Идеальный вариант (сборник) Райт Лариса

– Он уже взрослый мальчик, а Боренька – маленький. Всему тебя, Ирочка, учить надо.

Она переживала и расстраивалась. Опять захотела не того, что надо. Опять стала не о том мечтать. Как же повезло, что есть бабулечка, которая всегда права и может подсказать и направить. Ну, конечно, Борюшку от моря отрывать нельзя. Естественно, он начнет болеть и растеряет весь накопленный иммунитет. И как же это она – врач – сама не сообразила? Естественно, о переезде не может быть и речи. Уж пусть Антоша сам как-нибудь. А они ничего – справятся. Подождут. Не привыкать. Это Борюнька маленький. А она – Ирочка – уже большая девочка, а Антон – права бабулечка – большой мальчик.

Девушка еще не понимала, что зачастую большим мальчикам присмотр необходим ничуть не меньше, а то и больше, чем маленьким. Почему этого не понимала бабулечка? Возможно, жизнь не научила. У самой муж погиб. У дочери ушел, хоть и был под вечной приглядкой. Так какая разница, в одной с ним квартире жить или в разных странах?

– Бросай все и приезжай! – раздался однажды ночью звонок встревоженной Ниночки. Она тоже месяц как жила в Канаде. Тренировалась в труппе цирка Дю Солей.

– Что случилось? Все живы? – испугалась Ирочка.

– Твой брак на грани смерти. У Антона роман, и серьезный.

– Да? – Девушка не думала, что можно в буквальном смысле почувствовать, как разрывается сердце. Но в груди совершенно точно что-то сжалось и разлетелось на части, чтобы впоследствии срастись, зарубцеваться, но уже никогда не стать прежним. – Ну… если роман, что уж теперь. Пусть будет счастлив.

– Ирка! Ты сумасшедшая? Сама же виновата! Отпустила мужика одного черт знает куда. Ему сложно, поддержка нужна. Да если приедешь, все еще может исправиться. Он ведь что думает? Не поехала со мной жена – не нужен я ей.

– Но и он со мной не остался!

– А ты просила?

– Нет, но…

– Без «но». Покупай билет и приезжай.

Полетела. Антон, конечно, валялся в ногах, просил прощения и обещал все исправить. Только как это можно исправить? Каким образом? Ирочка не понимала. Не изобрели ведь еще машину времени. А по-другому как? Никак. Так и не могла решить, прощать его или нет. Неслыханное единодушие проявили все:

– Прости его, Ируля, – плакала в трубку Бэла Давыдовна.

– Прости немедленно! – требовала бабулечка.

– Прости, – в несвойственной спокойной манере советовала сестра.

– Прости, – проявлял мужскую солидарность Штейн.

И даже мама, мама, которая все знала и все понимала, сказала:

– Если просят, прости.

Простила и вернулась в Израиль. А как еще? Бореньке по-прежнему нужно солнце. К тому же спустя девять месяцев родилась еще и Майка. Антон прилетал два раза в месяц, ужом вился вокруг жены и детей, но Ирочка при виде его ощущала непрестанную тошноту, с которой со временем научилась бороться, но подавить до конца так и не смогла.

– На работу тебе надо, – ворчал Борька-старший.

Только ему Ирочка и решила открыться. А кому еще? Бабулечка бы только отмахнулась, сказала: «У тебя дети, и точка. И вообще, чего жаловаться, когда такие дети?» Ниночка бы припечатала так, что потом век не отмоешься. А маму просто жалко. Один раз сама пережила такое. Зачем еще и за дочку страдать?

– Зубы тебя спасут, – настаивал Борька. – Давай поговорю с кем надо, найдем руководителя, восстановим диссертацию. Или кабинет, хочешь? Ты же всегда хотела.

– Хотела, – соглашалась Ирочка и плелась кормить Майку. Какой кабинет, когда тут такое: бронхит на бронхите (и это в израильском климате!), а еще аденоиды, которые предстоит удалять под общим наркозом (и это называется прогресс в медицине!). Отсутствие психологического стресса у ребенка – это, конечно, очень важно, но кто-нибудь подумал о родителях? Ирочка, конечно, понимала: Майкины болячки – результат состояния матери во время беременности. Но тут уж понимай не понимай, ничего не сделаешь. Болеет – лечим, на себя стараемся не пенять. Стараемся. Получается плохо. Девушка себя заплевала так, что постоянно казалась грязной и бегала мыться при первой возможности. Все равно не могла избавиться от ощущения полной и почти окончательной своей несостоятельности. Вот это самое «почти» давало надежду и позволяло как-то заниматься текущими делами, проживать каждый день и просыпаться на следующий. «Почти» существовало, но никак не хотело приобретать реальные очертания.

Весной Майке исполнилось два. Потащились к очередному врачу. Ирочка все надеялась избежать операции. Отправились вдвоем с дочкой – практически нереальная ситуация. Но случилась же. Бабулечка осталась при Борьке, а Бэлочка (теперь свекровь просила называть себя так) при свекре, у которого, как назло, расшалилось давление.

Врач забрал Майку для осмотра и попросил «нервную мамашу» погулять. Ирочка мерила шагами расстояние между колоннами у входа в больничный корпус, как вдруг:

– Ира?

Обернулась. Несколько мгновений всматривалась в осунувшееся лицо мужчины: трехдневная щетина, ввалившиеся глазницы, руки слегка дрожат, но глаза… Глаза теплые, добрые и такие родные. Спросила неуверенно:

– Папа?

Обнялись неловко. Постояли молча, не зная, с чего начать разговор. Начали с очевидного.

– Ты здесь? – спросила Ирочка. – Ты же не хотел…

– А я и сейчас не хочу. – Голос отца дрогнул. – Тем более так…

– Как?

– Рак. Вот так.

– Давно? – Ирочка взяла в ладони дрожащую руку отца.

– Не у меня. У жены – у Люды. Ей-то за что?

– А тебе есть за что?

– Тебе ли не знать?

– Значит, твой крест, – сказала и поняла, что вся копившаяся долгие годы обида на отца испарилась, как не было. На того, кто бросил и живет где-то далеко в безоблачном счастье, обижаться можно, а на того, кто стоит перед тобой, убитый горем и раздавленный судьбой, – глупо и как-то даже странно. – Пойдем присядем, – кивнула на скамейки в больничном сквере.

Выбрали ту, что в тенечке. Сели, стараясь не касаться друг друга, спросили одновременно:

– Как ты?

– Как она?

– У нас все, в общем, хорошо. Майка только – моя младшая, еще Борька есть, ему семь, – болеет все время. Но ничего страшного, так, ухо, горло, нос. Бабуля жива, тут живет, с нами, а мама в Москве. Замуж вышла, счастлива.

– Я знаю.

– Да?

– Да. Викулю помнишь?

– Рейзман? Я новую фамилию не помню.

– Ее. Людочка моя ее внука учила.

– Внука?! – Ирочка прижала ладонь ко рту.

– Ну да, Вилька женился в девятнадцать, а в двадцать уже малыш появился. Так что Викуля – бабушка со стажем.

– Как летит время.

– Безвозвратно.

Вздохнули в унисон.

– Ну, так она про замужество и доложила. Только мы не знали, живут ли, хорошо ли?

– Хорошо живут.

– Славно. А Нина как?

– Прекрасно. В цирке работает.

– Бухгалтером?

– Почему бухгалтером? Акробатом.

– Ну, надо же! А ты? Работаешь?

– Работала. Врачом. Стоматологом.

– Дантистом? Ты? Мне казалось… Хотя…

– Что? Что, пап?

– Да нет, ничего. Что было – прошло и не имеет никакого значения. Важно то, что здесь и сейчас. У тебя вот детей двое, семья хорошая, профессия замечательная.

– Да уж. – Ирочка до боли закусила губы.

– И у меня-то, дочка, тоже все хорошо. Было, по крайней мере, раньше. И очень хорошо было. Наверное, просто лимит исчерпался. Хотя здешние врачи говорят, что надеяться можно. Я верю. Пытаюсь. Главное, чтобы она надеялась, не отчаивалась, и тогда, даст бог, выкарабкается.

Девушка снова положила ладонь на холодную руку отца, слегка сжала:

– Обязательно.

Тот молчал какое-то время, задумавшись о чем-то своем, потом сказал:

– Но знаешь, дочка, самое интересное, что для глобального ощущения счастья это не имеет никакого значения.

– Как это? – Она ничего не поняла.

– Я буду горевать, но я не стану несчастным, ведь прожитых в счастье лет у меня уже никто не отнимет.

– А ты был счастлив? – Голос немного подмерз. Детская обида снова дала о себе знать. Она ждала папу, а он был счастлив где-то там, без нее.

– Всегда. – Отец не обратил никакого внимания на зазвеневший холодок в тоне дочери. – А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что всегда делал то, что хотел. Не в мелочах, конечно. Так живут только эгоисты и вряд ли чувствуют себя счастливыми. А по большому счету всегда следовал своим желаниям.

– Полюбил – ушел?

– И это тоже. Было бы два несчастных человека, а так четыре вполне состоявшихся. Я не прав?

– Не знаю. По-моему, надо сохранять семью.

– По-твоему? – Взгляд отца был слишком пристальным, и Ира смутилась, повторила только:

– Не знаю.

– Короче, то, что каждый сам кузнец своего счастья, – это не просто слова, а очень правильные слова. И ковать надо. Надо ковать, дочка, пока силы есть и желание. Вот я выковал и теперь борюсь за то, чтобы оно продолжалось.

– Как… – Ирочка замялась… – твой сын? – Слово «брат» замерло в подсознании и так и не родилось на свет.

– Хорошо. Крутится. Свой бизнес. Не очень большой, но хватает. Он и мать сюда отправил, оплачивает все, переживает. В общем, хороший получился пацан, правильный. Тоже, между прочим, уже отец. С женой, правда, разошелся. Она хотела, чтобы он продолжал на чужого дядю горбатиться, переживала, умоляла не рисковать. В общем, не его женщиной оказалась. Не зря же говорят, что муж и жена – одна сатана. Зато теперь счастлив.

– Понятно. А мама почему не твоей оказалась?

– Просил ее от тещи съехать в съемные метры. Она отказалась. Я ждал. Долго.

– От бабулечки? Уехать? Но почему?

– Чтобы крылья расправить, Ирка. Чтобы своим умом жить. Но пришлось уйти, чтобы мама смогла это сделать.

Снова замолчали. Она наблюдала за голубями, что толкались возле разбросанного пшена: гулили, отпихивали друг друга, наскакивали на соперников грудками и угрожающе клевали воздух. Все занимались одним делом, все действовали сообща, и, несмотря на явное желание каждого урвать лучшее зернышко, находились они в полнейшем согласии с окружающим миром. Ирочка отвела глаза от стайки и подняла вверх. Там, снисходительно наблюдая за происходящим, кружила одна-единственная голубка. Почему решила, что это именно самка, она не знала. Возможно, ее убедил в этом белый цвет или грациозность, с которой птица выписывала круги. На самом деле, пол не имел никакого значения. Важным было то, что время от времени кто-то из дерущихся на земле голубей поднимал клюв к небу и кричал что-то одинокой птице. Ирочка будто понимала смысл этих выкриков:

– Лети сюда!

– Все клюют, не будь дурой!

– Надо кушать, пока есть что!

– Голубь ты или кто? Здесь пшено!

– Куда ты собралась?

– Все нормальные голуби тут, а в небе ловить нечего.

Белая голубка сделала последний круг, стала снижаться, но, неожиданно резко взмахнув крыльями, взвилась вверх и скрылась из виду. Ирочка долго смотрела ей вслед. Показалось, что птица выглядела совершенно счастливой.

Через неделю она полетела в Канаду. Разводиться. Вслед звучал единый хор:

– Дура!

Там же встретила сестра, хотя выразилась помягче:

– У вас же дети.

– Детей это не касается, – Ира всем отвечала резко. Очень боялась спугнуть внезапную решительность.

Антон решение жены не одобрил, но принял безоговорочно. Так – значит так. Ясно ведь, былого не вернешь, а грядущее с непрерывной тошнотой друг от друга представляется весьма туманным. Развелись. Можно было возвращаться. Были варианты куда. Обратно к морю и солнцу. Или обратно к профессии – в Москву под крыло к Штейну, к большой зарплате, корочке КМН и понятным перспективам.

– И что думаешь? – спросила как-то Ниночка, вернувшаяся с очередных гастролей.

– Думаю, обратной дороги нет.

– Как это нет? Да ты что? – Она сразу включила пятую скорость. – Да стоит только захотеть… – Но Ира была начеку и нажала стоп-кран:

– А я не хочу!

– Как это?

– Вот так. Имею право на свои желания?

– Да. Конечно. – Сестра растерялась. – Только странно все это.

– Нормально.

Улететь все же пришлось. В Израиль. За детьми. Бабушки держали оборону гораздо дольше Антона, но девушка осталась непреклонна. Летние месяцы остаются за старшим поколением, а остальное время дети проводят с родителями. «Ведь в Канаде они смогут гораздо чаще общаться с отцом, не находите?»

Уезжали в спешке и какой-то безумной эйфории. Ире казалось, что бурлящее в ней возбуждение от впервые отведанного вкуса непослушания проберется наружу, зальет все вокруг, в том числе собственный энтузиазм. Она сдерживалась, как могла, и очень торопилась выбраться из-под непрерывного натиска страдающей бабулечки. Один раз даже не выдержала:

– Поедем с нами.

– Куда? – опешила бабушка. – В холод и снег? Я, моя дорогая, еще не тронулась умом, чтобы так издеваться над своим организмом. Всю жизнь мечтала оказаться в этой стране и не собираюсь наступать на горло собственной песне. Чему улыбаешься? Что смешного?

Смешного ничего не было. Было радостно, легко и спокойно. Бабушкина мечта исполнилась, и теперь Ира могла без груза на душе исполнять свою. Каждый делал что хотел. Хозяин – барин.

– И все-таки почему именно Канада? – удивлялась мама. – Могла бы вернуться.

– Вернем твое место. Похлопочу. Или другое выцыганим, еще получше, – вторил Борька Штейн.

– Не надо. Ни возвращать, ни возвращаться. Прошлого не хочу. А почему Канада? Да почему бы, собственно, и не она?

Лукавила. В Канаде можно было остаться на законных юридических основаниях, пока развод не оформлен официально. Потому и спешили, и нервничали, и забыли в итоге половину нужных вещей. К черту! Купим новые!

На новом месте освоились легко и сразу. Майке через месяц сделали операцию, и простуды закончились. Ира определила ее в сад. Дочка возвращалась и с восторгом рассказывала, как играла, гуляла, рисовала и просто болтала с другими детьми. Девочку всего лишь увезли от бабушек, а оказалось, вырвали из домашнего плена. Борька тоже быстро привык к новой школе. Ему, конечно, было сложнее, но справился, появились друзья, интересы, новые увлечения: лыжи и хоккей. Ира купила ему форму, записала в секцию, ходила на тренировки и кричала с трибуны:

– Шайбу! Шайбу!

Борька смущался и мычал:

– Кричи по-английски.

Ира, смеясь, трепала непослушные вихры сына и фыркала:

– Еще чего! – хотела кричать так, как кричала.

Пока дети отсутствовали, занималась обустройством дома: ходила по магазинам, выбирая посуду, текстиль и много всякой бестолковой мелочи, которая просто радует глаз.

Ниночка беспокоилась:

– Не успеешь оглянуться – сбережения кончатся. Что тогда? Нельзя же полностью рассчитывать на Антона. Вряд ли на «детские деньги» сможете продолжать снимать дом и жить на широкую ногу. Надо что-то делать!

– А я и делаю. – Ира не переставала каждую минуту улыбаться. – Жду.

– Чего ждешь? Чего?! Ирка, да что с тобой происходит?! Может, помочь? Может, надо что-то сделать, что-то устроить?

– Надо, – кивнула сестра. – Пригласи на представление.

Нина покрутила пальцем у виска, но билеты в цирк подарила. Дети визжали от восторга и безуспешно пытались отыскать тетку в огромном племени раскрашенных в пестрые костюмы людей, летающих, будто птицы, под куполом. Ира тоже получала удовольствие, но не просто от сложнейшей программы, а именно от актеров, которые, совершенно очевидно, все без исключения, занимались делом жизни, приносящим им бесспорное удовольствие.

После представления пошли за кулисы.

– Понравилось? – подбежала счастливая Ниночка.

– Очень! – Борька и Майка не скрывали восторга.

– А тебе? – повернулась к сестре.

– Ты неподражаема. Но мне не хватило животных.

– Ясное дело. Ты же с самого детства помешана на собачках и кошечках. Как только жила без них все это время? А, ну да. Сначала у бабули аллергия, потом у Антона…Что? Что ты так смотришь на меня, будто в первый раз видишь? Ирка! – Сестра испуганно дернула ее за плечо: – Да что с тобой?

– Ничего, Нинусь, ничего. Все в порядке. Просто, кажется, дождалась.

На следующий день дала объявление в газете о гостинице для домашних животных. Сначала держала немногочисленных «клиентов» в собственном доме, потом, когда оформили с Антоном развод и продали квартиру в Хайфе, купила небольшой участок с полусгнившим строением. Понадобилось немало сил, времени и денег (благо, банк в ссуде не отказал), чтобы превратить покупку в приличную ветеринарную клинику. Сама поначалу лечением не занималась: бумаги и административные дела занимали слишком много времени, да и боязно было. Но спустя время, когда стало ясно, что дело выгорит, появился толковый бухгалтер, преданный делу персонал и довольные заведением клиенты, позволила себе войти в кабинет и заняться чисткой собачьих зубов. Получалось хорошо, но скучно. Конечно, Ира не метила ни в хирурги, ни в анестезиологи. Поезд ушел. Но стать толковым диагностом можно было попробовать. Решила учиться на УЗИ-специалиста в ветеринарии.

– Зачем? – только и удивилась Ниночка. – У тебя и так все в порядке.

– Чего тебе не хватает? – поддержала мама младшую дочь.

Антон красноречиво передернул плечами, выразив таким образом недоумение.

– Двое детей, а она учиться надумала! – Бабулечка не упускала случая пострадать. – Стыд и срам какой-то. Студентка! Скоро внуков воспитывать, а она все учится. Не понимаю!

– Не понимаю! – орал в трубку Борька Штейн. – Променять протезирование на диагностику и людей на собак?! Не понимаю!

Понял только Диего – жонглер из цирка Дю Солей, с которым Ира жила уже второй год. Он был красивым темнокожим бразильцем младше ее на семь лет. Эти обстоятельства заставляли ее раздумывать над уже третьим поступившим от него предложением руки и сердца, но в душе понимала, что положительный ответ не за горами.

А еще ее определенно понял Стинг – трехлетний лабрадор персикового оттенка. Конечно, он ничего не сказал. Но разве может тебя не поддержать тот, кто всегда рядом? Рядом, когда просто возвращаешься домой. Рядом, когда Диего гастролирует по миру. Рядом, когда дети уезжают то к одним бабушкам в Израиль, то к другой бабушке в Москву. Кстати, в Москву уезжают и к дедушке, там их всегда ждет родной дядя и сводный брат. И еще есть баба Люда – хоть неродная, но очень добрая и хорошая. Семья уезжает, а Стинг остается. Он рядом всегда. Он – идеальный друг, у которого есть только один недостаток – громко храпит по ночам. Но от этой напасти у Иры в прикроватной тумбочке лежат обычные, совершенно не загадочные и совсем не особенные беруши.

Одноклассники

– Может, не ходить? – Наташа снова заглянула в комнату. Один глаз полностью накрашен и готов ринуться в бой, другой – только тронут карандашом и смотрит с сомнением.

– Иди-иди, – хором откликнулись муж и сын, не отрываясь от шахматной доски. Даже голов не повернули. Сидели, склонившись к фигурам одинаковыми сутулыми спинами, правые руки (у обоих широкие, жилистые) подпирали задумчивые подбородки. Ситуация на поле занимала их гораздо больше Наташиного волнения.

А волноваться было о чем. Все-таки не каждый день встречаешься с людьми после двадцатилетней разлуки. Интересно, конечно, не без этого. Но ведь жила без них эти годы и еще столько же прожила бы. Кроме того, пойти хотела Светка, и непременно с подругой. А уж если той втемяшилось что-то в голову, то отговорить даже и пытаться не стоило.

Вот и теперь в десятый раз за день Света позвонила и хорошо поставленным учительским голосом поинтересовалась:

– Ну?

– Крашусь, – вздохнула в трубку Наташа.

– А твои?

– В шахматы.

– Дурачки.

– Почему? – не поняла она.

– Потому, – отрезала подруга и засмеялась. – Проворонят тебя со своей доской – вот и дурачки.

– Перестань! – Сделала вид, что рассердилась, но на самом деле было приятно.

Можно ведь хотя бы помечтать о том, что скучная жизнь замшелой домохозяйки обрастет вдруг тайнами и интригами. Светка тогда обрадуется. Перестанет называть ее плесенью, которая может рассказать только о ценах на молоко и раскрыть содержание бестселлера «О вкусной и здоровой пище». Палку подруга, конечно, перегибала. Наташин мир вовсе не ограничивался кастрюлями и плитой. Она ходила в компании своих мужчин и в кино, и на выставки. Да и в театр с мужем выбирались раз в два месяца. Не так уж и часто, но и не редко по современным-то меркам. И новости смотрела каждый день, и блоги в Интернете почитывала, так что ограниченной ее никак нельзя было назвать. А еще прекрасно шила. Это теперь рукоделие считается какой-то глупостью и пустой тратой времени. Магазины ломятся от изобилия: выбирай – не хочу. И с таким тебе узором платья, и с сяким. А не нужно платье – так выбери кофточку, или рубашку, или тунику. В общем, никаких проблем.

Но у Наташи проблема была. Когда-то ее широкие бедра при осиной талии и узких плечах относились к достоинствам, но с годами то, от чего в былые времена молодые люди сворачивали шеи, она записала в разряд недостатков. От хорошей, спокойной, сытой жизни немного располнела. Талия по сравнению с бедрами оставалась тонкой, но низ стал откровенно тяжеловат, и фигура из разряда сногсшибательных плавно перекочевала в ряд нестандартных. А соваться в магазин со своим «верх – 46, низ – 50» казалось просто неприличным. Одно дело – брюки покупать или блузки. А платье такое где найдешь?

– Плохо ищешь! – изрекала Светка, разглядывая очередную сшитую обновку.

– А в этом разве плохо? – удивлялась Наташа. – И цвет яркий, и по фигуре.

– Хорошо. Только возни много.

– Мне нравится. Хочешь, и тебе что-нибудь сошью?

– Обойдусь, – фыркала подруга, но на каждый день рождения доставала из пакета сверток со сделанным подругой подарком и расплывалась в улыбке, не забывая, однако, пробурчать: – И зачем только силы тратить?

Сил у Наташи было много, и тратить их она любила. В квартире ни пылинки, на завтрак оладушки, запеканка и яичница, обед из четырех блюд, ужин из двух, одежда постирана и отутюжена, постельное накрахмалено, брюки отпарены.

– Тебе не скучно? – частенько допрашивали работающие подруги. А вопрос ее удивлял: «Когда скучать-то?» То окна надо помыть, то цветы пересадить, то пуговица где-то отскочит, то обои на стыке разойдутся, то лампочка перегорит.

– Вот лампочку мог бы и Володька вкрутить, – недовольно поджимала губы Светка.

– Мог бы, – соглашалась Наташа. – А зачем?

Владимиру – ведущему научному сотруднику очень важной лаборатории и по совместительству мужу – до лампочек действительно не было никакого дела. Он уже лет пятнадцать стоял на пороге великого открытия и предпочитал физическому труду духовный. Выставка – ради бога, театр – пожалуйста, а вот лампочки – как-нибудь без него. Впрочем, у нее получалось не как-нибудь, а очень даже хорошо. Все получалось, кроме одного: оторваться от мужа и сына и немного побыть просто Наташей, а не женой или мамой: хлопочущей наседкой и верной спутницей жизни. Хотя не то чтобы не получалось, как-то не возникало ни желания, ни необходимости.

Но неделю назад подруга поставила вопрос ребром, хлопнув изо всех сил маленькой ладошкой по столу:

– Идешь со мной, и точка. – Наташе стало смешно. Она представила, как маленькая Светка вот так хлопает рукой по учительскому столу в классе и грозно сдвигает брови – зрелище скорее развлекательное, чем внушающее трепет. Ученики наверняка дают Светлане Александровне повод продемонстрировать свою богатую мимику.

Но вместе с этой веселой мыслью пронеслась в голове и другая, довольно странная: она подумала, что действительно хочется сходить на эту встречу с бывшими одноклассниками. Как говорится: «На других посмотреть, ну и…»

Показывать себя не то что не умела – как-то стеснялась, да и нужным не считала. Но с той минуты, как подруга позвонила в очередной раз и практически провизжала в трубку: «Он будет», поняла, что просто обязана произвести впечатление.

«Им» был Ваня Сазонов, с которым у Наташи были вполне серьезные отношения с далеко идущими планами за два года до окончания школы и еще два года после. А потом все как-то постепенно сошло на нет. Оба остыли и устали. Надо было либо жениться, либо расходиться. Жениться обоим не хотелось: жилья нет, работать неохота, в голове ветер, – какая свадьба? В общем, поплакали, погрустили, договорились остаться друзьями и ни разу с тех пор друг другу даже не позвонили. Наташа считала, что первой звонить неприлично, не хотела навязываться. Иногда вдруг ни с того ни с сего думала, почему не звонит он, и всегда находила лестные для себя объяснения. Самым логичным казалось: «Боится оказаться не ко двору. Мужчины вообще боятся отказа». Мысль была приятной и, промелькнув, надолго исчезала: Наташа нечасто вспоминала о первой любви. Но теперь два заговорщицки оброненных подругой слова разбудили все то женское, что дремало с того момента, как Наташа сказала в ЗАГСе Геннадию уверенное «да».

И понеслось. Созванивались раз тридцать на дню.

– Может, розовое пастельное? – спрашивала, разглядывая себя в зеркало. Платье из плотного атласа надевала на прошлый Новый год. Оно действительно удалось, сидело отлично, но Светка забраковала:

– Тебе не пастельное надо, а постельное, понимаешь?

– Зачем? Я же не собираюсь с ним спать!

– Это не важно. Важно, чтобы он этого захотел.

– Зачем?

– Для самоутверждения.

Наташа представила, как Светка при этом хлопает по столу и добавляет: «И точка», и объяснение показалось вполне приемлемым.

– А-а-а, – протянула понимающе.

– Ага.

Через полчаса звонила снова:

– Зеленое шелковое?

– Ты бы еще сарафан зимой напялила. Хочешь, чтобы решили, что тебе надеть нечего? Ну кто зимой носит шелк?!

– Красиво же!

– Красиво, но холодно. И сразу понятно: раз так вырядилась – значит, чего-то хочешь. А зачем это кому-то показывать?

– Ничего я не хочу, – обижалась Наташа. – И не пойду никуда.

– Не ходи. – Светка швыряла трубку, но через час перезванивала и со значением спрашивала: – Ну?

– Синее шерстяное?

– Бедненько.

– Черное со стоечкой?

– Уныло.

– Желтое в одуванчиках?

– Ты кем хочешь быть: одуванчиком или розой?

Страницы: «« « 345678910 » ... »»