Идеальный вариант (сборник) Райт Лариса

– А что делать? – понимающе развела руками Фира.

– Нечего.

Другого выхода, кроме вечного ожидания, не было. Сама бабулечка, хоть и бредила Израилем и форшмаки готовила великолепные, по крови к угнетенному народу относилась с большой натяжкой. Чистокровным евреем из всех родственников был только прадед, а дочь свою – Ирочкину маму – родила она от человека по фамилии Петров, так что права на отъезд без папы – Моисея Натансона – они, возможно, и имели. Только права эти были какие-то птичьи.

– Мой тоже все откладывает, – теперь Фира Наумовна жаловалась на мужа. – То одну разработку надо закончить, то другую. Каждый год слышу: «Вот закончу проект, и подадим документы». Я говорю: «Так и жизнь закончится», а он усмехается только.

– Мужчины, – с пониманием поддержала бабулечка. А Ирочка поняла только, что она когда-нибудь все-таки уедет, а противный Минька останется здесь, и это радовало.

Расстраивало другое. Здесь должно было остаться все остальное: Машкины куклы, раскладушка, на которой она уже с трудом помещалась, Мироновы сказки, веселые Илька с Вилькой, забавно дерущиеся в коридоре, кошка Фащуков, два раза в год исправно приносившая хорошеньких, пушистых котят, которых всей квартирой старались пристроить в хорошие руки. На Ирочкином счету было целых три: одного взяла воспитательница в детском саду, второго – дворничиха Клава, а третьего – кассирша из булочной, у которой пятилетняя непосредственная кроха поинтересовалась:

– Тетенька, а почему вы такая грустная?

– У меня котик умер.

– А у нас для вас новый есть.

Из-за кошки с котятами маленькая девочка грустила больше всего, но папа обещал, что «там» они заведут кошку. И не соседскую, а самую что ни на есть свою.

– Может даже, и собаку.

– Собаку?! – не поверила Ирочка.

– А что? И собаку. Отдельные хоромы – это тебе, Ирулька, не коммуналка какая-то.

И девочка принималась ждать отъезда с утроенной силой. Время, однако, шло, а разрешение все не подписывали. Знающие люди советовали «сунуть кому надо», но папа с гордым видом объявил, что «совать не умеет и учиться не станет».

– Зря, – вздыхала мама.

– Тьфу! – высказалась бабушка.

– Правильно! – прозвучал из-за стены бас Исаака Львовича, и тут же послышалось смущенное Фирино:

– Изя!

Мама вспыхнула, бабушка хлопнула дверью, отправляясь в вечную очередь, а Ирочка открыла атлас пород собак и начала рассматривать анорексичных борзых, толстых, неповоротливых бульдогов, маленьких, задиристых шпицев и холеных, явно умных овчарок. Они нравились больше других, но папа заявил, что «этой немчуры» в доме не потерпит, «даже в отдельной квартире».

– Есть еще восточноеловейские. – Ирочка и в шесть лет продолжала слегка картавить, что оставляло папу равнодушным, маму огорчало, а бабушку радовало. Легкую картавость она отчего-то считала характерным признаком национальной принадлежности.

– Ну, еловейская еще куда ни шло, – соглашался папа, и девочка, листая атлас, задерживалась на снимке восточноевропейской овчарки. В ее детской иерархии ценностей та заняла почетное второе место после берушей. Или все-таки первое? Про беруши она частенько забывала, а про собаку помнила всегда. Так что если и были в сознании очевидные расстройства, связанные с отъездом в Израиль (она, наконец, выучила слово), все меркли по сравнению с перспективой обретения собаки.

Ирочке исполнилось восемь, когда на отъезд подали в очередной раз. С этим прошением связывали особенные надежды. Взяток папа давать так и не стал, а вот неожиданно обнаруженным знакомством (случайно встреченный бывший однокурсник оказался женатым на дочери начальника ОВИРа) воспользовался. Объявил домашним, что чемоданы можно если не паковать, то купить точно. И купили. И поставили практически на самое почетное место: под стол. Зато в самый центр комнаты. Только на ночь приходилось чемоданам, сложенным один в другой, переезжать под столом же к двери. Но так было даже лучше. Так малышка могла их видеть со своего диванчика и мечтать. О собаке, о ярком солнце, о теплом море, даже о настоящем письменном столе, за которым можно будет спокойно делать уроки, не боясь, что рядом посадят Ниночку пить чай и та накрошит на тетрадки старшей сестры или, не дай бог, прольет что-нибудь на исписанные аккуратным почерком листы.

Ниночка родилась, когда Ирочка пошла в первый класс.

– Могли бы и подождать, – поджав губы, объявила родителям бабушка и взвалила на себя заботы о второй внучке.

– Ждать – можно и не дождаться, – откликнулась мама и вернулась на работу (на зарплату младшего научного и пенсию и с одним-то ребенком не пошикуешь).

– А чего ждать-то? – удивлялся папа, подкидывая младшую к потолку, как когда-то подкидывал старшую. – Правда, она загляденье? – спрашивал Ирочку.

Та рассматривала сестренку. Она ей нравилась. Но собака, собака… Ребенка завели, а собаку не могут. Хотя с ней хлопот меньше: по ночам не плачет, молоко из миски сама пьет, лапами в розетки не лезет, тетрадок, кстати, тоже не пачкает. Но вместо собаки случилась Ниночка.

Бабулечка хлопотала над внучками и с троекратными усилиями попрекала папу за его «нерасторопность, никчемность и безденежность». Сначала тот отнекивался, потом принимался защищаться, как прежде и даже еще яростнее, потом надолго замолкал и становился мрачнее тучи. Спустя какое-то время ожил и объявил о случайной встрече с однокурсником.

Подали документы и практически замерли в ожидании и надежде, что все, наконец, произойдет. Произошло.

Произошло то, что, в общем, и должно было произойти. Папа влюбился и ушел к сотруднице своего института: женщине одинокой, чуть старше по возрасту, но жившей в отдельной квартире и, что очень важно, без родителей.

Мама страдать себе не позволила. Времени нет. Работать надо – детей поднимать. Бабушка больше всего оскорбилась, что «этот кобэль ушел именно тогда, когда все практически образовалось». Но тут папа проявил благородство, объявив, что с разводом подождет:

– Получите разрешение и езжайте куда хотите.

Бабушка немного успокоилась. С удвоенной энергией обсуждала с Фирой варианты расселения на месте, через знакомых подыскивала возможных покупателей мебели и даже взяла Ирочке преподавателя по ивриту. Мама тоже приободрилась. Говорила, что в новой обстановке сможет начать новую жизнь, а может, и не одну, потому что в тридцать пять хоронить себя рано, тем более с ее внешними данными.

Внешность действительно была выдающаяся, и дочь впоследствии сумела если не разделить, то, во всяком случае, понять негодование бабулечки по поводу замужества дочери. Все разговоры об очереди из достойных претендентов не были выдумкой, и партию мама могла бы составить замечательную. По крайней мере, надежды поменять коммуналку на что-нибудь более приличное были вполне оправданы. Но Танюша, по словам бабулечки, «предпочла своего Натансона, и вышла из этого предпочтения какая-то ерунда». Вот на «ерунду» Ирочка обижалась долго. Таковой не считала ни себя, ни даже маленькую сестру. Да и потом, что получилось, то получилось. Что уж теперь? Жизнь продолжается. И нормальная. Не хуже, чем у многих. А уедут, так вообще будет отличная.

Лучшее, правда, опять отвернулось на неопределенный срок. Где-то (то ли в квартире, то ли во дворе, то ли еще где) нашелся аноним, стукнувший в ОВИР об истинном положении вещей в семье Натансонов. Папу вызвали для беседы и недвусмысленно намекнули, что «если он продолжит морочить голову компетентным органам, его покровителям на местах не поздоровится». Мужчина, несмотря на последний неблаговидный поступок, продолжал оставаться человеком порядочным и ставить под угрозу карьеру человека, оказавшего ему услугу, не собирался. Так что ошибку признал, заявление на выезд забрал, а перед тещей и женой лишь руками развел: «Что мог, сделал, не обессудьте! Дальше как-нибудь сами».

Бабулечка завет приняла и бросилась выполнять его во всех возможных смыслах. Сами так сами. Папе от дома (точнее, от комнаты) отказали. Девочки должны были обойтись без его денег, подарков и дурного влияния. Отец, следуя внутренней потребности и общепринятому мнению, что евреи не бросают своих детей, попытался бороться, но, увы, противник был слишком силен. Бабушка держала амбразуру и днем, и ночью. Так что папа, будучи человеком не очень сильной воли, в конце концов, должен был отступить. Тем более мама в разборках участия не принимала (ей было слишком все равно), новая папина жена на его встречах с девочками не настаивала (а зачем, если у них вот-вот должен был родиться общий мальчик), сами девочки, ежедневно выслушивающие тонну бабушкиных проклятий в адрес «папаши-предателя», желание общаться с ним как-то растеряли. Маленькие были, зависимые, внушаемые. Да и боль от потери быстро начала притупляться. Ниночка вообще забыла, что отец когда-то был в ее жизни. А у Ирочки, которой изо дня в день говорили, что папа плохой, просто не оставалось другого выхода, как, в конце концов, поверить. И поверила. И вера, как ни странно, не принесла большого расстройства.

В жизни осталось много всего замечательного. И дед Мирон с его сказками, и дивные звуки рояля, и милая Ниночка, рождение которой избавило старшую от необходимости играть на скрипке, и Машка с Мишкой, иногда бравшие ее в компанию, где громко болтали на запрещенные темы, рассказывали непонятные, но явно неприличные анекдоты, сидели друг у друга на коленках, обнимались в открытую и даже покуривали. С Ирочкой, конечно, никто не обнимался и сигарет не предлагал, но она завороженно смотрела на действо, происходящее вокруг, и надеялась когда-нибудь стать полноценной его частью. А что могло помешать? Мама была занята работой, бабушка – Ниночкой, а интеллигентные Рейзманы – уже случившимся и еще предстоящим отъездом. Фира с Исааком и сыновьями осели в Израиле, а счастливая Викуля, беременная четвертым ребенком, бережно вынимала из томика Пушкина ордер на трехкомнатную квартиру и писала родителям открытки с искренними восторженными словами, что и в Советах все на самом деле не так уж и плохо. А точнее, хорошо. Да нет, просто прекрасно. Что может быть прекрасней трехкомнатной квартиры после тридцатиметровой комнаты, в которой ютятся пять с половиной человек и две кошки?

Ирочка тоже считала, что ничего прекраснее «пушкинского» ордера быть не может, ибо он почти окончательно избавлял ее от перспективы когда-нибудь оказаться в невестах у противного Миньки. К тому же он – ордер – возбуждал вполне понятный интерес. На место старых, изученных до трусов жильцов – у Вильки и Веньки красные сатиновые, у Миньки в зеленый горох, как у девчонки, а у Викули, которая и вешала все это хозяйство в общей ванной, кружевные, как, согласно Фащукам, у «простигосподи», – должны были приехать новые. Ожидание волновало и будоражило. Мишка надеялся, что въедет «какой-нибудь нормальный пацан, с которым можно будет закорешиться, как с Вилькой и Венькой». Машка по поводу пацана тоже не возражала. Бабулечка надеялась, что комнаты поделят. В одну «хорошо бы поселили тихую приличную семью», а в другую желательно мужчину: одинокого, порядочного, достойного и, само собой, не по фамилии Иванов.

Фамилия у нового жильца оказалась Семенов и, хуже того, через полгода Семеновыми стали мама с Ниночкой. Ирочку «изуродовать» не позволила бабушка, так как оказалась «единственным человеком, способным сохранять ясность мышления в сложившейся ситуации и помнить о перспективах, которых идиоты-взрослые вздумали лишить своих детей».

– Ирку не дам! – объявила она, и мама, совершенно счастливая и окончательно воспарившая духом, решила не спорить.

Девочка в разборках взрослых участия не принимала. Новый мамин муж нравился, и на этом отношение к нему пока исчерпывалось. Голову гораздо больше занимали другие жильцы – семейная пара средних лет, к которым постоянно приходили люди.

– Клиэнты, – с нажимом и уважением произносила бабушка, и Ирочка всякий раз высовывала голову в коридор, чтобы посмотреть на очередного. Тот исчезал за соседской дверью, и через какое-то время по коридору разносилось то ли жужжание, то ли стрекотание, будившее в воображении массу занимательных картинок. Моисеевы – так было написано над звонком новых жильцов – определенно творили в своих комнатах, точнее, в одной – той, что поменьше, где обитал когда-то Ирочкин несостоявшийся жених, что-то очень увлекательное. Фантазия начиналась безобидным домашним ателье (хотя швейная машина Фащуков стрекотала несколько иначе) и заканчивалась очень даже страшным самогонным аппаратом. О том, что такой существует, болтали в компании Машки и Мишки, но как он выглядит и тем более как работает, никто не знал. А вот что от гостей новых жильцов всегда попахивало спиртом, секретом ни от кого не было. «Так почему бы и не самогон?» – думала девочка.

Истинное положение вещей объяснила Наталья Павловна, которая бросила свои экзерсисы в музыкальной школе и набрала домашних учеников, оправдывая это сакраментальной фразой: «Если другим можно, почему мне нельзя».

– А кому можно? – Ирочка, как любой ребенок, была дотошна.

– Стоматологам.

– Кому?

– Врачам нашим, Моисеевым.

– Они врачи?

– Ну да. Зубные. Лечат везде. И на работе, и дома. Жужжат и жужжат, как неприкаянные. А я что? Я ничего. Здоровые зубы всем нужны, правильно?

– Правильно.

– Только ведь и жить красиво тоже всем хочется, правильно?

– Правильно, – Ирочка кивала с умным видом.

– Так что пусть себе жужжат, и мы будем.

– Жужжать?

– Да нет же, глупенькая, играть, конечно. Жужжать нам ни к чему.

Так она считала. А бабулечка полагала, что музыкантша, конечно, жужжать не должна, а вот внучка очень даже может попробовать, потому что «с такой профессией в анамнезе жить «там» станешь не просто хорошо, а очень хорошо. И быстро. И просто. Подумаешь, диплом подтвердить попросят. Что, Ирочка без головы, что ли? Все подтвердит. И кабинет свой откроет. И станет латать больные израильские зубы. А летом будет возить бабулечку на море. Там, говорят, оно как раз для тех, кто плавать не умеет. Захочешь – не утонешь. Ну и ладно, что Мертвым зовется. В сказках вон Мироновых тоже всех мертвой водицей поливают, а потом эти политые живее всех живых оказываются».

В общем, судьба была определена: начальная школа на «отлично», средняя – «хорошо» с ориентацией на естественные науки, а в старшей – особый упор на химию и биологию с обязательными репетиторами по будням и посещением медицинской библиотеки по выходным. «Знание – сила», и спорить с этим утверждением Бэкона бессмысленно. Ирочка и не собиралась. Стоматолог так стоматолог. Конечно, по собственной воле она бы тоже стала врачом, только собачьим, но бабушка сказала, что «ветеринария – наука для людей бесполезная». Девочка была мала для того, чтобы с этим спорить. А еще она очень хотела стать полезным человеком. Пока, как говорила бабулечка, от них с Ниночкой толку, что с козла молока, одни проблемы: одень, обуй, накорми. Но при этом никогда не забывала добавить, что «хорошие вклады обещают хорошие дивиденды».

– А что это, дивиденды? – Ирочка боялась, что они окажутся такими же таинственными и недосягаемыми, как беруши.

– Польза, значит, – объяснила бабушка. – Сейчас я тебе сопли вытираю, потом ты мне будешь.

Девочка засмеялась. Бабушка простужалась редко. А когда случалось, прекрасно сама управлялась с носовым платком.

– Смейся, смейся, дуреха. Потом поймешь.

На «дуреху» не обиделась. Некогда: уроков вагон, а еще и погулять охота. Только улизнуть так, чтобы Нинка не прицепилась. Ирочку и так во взрослой компании не жалуют, а с дитем и вовсе погонят. Хотя погонят, тоже не беда. Тогда можно затаиться под кухонным столом и, прижав стакан к уху, слушать, как проходит прием в комнате Моисеевых:

– Откройте рот. Так, проблема, как говорится, на лицо. Посмотрим, посмотрим… Что ж, голубчик, удалять, и немедленно! – Сергей Геннадьевич говорил тихо и ласково, растягивая слова и причитая над каждым пациентом. – Будет, конечно, немножечко больно. Но ничего, ничего. Потерпим, правда? Мы же хотим иметь здоровые зубки.

Эмма Петровна была более строгая. Говорила, как чеканила, и с больными не церемонилась:

– Садитесь! Открывайте! Шире! Еще. Все ясно. Гингивит. А, и еще дырочка в восьмом.

– А-а-а…

– Это бормашина, а не орудие пыток. Соберитесь, в конце концов! Вы же не маленький!

Ослушаться ее никто, наверное, не мог. Было бы стыдно спасовать. Даже в белом халате и надвинутой на лицо маске Эмма Петровна была красива. Даже не красива, нет, – величава.

– «Выступает будто пава…» – шевелила губами Ирочка всякий раз, когда встречала соседку в коридоре.

Эмма была высокая, стройная, с темным тяжелым узлом густых волос на голове, острым умом в оливковых больших глазах, яркой помадой на губах и неизменными высокими каблуками на изящных ногах в любое время суток. Ирочка любовалась. Неестественно сильно, до боли в позвоночнике выпрямляла спину, вставала на цыпочки и, виляя бедрышками, шла в свою комнату, переваливаясь, как утка. Там усаживала Ниночку на кровать и принималась причитать:

– Откройте ротик! Так, что у нас там? Больной зубик? Ну, не переживайте, не переживайте. Дергать будем, но не сильно. Потерпите, мой хороший! Мы же хотим иметь здоровые зубки? – хотелось быть идеальным стоматологом – внешность Эммы и манеры ее мужа. Дело за малым – учиться.

И училась. Бабушкин план выполнила и перевыполнила. К выпускному классу твердой походкой шла на золотую медаль. Вряд ли удалось бы так пристально сосредоточиться на учебе в прежних условиях: рояль, бормашина, сказки, покрикивания Фащуков и молодежная компания с единственным интересом – повеселиться. Но условия благодаря отчиму неожиданно изменились. Вместо двух коммунальных комнат они оказались обладателями трехкомнатного кооператива. Ниночка скакала козликом возле двух собственных ящиков, доверху наполненных игрушками, Ирочка гладила руками письменный стол, предназначенный исключительно для занятий. И никакой еды за ним. И никаких мокрых шерстяных свитеров (чтобы не растянулись)! Мама и вовсе ходила по квартире с блаженной улыбкой, окидывая все вокруг счастливым взглядом и постоянно повторяя: «Не может быть!» И только бабулечка снова страдала:

– Недвижимость потому так и называется, что делает человека недвижимым. Теперь точно здесь осядете, раз такие хоромы.

– Конечно, – с улыбкой соглашалась мама. – А зачем нам куда-то ехать? И тут все хорошо.

– Хорошо-то хорошо, да не очень, – втолковывала та Ирочке, когда мама забеременела в третий раз и родила прекрасного, здорового сынишку Лешеньку. – Трое теперь вас. Даже если все по справедливости будет, больше, чем комната, все одно не получишь. Так что двигайся в своем направлении. А направление одно: юго-восточное.

И двигалась. Больше с охотой, чем без. Даже с интересом, в котором было больше здравого смысла, чем любознательной искренности, но не все ли равно, каким образом душа обогащается знаниями? Ирочка читала Бабеля и Шалом Алейхема, несколько раз ходила на «Поминальную молитву» и очень часто бегала к однокласснику из новой школы Борьке Штейну, чтобы поучаствовать, как выражалась бабушка, в «мэроприятиях». Отмечали то Хануку, то Пурим, то Пейсах, то встречали пять тысяч какой-то там год, то просто очередной шаббат. Ирочка ломала мацу в наваристый куриный бульон, набивала карманы сладостями, слушала рассказы о подвигах самого Моисея и Борькиного дяди Абрама, погибшего под Кенигсбергом, любовалась огоньками в семисвечнике и мечтала, как сама когда-нибудь за восемнадцать минут до захода солнца зажжет благословенные свечи, вынесет домашним и гостям халу, а ее муж, конечно, не такой старый, как Борькин отец, разольет всем, кроме детишек, само собой, кошерное вино.

– Там, наверное, – делилась с бабулечкой, – все еще интереснее.

– Это, моя дорогая, как раз не имеет значения. Свечи можно зажигать где угодно, никто не запрещает. А вот жить по-человечески… – Та многозначительно вздыхала, и Ирочка садилась за учебники. Старательно выписывала в тетрадь буквы, больше похожие на иероглифы, и выучивала к приходу преподавателя иврита какой-нибудь новый текст.

Бабушка временно, минут на пять, прекращала страдать. Гладила внучку по голове, называла кровиночкой и единственной надеждой. Девочка вовсю старалась надежды оправдать.

В третий мед поступила легко с первой попытки и без всякого блата.

– Учись хорошо, – наставляла бабулечка. – Так, чтобы фамилия на слуху осталась. Может, к шестнадцати Ниночка опомнится, сделает правильный выбор: фамилию вернет, по твоим стопам отправится.

Эти мечты, конечно, были утопическими. Младшая, в отличие от старшей, была неуправляема. Не в смысле характера. Нрав был вполне сдержанный и спокойный, да и бабушкино строгое воспитание не подкачало. Но вот в выборе будущей профессии оказалась просто несгибаема с самого раннего детства. В цирк ее отвели в двухлетнем возрасте, и, конечно, когда, выйдя оттуда, она объявила, что будет «цылкачкой», никто этому значения не придал. Не вспомнили о детской мечте и тогда, когда малышка сама попросила отвести ее в секцию художественной гимнастики. Только тогда, когда появились первые награды и победы в конкурсах и соревнованиях, а Ниночка начала аккуратно складывать дипломы и грамоты в особую папку, приговаривая, что все эти «бумажки» пригодятся для поступления в эстрадно-цирковое, бабушка забила тревогу.

Но бить в набат в одиночку можно сколько угодно долго. Ирочка хоть и была старшей, но все-таки недостаточно взрослой, чтобы вести нравоучительные беседы. Отчим считал себя не вправе указывать девочкам, так как боялся спугнуть зародившееся уважение и почтение к нему. Он был хорошим человеком, любил маму и старался всем их обеспечить, и обеспечивал безбедную жизнь. Мама была поглощена заботами об Алеше и только отмахивалась от бабушкиных переживаний:

– Делай что хочешь.

Та получила карт-бланш и приступила к активным действиям. Перестала водить Ниночку на занятия по гимнастике, записала в музыкальную школу и велела присоединиться к старшей сестре на уроках по ивриту. Девочка проявила удивительную для семилетнего ребенка стойкость характера: перестала разговаривать с бабушкой и выполнять какие-либо ее просьбы и указания. Не помогало ничего: ни просьбы, ни увещевания, ни угрозы (насилие не применялось). Ниночка молча сидела дома, купленную скрипку в руки не брала, на вопросы преподавателя по языку не отвечала и всячески демонстрировала полное равнодушие к происходящему вокруг.

Противостояние длилось месяц и закончилось полной и безоговорочной капитуляцией бабулечки.

– Может, еще одумаешься, – сказала она внучке, выдавая убранный на антресоли гимнастический купальник.

– Ни за что! – объявила торжествующая Ниночка и вернулась к тренировкам.

Бабушка решила тешить себя надеждами, что это не навсегда, а Ирочка впервые подумала, что, возможно, все-таки стоит сменить стоматологическую ориентацию на ветеринарную. Но потом вспомнила, что являлась единственной надеждой, и зародившаяся мысль о непослушании улетучилась из сознания, так и не окрепнув. Она даже не успела заметить, что при знакомстве с людьми стала обращать внимание не на характер, привычки и воспитание, а на прикус; перестала слушать, что они говорят, а начала смотреть, как они это делают. В общем, издержки будущей профессии уже давали о себе знать.

Борька Штейн, правдами и неправдами поступивший на мехмат, спрашивал, понравились ли его одногруппники, с которыми он познакомил ее во время встречи очередного шаббата. Ирочка ответила:

– Они классные. Только Андрею, который в очках, я бы поставила брекеты, девочке с косой – не помню, как зовут, – пару коронок, а второму Андрею посоветовала бы на ночь надевать капу.

Парень как-то странно на нее посмотрел и ничего не сказал, но в гости стал приглашать реже, да и с новыми людьми не знакомил. Ирочка этого не заметила, а если и заметила – значения не придала. Кипела студенческая жизнь. И у нее, и, наверное, у Борьки. Не до гостей. Хотя у девушки кипение это проистекало несколько странно. Не было ни вечеринок, ни посиделок с однокурсниками с обязательным портвейном, стянутым у кого-то из родителей блоком «Мальборо» и, конечно, будоражащей кровь игрой в кис-мяу. Угар ограничивался семинарами, докладами, библиотекой и дополнительными лекциями о новых открытиях в стоматологической области.

К пятому курсу Ирочка имела репутацию самой перспективной студентки на курсе и самой странной девушки, к которой прозвище «синий чулок» не приклеилось только потому, что была она вполне симпатичной, хорошо одевалась и на редкие предложения противоположного пола сходить в кино или кафе всегда отвечала согласием. Дальше таких походов дело, правда, не шло. Кавалеры уставали от разговоров о стоматологии на первом свидании. К тому же всем ухажерам Ира сразу же объявляла о намерении строить карьеру в Израиле. Большинство говорили: «Классно» – и тихо ретировались с горизонта. Только один как-то поинтересовался:

– А зачем?

– То есть? – не поняла девушка.

– Ну, что там хорошего?

– Там? – Ирочка сначала растерялась, но быстро опомнилась: – Да там все просто прекрасно. Все, понимаешь?

– А ты там была? – Насмешка сменилась неподдельным интересом, но она врать не привыкла.

– Нет, но…

И такое же искреннее разочарование:

– Как же ты тогда можешь утверждать то, чего не видела?

– Но я же знаю! Там солнце и море. Целых два! Одно лечебное, другое красивое и…

– И какое это имеет отношение к реальной жизни? Поезжай полечись или полюбуйся. Делов-то.

– Еще там свобода. – Ира потеряла пыл и эту коронную фразу бабулечки произнесла без должного жара.

– А тут, что ли, рабство? – Кавалер расхохотался и даже покрутил пальцем у виска. Девушка сочла себя оскорбленной, а отношения, которых, в общем-то, и без того не было, исчерпанными.

Конечно, следовало признать, что молодой человек имел полное право не разделять ее позицию. Времена изменились: границы открыты, ветер свободы набирает силу. Но ведь можно взглянуть на это и с другой стороны: воспользоваться этим ветром и на всех парусах помчаться к открывающимся возможностям. Раньше годами надо было ждать разрешения, а теперь получил контракт и поехал. Благо Ирочке в рекомендациях не откажут.

Рекомендации рекомендациями, но приглашать на работу молодого специалиста без опыта работы никто не торопился. Тем более в стране, где медицине придают чуть ли не самое большое значение в мире.

– Надо подавать на ПМЖ, – сказала бабушка. – Иначе тут болото засосет.

Внучка и не хотела, чтобы ее засосало. Пахать в городской поликлинике за копейки особой охоты не возникало. Устроиться в выросшие, как грибы, коммерческие медицинские центры не позволяло отсутствие связей, а открыть кабинет на дому – страх. Времена наступили не просто свободные, а слишком свободные: разгул бандитизма, вымогательства и постоянных разборок, что словами не ограничивались. Даже если с собственным бизнесом и удастся избежать наезда рэкетиров, то вряд ли удастся договориться со всеми соседями, чтобы те не стукнули о бормашине куда следует. Времена всеобщего коммунального братства ушли безвозвратно, растворились в межклассовом неравенстве, зависти и злобе. Девушка подала документы на выезд.

Через полгода пришел отказ. Воссоединением с семьей, поскольку отец по-прежнему жил в Москве, здесь и не пахло, а сама Ирочка по законам Израиля являлась русской согласно национальности матери. Бабулечка внимательно изучила бумаги, прикинула, что по программе верующих, желающих непременно жить на родине Христа, их теперь тоже не выпустят, и объявила:

– Будем выходить замуж.

– За кого? – Внучка испугалась.

– За израильтянина. – Бабуля оставалась невозмутимой. – А что? Чем они хуже наших? Может, даже лучше. И гражданство быстрее получишь, и кабинет свой открыть с мужем-израильтянином проще.

– Подумаю, – пообещала девушка, впервые в жизни не выразив безоговорочного согласия с любимой бабулечкой.

– Тут и думать нечего. Мысль отличная.

Через пару дней Ирочка признала, что мысль не так уж и плоха. В конце концов, ей уже почти двадцать пять, а опыта в общении с мужчинами как не было, так и нет, если не считать неловких и немного пьяных поцелуев с Борькой Штейном на выпускном. А замуж выходить надо. И детишек рожать. Да и уехать, в конце концов, тоже надо, потому что она ведь и надежда, и опора, и кровиночка.

Подали документы в брачное агентство. Бабулечка просматривала анкеты женихов, мама горестно качала головой и спрашивала: «А как же любовь?» Ниночка вообще считала происходящее забавной игрой. Она сдавала вступительные в училище и думала только о балансе, клоунаде и эквилибре.

Наконец из дюжины кандидатов были отобраны трое наиболее подходящих, по авторитетному мнению бабулечки. Ирочку на выездные смотрины теперь не выпустило бы посольство, а потому кавалерам было предложено посетить Москву (ясное дело, не одновременно).

Раньше других прибыл врач-гинеколог из Хайфы, чья анкета показалась самой приемлемой. Во-первых, Красное море не где-то, а у порога, а во-вторых, врач. С кем еще внучке искать общий язык, как не с коллегой? Работал он, правда, в больнице, но ведь можно и переориентироваться на частную практику. А с двумя частными кабинетами жизнь должна быть у молодых (молодому, правда, должно было стукнуть сорок пять) шоколадная.

Сладкое Ирочка никогда не любила. Видно, не зря. Гинеколог в первый же вечер надрался вдрызг, начал распускать руки и настаивать на том, чтобы Ира, на правах будущей жены, осталась в его номере. Девушка еле вырвалась и с гинекологией завязала. Не зря. Несостоявшийся жених трезвонил неделю, требуя вернуть деньги за билет и оплатить моральный ущерб за испорченный отпуск. Его испорченный отпуск не шел ни в какое сравнение с испорченным настроением Ирочки. Мама вздыхала, Ниночка смеялась, бабулечка не теряла надежды.

Прибыл второй жених – инженер из Тель-Авива. Пригласил в ресторан (недорогой), купил билеты в театр (правда, на балкон, но все лучше, чем шляться по улицам, как школьники), читал стихи Пушкина на иврите. Было не романтично, а смешно. Но смех еще никому не вредил. На прощание церемонно шаркнул ножкой и поцеловал руку. Девушка решилась пригласить жениха на смотрины. Явился: Ирочке – три гвоздички, потенциальной теще – коробку зефира, Ниночке и бабулечке – по скромной и бесплатной улыбке, как у работников фастфуда. В общем, скромненько, но без вкуса. Ладно, вкус можно и привить. Тридцать лет – это, конечно, не ребенок, но и не сорокапятилетний сексуальный маньяк с абсолютным отсутствием хороших манер. У этого – Якоба – с манерами все было очень даже прилично. Пользовался ножом, рот промокал салфеткой, изображал, а может, и испытывал искренний интерес к тому, что говорила бабулечка. Вернее, не говорила, а спрашивала. Отвечал спокойно, ничуть не смущаясь и не тушуясь.

– Я, конечно, предполагаю, что между Ирочкой и вами возникнут определенные чувства, – пафосно говорила та, – и для нее не будет иметь никакого значения то, о чем я вас сейчас спрошу, но для меня важно благополучие моей кровиночки. Так что, надеюсь, вы поймете и извините мое любопытство. Хотелось бы узнать, насколько твердо вы стоите на ногах?

Ирочка, заливаясь краской, переводила. Гость отвечал, не робея:

– Машина (б/у, конечно, но на колесах), квартира (не в центре города, зато пятикомнатная). – Тут щеки бабулечки порозовели.

Ниночка фыркнула и вышла из-за стола – приближался зачет по акробатике. Мама отправилась проверять у Алеши уроки, а Ирочка думала, что Борька Штейн позвонил вчера, спустя семь лет, как ни в чем не бывало, и объявил, что «в одной симпатичной клинике требуется не менее симпатичный врач-стоматолог». Зарплата, кстати, тоже обещала быть симпатичной. Девушка сказала, что собирается выходить замуж и уезжать. Борька сказал, что ему все ясно, и попросил перезвонить, если передумает. Теперь она размышляла, что бы это значило: передумает уезжать или выходить замуж? Хотя какая разница, если она не собирается передумывать ни того, ни другого. Но симпатичное место так и маячило перед глазами и казалось теперь более реальным, чем вожделенный, но все еще призрачный собственный кабинет в Израиле. Она так и витала в облаках, не заметив, как разговор за столом закончился и «жених» засобирался в отель.

– Я вызову такси.

– Лучше метро, – скромно опустил глаза Якоб.

– Тогда провожу до станции. – Ирочка скинула тапки.

– Ой! – всплеснула руками бабулечка. – Что-то мне нехорошо. Наверное, переела. Ты не могла бы остаться? – внучке. – Вы уж извините, – гостю.

– Конечно, конечно! – она – на русском, Якоб – на иврите.

Кавалер отбыл восвояси. Обеспокоенная девушка взяла в руки тонометр:

– Тебе плохо?

– Еще как. – Бабушка лихо вскочила со стула и принялась собирать тарелки. – Неужели не понимаешь, что тебя ждет с этим человеком?

– Экономит, конечно, не без этого. Но ведь нам не привыкать. Да и потом все в дом, разве не так? А дом, по-моему, неплохой.

– Неплохой? – Та с грохотом опустила обратно на стол блюдо с фаршированной рыбой, по скатерти бисером разлетелись ярко-розовые пятна соуса – не выведешь ни в жизнь.

– Большой. – Ирочка пожала плечами.

– Большой, – кивнула бабушка и, вздохнув, снова присела на стул. – Вот за этим большим домом ты и будешь смотреть. И, между прочим, не только за ним. Есть ведь еще и свекровь, которая является обязательным приложением к мужу.

– У всех есть матери.

– Точно. Только не всем надо попу подтирать.

– Бабушка! – Девушка не ожидала такой резкости. – Ты всегда говорила, что все в жизни бывает и судьбу надо принимать такой, какая она есть.

– Ирочка, детка, – бабушка немного успокоилась и принялась снова сгребать со стола посуду и угощение, – если бы речь о судьбе шла, я бы и слова не сказала. Вот встретила ты человека, полюбила и приняла со всеми его родственниками – это одно дело. А Якоба с его тремя гвоздичками через неделю возненавидишь. Что уж говорить о его мамочке? У тебя своя старуха имеется, нечего еще и чужих на себя взваливать!

Перед Якобом извинились и отправили восвояси. Бабулечка вернулась к страданиям, на которые никто, кроме старшей внучки, внимания не обращал. Мама с отчимом уехали в санаторий, Ниночка училась ходить по канату, Ирочка отправилась с повинной к Борьке Штейну. На работу приняли без оглядки. Оклад предложили сразу такой, что сапоги в витрине нового универмага из разряда несбыточных желаний сразу перепрыгнули в категорию обязательных покупок. К мечтам же (и вполне реальным) добавилась дубленка и летний отдых на море.

Она жила одним днем, с радостью ходила на службу, лечила кариесы, шлифовала протезы и ставила коронки. Вечерами не скучала. Неожиданно обнаружила, что младшая сестра стала взрослой и очень интересной личностью. Ниночка, в отличие от Иры, жила настоящей студенческой жизнью. И старшая вскочила в последний вагон – принялась наверстывать упущенное: ходила по театрам, музеям и капустникам, смеялась над анекдотами и даже несколько раз сыграла в КВН, заменяя заболевшего участника. Ей было весело, хотя в компании сестры ребята были значительно моложе. Но Ирочка смотрела на них только как на друзей. А потому было с ними легко, просто и спокойно. Хорошая жизнь. Покой на работе, покой в душе, покой дома…

Хотя дома покоя как раз и не было. Сначала бабушка, а потом и мама то изредка, а то чуть ли не каждый день стали напоминать о так и не рассмотренной кандидатуре третьего жениха. Почему бы и нет, если даже на горизонте не просматриваются другие варианты? Ну, не строить же семью с юными циркачами? Подумаешь, пару раз сыграла в репризах. Она ведь серьезный врач. И, кстати, без пяти минут кандидат наук. Конечно, кандидатскую пишет без должного рвения. Что называется, одной левой. Но ведь пишет. Главное – сдала минимум. А остальное приложится. Вот нагуляется и вернется в свои библиотеки, а там и защита не за горами. Станет кандидатом, начнет ездить по семинарам, собирать дипломы, общаться с ровней. Там, конечно, можно встретить подходящего человека. Но не надо забывать и о том, что в их возрасте все подходящие давно и прочно женаты. А неопытную Ирочку окрутить – раз плюнуть. Этого только не хватало. Вот бабулечка с мамой и запели: «Познакомься, да познакомься». И симпатичный, и обеспеченный, и по-русски говорит («Из наших, из бывших – значит, свой, родной»), и женат был («С опытом, пусть и с негативным»), и ребеночек имеется («И хорошо. Значит, и с репродуктивной функцией осечек не будет»).

– Что делать-то? – Ирочка теперь просила совета у младшей сестры. Ниночка уже встречалась с третьим женихом, но у нее, в отличие от старшей, в третий же раз все было очень серьезно, страстно, пылко и до конца дней.

– Знакомиться, – вынесла вердикт та.

– А зачем? – Такого совета девушка не ожидала.

– Тебе двадцать семь, а весь опыт – робкие школьные поцелуи.

– Ну и что?

– А то, что с этим надо что-то делать и чем быстрее, тем лучше.

– Это почему?

– Потому, что до определенного возраста мужчин это привлекает и радует, а потом, извини за прямоту, пугает. Так что пора использовать все шансы. Иначе так и помрешь святошей.

Ирочка помирать не хотела ни в какой ипостаси. Но все же, если случится, хотелось бы уйти из жизни с некоторым багажом. Иначе причислят ее на том свете сразу к армии ангелов, заставят грехи чужие разбирать да души лечить заблудшие. А с душами у нее как-то не очень. Она специалист по телам. По зубам, точнее.

В общем, согласилась на очередную встречу, но с оговоркой: в гости поедет сама, оценит обстановку на месте. Надеялась, в визе откажут – и вопрос рассосется. Ехать, как ни странно, разрешили. То ли внушал доверие размер зарплаты, то ли человек, приславший приглашение, был по-настоящему солидным.

Солидным оказался во всех отношениях: рост под два метра, размер XXL, портмоне из крокодиловой кожи трещит из-за количества платиновых карточек. Не жених, а мечта Рублевки. Ирочку встретил, отвез в шикарную гостиницу в центре Тель-Авива и, сославшись на срочные дела в Европе, объявил, что дня три его не будет, но скучать ей не позволит. Слово сдержал. На следующее же утро в номер прибыл гид – молодой мужчина приятной наружности, церемонно представившийся Антоном «по поручению Льва Абрамыча». Скучать (по поручению, нет ли) действительно не дал: сокровища Иерусалима, Вифлеем, сады и парки, чудные, совершенно особенные ресторанчики в арабском квартале Тель-Авива, музеи и театры – и все это с постоянными интересными рассказами, серьезными историями и шутливыми прибаутками, которые сыпались безостановочным градом. В каждом новом месте ее ждал очередной букет от «Льва Абрамыча», присланный то из Цюриха, то из Варшавы, то из Копенгагена. Антон вручал цветы и сопровождал подношение Пушкиным, Бальмонтом и Шекспиром. На очередном сонете Ирочка поняла, что влюбилась. Не в «Абрамыча» – в Антона.

Чувства были приняты безотказно, а когда чувствам этим обнаружилось весомое подтверждение в спальне, удивленный, но, слава богу, не напуганный парень тут же сделал предложение, на которое она дала немедленное восторженное согласие.

– Что же теперь завтра по программе? – Совесть все-таки немного мучила. С «Абрамычем» как-то нехорошо вышло.

– Знакомство с родителями, – объявил Антон, обнимая невесту. – С моими, разумеется. – Его совесть крепко спала.

Он был из тех, кто считает, что любовь искупает все.

Ирочка мнение приняла. Ее воображение уже рисовало халу, свечи, молитву, вино и крепкую большую семью, в которой все друг друга любят, ценят и уважают.

Родители оказались, по их собственному выражению, «не из этих». В смысле не из тех, кто придерживается религиозных традиций ни по вере, ни из уважения к культурному наследию предков.

– Важно, что у тебя здесь и здесь, – показал на сердце и голову папа Антона – Александр Семенович, работающий бухгалтером в банке. – А пользуешься ты при этом атрибутикой или нет, значения не имеет.

Ирочка правоту будущего свекра признала, хотя в душе все-таки было жаль несбывшихся мечтаний. Уж слишком уютными были детские воспоминания о шаббатах в квартире Штейнов. Испытав минутную грусть, она тут же подумала, что отсутствие религиозности гораздо лучше ее сильного присутствия. В этом случае девушку вообще могли не принять. А так все чин чином, вежливо и спокойно. Вдумчивый, рассудительный папа. Хлопочущая (немного чрезмерно) домохозяйка мама – Бэла Давыдовна, разглядывающая невесту сына внимательно, но не подозрительно, а открыто и доброжелательно. Будущие родственники Ирочке понравились, как и она им. Единственным немного смутившим обстоятельством было весьма недвусмысленное замечание Александра Семеновича, что умница Бэлочка не проработала ни одного дня, потому что не женское это дело. На слова эти никак не отреагировала, зато не укрылась от нее реакция Антона, который чуть склонил голову, соглашаясь с мнением отца. Это был звоночек, но не набат. Ирочка была влюблена и не могла осознавать всего масштаба угрозы, скрытого в этом кивке. У них свои желания, у нее – свои. Она мечтает о собственном кабинете. И вообще, без пяти минут кандидат наук.

– Перевод обеспечу, – пообещал Борька Штейн, который так и не смог окончательно принять ее отъезд в Израиль. Но, как настоящий друг, помочь обязался. – Рекомендации напишем, похлопочем, не боись! Вообще, это, конечно, возможности. Там ведь медицина впереди планеты всей, так что не так уж ты и не права.

– Спасибо, – сказала Ирочка.

– Спасибо, – повторяла она Борьке по телефону и через месяц, сидя на балконе квартиры в Хайфе, любуясь на море и бабулечку, лежащую на шезлонге с широкополой шляпой на лице. Та, конечно, по «Абрамычу» посокрушалась, но против большого и светлого возражать не стала. – Но мы решили: я пока осмотрюсь, отдохну.

– Кто решил? – не понял Борька.

– Антон, бабулечка.

– А ты?

– А я, как они.

– Ясно, – сказал Борька.

– Дура! – яснее выразилась Ниночка.

– Живи своим умом, – посоветовала мама.

Ирочка попыталась. Сходила даже на одно собеседование и пару раз просмотрела газеты с объявлениями о сдаче в аренду небольших помещений. А потом ее начала мучить тошнота по утрам, и тест показал две полоски. Бэла Давыдовна с бабулей кричали: «Лехаим», Александр Семенович приносил с рынка домашнюю курочку, Антон в два раза больше колесил по экскурсиям. Пополнение в семье должно быть обеспечено всем необходимым.

В положенный срок на свет появился маленький Борька. Бабулечка с Бэлой Давыдовной дежурили у колыбели, Ирочка расцеживала тугую грудь, Александр Семнович пел внуку про дивизию, что шла вперед по долинам и по взгорьям, Антон колесил по Израилю. Когда сыну исполнилось полгода, мама предприняла попытку вернуться к работе. Говорить, естественно, начала с бабулечкой.

– Какой кабинет? – Та вытаращила глаза и уставилась на внучку как на умалишенную. – С ума сошла?! А Борька?

– Ну, у него же есть вы! И потом, ты сама говорила…

– Да когда это было?! Когда в магазинах ни шиша и дыра в кошельке. А теперь-то что? Жизнь прекрасна! Оглядись вокруг.

Огляделась: бабулечка светилась от счастья, родители Антона во всем помогали, сам муж старался уделять внимание семье по мере возможности, – что еще надо?

– Не пойду, – решила Ирочка.

– Молодец! – Бабулечка умильно потирала руки.

Маленький Борька радостно гулил в манеже.

– Ясно, – в очередной раз вздохнул в телефонной трубке Борька-большой.

– А кто так решил? – с вызовом спросила мама и тоже вздохнула, когда услышала Ирочкино кроткое: «Я».

Ниночка, как обычно, выражалась конкретнее:

– Пожалеешь!

– О чем? – удивилась она. О чем жалеть-то? Муж любит, сынок растет, бабулечка здорова. Вокруг море, солнце, пальмы. Обстановка политическая иногда, правда, пугает. Так это везде случается. Как говорится, там хорошо, где нас нет. А вот Ирочке хорошо и там, где она есть. Такое, между прочим, нечасто случается. Много ли найдется людей, полностью довольных жизнью? У всех какие-нибудь проблемы, или неприятности, или просто «но». Вроде бы все неплохо, но вот если бы еще… Ей больше ничего и не надо. Сохранить бы то, что есть. И хранила: вела хозяйство, растила ребенка с помощью, конечно, старшего поколения, улыбалась мужу.

Через три года в гости заявился Штейн. Осмотрел со вкусом обставленную квартиру, поговорил с развитым не по годам Борькой-маленьким, отметил здоровый цвет бабулечкиного лица и объявил Ирочке:

– Хиреешь!

– На себя посмотри! – съязвила та. Борька заплыл жирком и самомнением. – У меня все отлично.

– Сказочки!

Ирочка подавила возмущение. Не хотят верить – не надо. Все замечательно, и точка.

– Переезжаем в Канаду, – объявил Антон, получивший, наконец, место по первой специальности инженера в одной из крупных компаний Торонто.

– Здорово! – восхитилась подруга. – Борька сразу на двух языках заговорит. Я обожаю французский. Ну надо же! Просто не верится!

– Не верится и не надо, – осадила бабулечка. – Нечего тебе там делать.

– Как это? Но ведь Антон едет…

– И пусть едет. Твое дело о ребенке думать.

– Так я и думаю. Это же Канада, образование, возможности…

– Холод и мрак. Только дерни Бореньку из этого климата, и ты мне никто!

– Но ведь Антон…