физическая боль стала последней каплей, которой не хватало, чтобы края душевной раны разошлись и вся обида, все унижение, вся несправедливость бытия выплеснулись наружу громким, отчаянным плачем.

Нина рыдала долго, с наслаждением. До тех пор, пока не раздался озлобленный стук в стену. Подумала: «Могли хотя бы стучать с сочувствием. Но разве дождешься». Она встала с кровати и в ванной долго терла холодной водой заплаканные глаза. На кухне залпом выпила из бутылки пол-литра воды, взглянула на часы: шесть утра. За окном полноправно царила ночь, и только шкрябанье дворницкой лопаты говорило, что утро началось. «Пора вставать», – сказала себе женщина, вернулась в спальню, накрылась одеялом с головой и крепко уснула.

Назойливый звонок в дверь вытащил из сладкого забытья. Она услышала, как на лестнице зычно предлагают купить «отличную, вкусную картошку», и подумала, сможет ли теперь вообще ощутить вкус хоть какой-нибудь еды. И захочет ли когда-нибудь есть? И захочет ли когда-нибудь жить? И что делать? И как быть? И куда бежать? И у кого просить совета?

Нина резко села на постели. Она знала: таким, как она, самое место на кладбище. Поэтому быстро собралась и вышла из дома. Долго ехала в метро через весь город, потом ждала автобуса, затем тряслась в нем по пробкам пятьдесят минут вместо положенных пятнадцати и хвалила себя, что не купила цветы: «Сейчас в толпе ничего бы от них не осталось». Конечно, у ворот будет дороже. Но не приходить же к родителям с увядшим букетом.

Букет купила роскошный. Она всегда покупала папе большие, красивые букеты. Другие он не признавал, называл вениками и считал, что о человеке можно судить по тому, какие цветы он преподносит.

– Не о человеке, – пыталась переубедить жена, – а о его кошельке.

– Нет, дорогая, именно о человеке. Лучше купить одну великолепную, царственную розу, чем три жухлые хризантемки.

И Нине всегда хотелось оправдывать папины ожидания. Она положила букет на снежный холм и прислонилась к ограде. Родные лица смотрели счастливым прошлым с куска гранита. Дочь молчала, в который раз изучая знакомые черты, будто хотела найти нечто непознанное. Словно пыталась разгадать какую-то тайну.

Небо было пасмурным, дул сильный, пронизывающий ветер. Погода полностью соответствовала наступившему в жизни Нины унынию. И казалось, нет ему края. И мерещилось: не будет конца.

– Что мне делать? – всхлипнула она. – Что, папочка? – И плакала от безысходности.

Но казалось, что плачет от собственной глупости. Ждать ответа от памятника не слишком умно. Однако дождалась. Ветер стих. Накрапывающий дождь прекратился. Небо просветлело, и край выглянувшего солнца осветил могилу и холодные дорожки слез на щеках женщины. Нина, щурясь, смотрела вверх и не видела, что происходит подле нее. Просто почувствовала. Почувствовала, как в руку ткнулось что-то мокрое и очень холодное. Она испуганно вскрикнула, дернулась и наткнулась на нечто длинное, теплое и шершавое. Опустила глаза: ладонь преданно облизывала большая грязная дворняга.

– У меня ничего нет, – сказала женщина и, взглянув на портрет отца в последний раз, пошла прочь.

Уже практически у выхода с кладбища обнаружила, что пес продолжает следовать за ней. Решила: «За ворота не выйдет». Собака вышла. И шла практически в ногу, и проводила до остановки, и уселась ждать автобуса.

– Зря ты, – сказала Нина.

Подъехал автобус. Она встала в хвост длинной очереди, что пихалась, толкалась и норовила выдавить все внутренности. Женщина почти добралась до турникета, когда:

– Гражданочка, куда с собакой-то лезете?

– Тут людям места не хватает, а сюда еще и таких лошадей прут.

– А грязная-то какая! Постыдилась бы!

– А огромная! И без намордника! Здесь же дети!

Она завертела головой, пытаясь рассмотреть, чья же это все-таки собака. Но тут сосед справа – неопрятный, полный, болезненного вида мужчина – больно ткнул ее в бок и сказал:

– Слышь, собаку забери!

– Я?! – Нина испуганно замерла. – Какую собаку?

– Свою. Какую еще? Жучка там у тебя или Тузик, я почем знаю?!

– Но это не моя собака, – робко пискнула она, но писк утонул во всеобщем возмущенном ропоте:

– Устроила тут цирк!

– Ни стыда, ни совести.

– Женщина, у меня ребенок. Уберите пса, а то я его стукну.

Нина протиснулась к выходу и потянула вильнувшую хвостом собаку за шерсть:

– Пошли!

Та радостно спрыгнула с подножки. Автобус уехал.

– Иди! Иди домой!

Нахалка подошла ближе и села у ног женщины, шершавый язык снова лизнул ладонь.

– Домой, я тебе говорю! Ну, иди же!

Собака свернулась клубком в луже грязного снега и положила морду на Нинины сапоги.

– Издеваешься, да? – Женщина огляделась. Потом прищурилась хитро: – А если куплю тебе хот-дог, ты от меня отстанешь?

Она направилась к ближайшей палатке с сосисками. Собака с удовольствием сожрала три, но уходить и не думала – сидела рядом с Ниной и всем видом демонстрировала: куда ты, туда и я. Женщина поймала машину и жестом предложила собаке запрыгнуть в салон, предупреждая возмущение водителя обреченным: «Я заплачу». Псина влезла в машину так, будто проводила дни в разъездах. Она положила грязную морду на Нинины колени и уснула.

Дома новоиспеченная хозяйка вымыла животное, налила воды, приспособив под миску какую-то подходящую по размеру кастрюльку, и спросила:

– И что теперь с тобой делать? – В голове включился калькулятор. У Нины никогда не было собак, но считать деньги жизнь научила. Надо купить нормальные миски. И еще корм. А для псинки такого размера его надо много. Эта точно жрет, как лошадь. Еще, наверное, нужна специальная подстилка и всякие средства от блох. А врач? Или, как там его, ветеринар? Надо, наверное, сводить, проверить и сделать прививки.

– Во всяком случае, ты – не щенок: гадить и пакостить, надеюсь, не станешь? – обратилась она к собаке.

Но та, напившись, сладко храпела на полу, растянувшись во всю кухню.

– Думаешь, я смогу тебя обеспечить? – поделилась женщина опасениями. – Тебе многое надо, а у меня денег мало. Кажется, ты выбрала не ту могилу. Я, знаешь ли, звезд с неба не хватаю. На парное мясо, пожалуйста, не рассчитывай. Сама едва свожу концы с концами. А у меня еще, между прочим, внуки. Им помогать надо. Что мне говорить: «Извините, не привезла гостинцев, потому что купила собаке косточку?» Эх, собака, собака! По-моему, ты слишком большая для моих закромов.

Нина озадаченно рассматривала сопящую тушу. Надо было подумать об имени. Тузик и Жучка претили, иностранных слов она не знала, а наши никак не хотели приходить в голову. Она мысленно перебирала буквы, пытаясь составить из них нечто целое и удобоваримое, когда зазвонил телефон. В трубке вопросительно звенела Ларочка:

– М-а-ам!

– Да? Все хорошо? Как там Даша? А Гошка здоров? Не заразился?

– Дети как дети. Одна лежит, другой вокруг козлом скачет. Пока не заразился. И что будет, когда их трое станет, ума не приложу!

– А почему их должно стать трое? Вы хотите еще детей?

– Ага. Трое – это прекрасно.

– Конечно, когда есть, чем их всех кормить, во что одевать и на что.

– Ну, ма-а-ам! Эта твоя рациональность – такая скука!

– Конечно, трезвый взгляд на вещи гораздо скучнее неги алкогольного опьянения. Смотрите пока не превышайте промилле.

– Ма-а-ам, мы уже превысили.

– Вы… Что?!

– Ну, превысили уже… – хохотнула дочь.

– Ты? Ты уже?

– Четвертый месяц. Извини, вчера не рискнула сказать.

– Ты в своем уме? Дашка еще совсем малышка.

– Вот и прекрасно. Родим ей подружку. А может, и мальчик будет. Максимкой тогда назовем. Да нормально все будет. Знаешь, я хотела тебя попросить Гошку на неделю к себе брать.

– К себе? А школа?

– Переведем к тебе поближе. Там хорошая рядом, языковая.

– Он же скучать будет.

– Так каждые выходные с нами. И потом это на первое время. Да и он тебя любит. Мам, ты нам нужна.

Сердце радостно застучало: «Нужна. Нужна. Нужна».

– Но у меня же работа. Как же за ребенком смотреть стану?

– Да увольняйся ты, давно пора. Потом квартиры продадим, съедемся и заживем вместе.

Нина помолчала, боясь спугнуть льющуюся на нее водопадом радость, потом сказала:

– Знаешь, а я собаку завела.

– Собаку? Давно?

– Час назад.

– О! А какую?

– Не знаю. Какую-то.

– А как назвала?

– Пока никак.

– Так назови. – Ларочка пробормотала еще какие-то слова прощания и повесила трубку.

Нина распахнула окно, и в квартиру ворвался свежий, морозный воздух. Солнце окончательно завладело небом: от непогоды не осталось и следа.

– Спасибо, папочка! – выдохнула она в окно и почувствовала, как в ногу снова тычется холодный собачий нос. Нина обернулась. Собака вопросительно смотрела на нее, будто ждала ответа на несметное количество вопросов: «И что дальше? Как будем жить? Что станешь со мной делать? И вообще, ты придумала, как меня назвать?» У Нины был готов ответ на каждый. Она потрепала собаку за шею, погладила мокрую, блестящую шерсть и сказала громко и звонко:

– Прорвемся, Малыш!

Беруши

Конечно, мысль об отъезде не была самой первой у Ирочки Натансон, но второй или, в самом крайнем случае, третьей точно. И ничего удивительного. Разговорами о лучшей доле и чудесной стране в семье бредили все. Папа подкидывал крошку к потолку и тихонько (так, чтобы не услышали соседи по коммуналке) обещал, что скоро она станет летать в отдельных хоромах. Естественно, в кибуцах тоже не во дворцы расселяют, но все-таки не по тридцать человек в одни апартаменты. А уж после кибуца проблема с жилплощадью и вовсе должна решиться. Причем есть надежда, что решится так замечательно, что папа с мамой и Ирочкой поедут в одну квартиру, а бабулечка – в другую. Само собой, в одном городе и даже, наверное, в одном районе, но, что касается одной улицы, это как раз необязательно. В хорошую погоду можно и прогуляться. Движение полезно всем, особенно пожилым людям. Так что регулярная ходьба бабушке не повредит. Ну а в плохую погоду, если, конечно, таковая случается на земле обетованной, можно и дома посидеть. Никто от этого не пострадает.

Папина теща (Ирочкина бабулечка) страдала регулярно и сразу от всего на свете. От солнца на небе: «Невыносимая жара!» От отсутствия солнца: «Унылая пора очи угнетает, а не очаровывает. Классики – обычные люди и могут ошибаться». От Ирочкиной беготни: «Не ребенок, а пропеллер какой-то. Голова раскалывается!» От ее же молчания: «Где это видано, чтобы дети в два года молчали, как рыбы? Нужен нормальный врач, а не эта ваша Фридман!» И, само собой, от крайне неудачного замужества дочери: «Думала, Ленуська если не меня, то хотя бы себя из коммуналки вытащит. Но нет. Еще и нам на голову привела. Да кого? Научного сотрудника! Что он там будет делать? По-научному драить унитазы? Многие так и делают? Я вас умоляю! То многие, а то этот».

В доме случались скандалы. Ирочкина мама участия в них не принимала. Удрученно отсиживалась в стороне и, втянув голову в плечи, старалась отвлечь внимание дочери от сцепившихся в очередной ссоре папы и бабулечки. Но девочка глаз от родственников не отводила и с каким-то очень разумным молчанием ждала, когда папа завершит перепалку коронной фразой:

– Вот получим разрешение, и тогда…

– А что тогда? – ехидно отвечала бабушка. – Кто был ничем, тот станет всем?

– Станет. – На тоненькой папиной шее ходили желваки, брови сползались на переносице, мягкие, интеллигентные руки сжимались в кулаки.

– Не смеши!

– Еще увидите!

– Сомневаюсь.

– А я вам говорю…

– Говорить все умеют!

– Вот получим разрешение, – снова заводил папа, и бабушка вполне миролюбиво соглашалась: – Скорей бы.

– Скорей бы, – вздыхала мама в маленькое Ирочкино ушко, и та отвечала медленным, но уверенным кивком.

– Скажи «да»! – тут же начинала требовать та, но дочь упрямо отворачивалась и принималась вертеть какую-нибудь игрушку, демонстрируя абсолютное отсутствие интереса к дальнейшему разговору. Сказать нечего было. Она была со всем согласна: с полетами к потолку, бабушкиным страданием, тихими скандалами (ругались шепотом, по-другому не умели) и мамиными вздохами. Ирочке было хорошо и спокойно. Знала, что получат разрешение, и тогда… Что конкретно «тогда», конечно, не знала, но догадывалась, что определенно что-то прекрасное.

– Никаких дождей! – обещал папа, избавляясь от насквозь промокшей одежды, стоя на коврике у двери в комнату. Дальше проходить не разрешалось. «Не хватало еще в доме сырости и грязи!» Ирочка улыбалась. Она тоже не любила дождь – он заливал песочницу, и приходилось два дня кататься на скрипучих качелях или ездить с железной, но почему-то совсем не скользкой горки. А девочке нравилось делать куличи.

– Никаких очередей! – Бабушка валилась на табуретку, вытаскивая из ридикюля (счастье, что Ирочку не просили выговорить это слово) веер, и принималась энергично обмахиваться, придыхая в такт этим взмахам: «Карпа… живого… завезли. Фаршировку… затеяла… блаженная. Два часа… проваландалась… кончился. Что ужинать… станем? Не знаю».

– Не думал, Раиса Яковлевна, – откликался папа, – что вам свойствен интерес к хокку.

– А вы, молодой человек, – в тон отвечала бабушка, откладывая веер, – многого обо мне еще не знаете.

– Боюсь предположить, что бы это могло быть.

– Не умничай! Лучше сходи в магазин, купи колбасы, хотя бы ливерной, или селедки для форшмака. Мои конечности уже не ходят.

Папа не спорил, послушно отправлялся в универсам. Ирочка, если бы не была такой маленькой, тоже побежала бы. Уж очень внушительно бабулечка махала веером и делала театральные акценты на словах «форшмак» и «конечности», произнося последнее через «э».

– Никаких соседей, – мечтательно тянула мама, а дочь расстраивалась.

Соседи ей нравились. И шумные, веселые Фащуки: дядя Толя и тетя Тома и их дети: Мишка и Машка. Машка давала ей покачать куклу, а Мишка останавливал перед ней самокат, на котором гонял по коридору к неудовольствию (и молчаливому, и не слишком) остальных. Ирочка мотала головой. На самокате рановато – маленькая еще. Но доброта мальчика нравилась, а еще больше щедрость его мамы, кладущей ей в кармашек шоколадную (верный бабушкин обморок!) конфету. На губах у малышки цвела улыбка, а на щеках (О боже! Отчего на сей раз?) – диатез.

Нравилась и пожилая, немного чудаковатая Наталья Павловна, занимавшая самую маленькую комнату в квартире, в которой, кроме нее, умудрился поместиться рояль. Не пианино, а именно рояль, на котором она ела и под которым спала на узенькой раскладушке. Наталья Павловна была, как пренебрежительно говорила бабушка, «музыкантшей». Бабулечка музыку любила, а точнее, уважала, и не что-нибудь легонькое, типа «Малиновки заслыша голосок», что ставили Фащуки, а серьезные произведения Рахманинова и Шостаковича. Вот они, с ее точки зрения, были музыкантами, а те, кто дома бренчит да в музыкальных школах, – это так – «несостоявшиеся».

– Без таких несостоявшихся не случилось бы ни Рахманинова, ни Шостаковича, – замечал папа. Но бабулечка его игнорировала. Ничто не могло поколебать ее убежденности и уверенности, что преподавателю музыкальной школы уместнее играть на фортепиано, а не спать под роялем.

А внучке валяться под роялем нравилось. Она сворачивалась клубочком на раскладушке и слушала, как Наталья Павловна «разговаривает», по ее же словам, с инструментом.

– Даром что немая, – сокрушалась бабушка, – так еще и глухая девчонка станет.

– Она не немая! – тут же шепотом взвивался папа.

Малышка этих споров не слышала, гостила на раскладушке и не мечтала играть так же красиво. Ее, скорее, пугала подобная перспектива. У Натальи Павловны были страшные, крючковатые пальцы – обычный артрит, уже не позволяющий правильно держать мелодию и соблюдать темп. Но ребенку представлялось, что у всех пианистов должны быть именно такие руки, поэтому разговоры о том, что когда-нибудь и она отправится в музыкальную школу («Ребенок в правильной еврейской семье просто обязан играть на скрипке!»), внушали ужас. От скрипки не только пальцы, но и шея окриветь может. Слушать музыку гораздо интереснее, чем исполнять. Рахманинов с Шостаковичем впечатляли, но соседка с ее замедленным, убаюкивающим ритмом даже в маршах нравилась больше. Ирочке казалось, что она качается на раскладушке, как на волнах, а неторопливая мелодия уносит ее в ту чудесную страну, о которой с таким упоением мечтают родители и бабулечка. Девочка мало что понимала тогда, но была уверена, что в далеком, прекрасном мире не может быть менее уютно и спокойно, чем на продавленной раскладушке.

На раскладушке этой, кстати, Ирочка частенько засыпала. Аскетичные условия Натальи Павловны с отсутствием даже необходимой мебели казались гораздо комфортнее, чем собственная большая комната, в которой умудрялись помещаться два шкафа, комод, обеденный стол, который на ночь покидал привычное место и переезжал к окну, раскладной родительский диван, бабушкина кровать с ширмой, Ирочкина кроватка и ящик с игрушками. По ночам малышка иногда просыпалась и слышала бабушкин храп, папин возмущенный шепот о том, что «уснуть невозможно», и мамины обещания подарить ему беруши – слово непонятное, но красивое. Время шло, мама ничего не дарила, и ценность загадочных берушей в Ирочкином сознании возрастала. Один раз на очередное папино: «Вот дадут разрешение, и тогда…» – она (тогда уже заговорившая, наконец) сказала:

– И тогда у тебя будут беруши.

– Что? – Папа недоуменно вскинул брови, потом расхохотался и, бросив красноречивый взгляд на тещу, заметил: – Вот как раз нет. Там, надеюсь, они не понадобятся.

Страна, в которой человеку не нужны даже беруши, сразу сделалась в тысячу раз чудесней. Но это чуть позже.

А раньше в их комнате был храп, папин шепот и тихий, какой-то грустный мамин смех. У «музыкантши» была только музыка. И когда не нужны были ни куклы, ни конфеты, девочка ею наслаждалась.

Еще она любила сказки. За ними ходила к деду Мирону. О нем даже бабушка отзывалась в несвойственной ей уважительной манере.

– Ветеран! – Конечно же через два «э», упрочив слово энергичным кивком.

У того были густые усы, деревянная палка вместо левой ноги и новый анекдот каждый день. Их малышка не понимала, но взрослые смеялись от души, что, конечно, делало и без того привлекательную фигуру Мирона Ильича еще интереснее в глазах ребенка. Сказки тоже были забавные: не про Репку или Курочку Рябу, что рассказывали в Ирочкиной комнате, а про винтовку Аришу, пулеметчицу Глашу да санитарку Танечку, которые всякий раз находили способ обмануть то серого волка, то неуклюжего мишку, а то и над самим злым фрицем посмеяться. Фриц представлялся чудищем с рогами и длинным хвостом. Став взрослой, девочка поняла, что была не так уж не права, ибо нет на свете зла хуже фашизма. Домашние эту истину и тогда отлично понимали, а потому проявляли к Мирону Ильичу всяческое почтение, а папа даже позволял себе шептать, что «если и будет о ком горевать на чужбине, так только о Мироне».

– А Лейсманы? – картавила Ирочка.

– Рейзманы? – Папа прижимал указательный палец к губам и шептал еще тише: – Так они первыми там окажутся.

Рейзманы занимали в квартире целых три комнаты – их было много. Родители – Исаак Львович и Фира Наумовна. Дети: пятнадцатилетний Борька, двадцатилетний Венька и Викуля, возраст которой приближался к тридцати. У нее было трое детей: семилетние близнецы Илька и Вилька, дружившие с детишками Фащуков, и Ирочкин ровесник – карапуз Минька. Семья малышке нравилась, за исключением разве что самого младшего сына старшей сестры, хотя тот ничего плохого не делал: игрушек не отбирал, не толкался и вообще не особенно замечал девочку. Он хвостом ходил за мамой, буквально держась за ее юбку, и хныкал, стоило ей оставить сынулю хотя бы на секунду. Ирочке, проявлявшей самостоятельность буквально с пеленок, такое поведение интуитивно не нравилось. А потому, когда собирались вместе с Рейзманами на Новый год или на очередные именины и папа, щелкая Миньку по носу (тот, естественно, разражался плачем), говорил: «Жених», поглядывая в сторону дочери, девочка пугалась, сначала неизвестно чего, а потом и вполне конкретно этого. То, что из него не получится путного мужа, уяснила довольно рано – лет в шесть. Мальчик был классическим еврейским сыном в самом плохом смысле этого слова: он не просто любил мать, а не замечал никого вокруг, кроме нее. Ну и прекрасно. Зачем же конкурировать с такой преданной любовью. Тетя Вика, кстати, тоже ей нравилась, но не до такой степени. В общем, Миньку Ирочка сторонилась, но потом перестала, когда выяснилось, что уезжать собираются только старшие Рейзманы с сыновьями, Викуля с семьей оставалась в Москве.

– Вот ведь незадача, – поделилась как-то с бабулечкой Фира Наумовна мыслями о зяте. – Вроде наш человек, свой. А уперся рогом и ни в какую. У меня, говорит, одна родина, и нечего меня соблазнять исторической. Здесь родился – здесь и умру. Я ему говорю: «О детях подумай! Им-то на кой умирать тут?» Он свое: «Мне эта страна ничего плохого не сделала». Я спрашиваю: «А хорошего?» Ответить, конечно, не может. Помалкивает. Но все свое твердит: «Не хочу уезжать, и все».

– Кто не хочет, – вздыхала в ответ бабуля, – а кто и не может. Я-то думала: гол, как сокол, так хоть вывезет нас отсюда. Но нет: сидим, ждем.

Это был намек на папу, которому раз за разом отказывали в разрешении на выезд, ссылаясь на то, что в начале карьеры младшего научного сотрудника он успел год поработать в «ящике» и считался обладателем секретной информации, о которой, естественно, не имел ни малейшего представления.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»