Женщина-трансформер Нестерина Елена

Но мне стало не до смеха. Глеб сказал, что теперь он все газеты читает, и областные, и московские. Специально ходит в правление и читает. Там над ним смеялись, но теперь свыклись, что чукча стал читатель.

– Ну и что там, в этих газетах? – мне стало как-то не по себе.

Глеб раскрыл другую газету. Областную. В ней, рядом со статьёй, было… фото. Фото одной дуры на фоне колокольни. Хоть головы моей человеческой не было видно, но габариты, раз в пятьдесят превосходящие размеры какой-нибудь вороны или сороки, угадывались. Соседство с колокольней давало возможность наглядно рассмотреть и определить масштабы странной птицы в сравнении.

Я прочитала статью. Там предположений никаких не делалось (что это и откуда взялось-прилетело), но настаивалось на том, что это, граждане, не фотомонтаж. И правильно делалось – потому что ничего другого и подумать было нельзя: монтаж да и только! Розыгрыш. Повеселили читателей. Уж очень настырно они уверяли публику, что не монтаж, не монтаж. Такие уверения обычно убеждают в обратном.

А вот с теми, кто пугал птичьим гриппом и заставлял к его Призраку тщательнее присматриваться и без того чутких ко всякому волшебству жителей района, нужно было разобраться. И как-то всё это дело пресечь.

Я уже давно расхотела ехать к романтической изготовительнице газетной сказки про птицу Сирин. Но теперь передумала, решив посетить газету «Восход» и двух её сотрудников.

Глеб сначала меня отговаривал. Но потом согласился – сделать это надо. И даже везти меня туда вызвался, хотя я вполне бы на автобусе докатила, чего его от работы отрывать.

Я здорово всё придумала. Для начала съездила в райцентр, купила в «Канцтоварах» красные корочки с буквами «Удостоверение», полчаса посидела за своим компьютером, вывела на принтере несколько пробных вариантов внутреннего оформления будущего документа, кое-что подправила, вывела вариант окончательный. Прилепила в нужное место свою фотографию, снова запустила этот лист в принтер – на фотографии получилась совершенно настоящая гербовая печать. Я её сама нарисовала.

Вырезала всё это дело, вклеила в корочки. Красота, а не документ получился!

И когда я наконец-то собралась посетить центр цивилизации и его главный печатный орган, подготовка была проведена по всем правилам. Звонок в редакцию. Грамотный текст по представлению. Требовательный рабочий вопрос: когда бывает в офисе журналисты такой-то и такая-то? Их ждёт встреча с важным государственным деятелем. Испуг на той стороне телефонной линии. И выдача информации. Секретарь сообщила мне всё нужное и уверила, что названных сотрудников непременно поставят в известность. И в назначенный мною день они будут сидеть по кабинетам и ждать визита.

Ух, я монстряга! Хлоп! На стол отдела пропусков твёрдая рука шлёпнула удостоверение наиглавнейшего орнитолога нашей страны, защитника птиц с неограниченными полномочиями. Да. Вот какой документ я себе выписала. В подобных делах нельзя мелочиться.

Главный защитник птиц сурово поговорил с кликушей Полуэктовым – автором статьи про будущий птичий грипп. Государственный орнитолог наплёл второму человеку в газете «Восход» такой убедительной, унизанной всевозможными терминами ахинеи, что бойкий писака, охотник за местными сенсационными материалами размяк, как армяк, сдался и только суетливо поддакивал, пытаясь вставить свои пять копеек в мой обличительно-обучающий монолог. Почему обучающий? Потому что я, как главный защитник страны от пресловутого птичьего мора, объясняла, как надо доносить информацию до населения, почему нельзя проводить никаких параллелей с фольклором и подхваливать нелепые народные суеверия, которые он, как автор, почему-то назвал тесной связью с природой.

Галактион Полуэктов принял к сведению мою прочувствованную речь и новую информацию. Я ему даже на листочке написала план его будущей статьи-опровержения. Предупредила, что непременно проконтролирую – потому что всю подготавливаемую для печати информацию о любых птицах я просматриваю. И либо даю добро, либо требую корректировки. Дело государственной важности потому что, во! Неподчинение и своеволие грозят санкциями со стороны Комитета государственной безопасности, который, в свою очередь, тесно сотрудничает со мной. Вот всё как серьёзно.

Это журналиста Полуэктова прибило окончательно.

Он поклялся, что ничего, что никогда, что он всё понял, что для визирования своих материалов о птицах (а также материалов, сделанных всеми его сотрудниками) он будет встречаться со мной. Я дала ему номер своего мобильного. Пусть звонит. Приеду.

Надеюсь, этот журналист ничего больше про меня не напишет – очень ему надо с кем-то там встречаться и получать добро (или зло) на публикацию в его же газетёнке.

Однако в конце нашего общения работник блокнота и диктофона вдруг заявил:

– С призраком гриппа всё понятно. Мифологическое сознание. А вот что делать, если люди то и дело какую-то огромную птицу видят? Это уже не шутка. Не верите? Так я вам покажу – и вы, как специалист, мне хоть что-то растолкуете. Что вот это такое?

Он вынул из стола пачку фотографий. Боже мой! Да это ж я во всей красе! И с мордой – хоть и издалека снято, а разглядеть можно! Вот в очках и кепке. А вот лохматая. Правда, снимки все не очень чёткие, можно подумать, что опять-таки монтаж…

Всю эту безумную коллекцию надо было немедленно изъять.

– Требует тщательнейшего изучения, – твёрдо, уверенно и бесстрастно заявила я. – Мне придётся забрать материалы в наш научно-исследовательский институт. Потому что пока это похоже на фотомонтаж весьма среднего качества.

– Что вы! – воскликнул владелец компромата. – Это не монтаж! У меня есть негативы! Это всё читатели присылают. А вот ещё, смотрите…

Он вытащил из конверта, откуда вслед за фотографиями действительно потянулись негативы, снимки с изображением отпечатков на снегу огромных птичьих лап. Очень хорошо мне знакомых…

– Да, негативы необходимы нам для исследования в первую очередь. Давайте. – Я быстренько схватила, что смогла. – И не волнуйтесь. Давайте с вами составим опись. Запротоколируем. И после изучения мы вам всё непременно вернём.

Собиратель компромата на небывальщину согласился.

– А цифровые снимки у вас есть? – Я плотно взяла быка за рога. – Есть файлы, диски, дискеты, прочие носители? Мне нужно всё. Необходимо провести тщательное, повторяю, самое тщательное исследование. Это госзаказ, понимаете? У нас установлено оборудование высочайшего качества. Обещаю, что после проведения исследования именно у вас будет право первой публикации! Именно ваша газета первой обнародует материалы – если, разумеется, сенсационное открытие подтвердится. Представляете, вы первым напишете об этом, вы сделаете сенсацию достоянием миллионов читателей!

Я беспринципно давила на журналистское тщеславие. Полуэктов таял.

– Я обеспечу вам публикацию с этим материалом в любом центральном издании. Ведь я все их тоже курирую. Вы можете выбирать: «Комсомолка», «Speed Info», «Известия», «Московский комсомолец»!

Глаза Галактиона Полуэктова загорелись. Вдохновившись моими словами, он отдавал и отдавал мне – плёнки, фотографии, диски. Даже вырезки из других газет. Целую розовую папочку – «уголок». Переписал из своего компьютера на диск присланные ему по электронной почте снимки. Жаль, что стереть всё это из его компьютера мне профессионализма не хватило. Я не знала, как это сделать, вот и всё. А хорошо бы…

Но и так – компрометирующих меня материалов было изъято безумное количество. Усадив Галактиона за компьютер, я принялась диктовать ему опись реквизированного имущества. Когда Г. Полуэктов закончил печатать, я вставила в его принтер лист бумаги в виде роскошного бланка с логотипом несуществующего органа государственного надзора за всеми птицами страны. Чик – и список перекочевал на бланк. В торжественной обстановке я поставила размашистую генеральскую подпись. Вручила обманутому краеведу этот бланк и от имени своей епархии ещё раз торжественно поклялась, что всё ему верну. Чего, естественно, никогда не произойдёт.

– До свидания.

Я уходила из кабинета, оставляя наивного провинциального журналиста ждать у моря погоды. В смысле обнародования результатов птичьей экспертизы – которое сделает его, первооткрывателя летучего монстра, знаменитым в журналистских кругах. Фигушки. Облезнешь, дядя.

И теперь мой путь лежал в соседний кабинет. Там шныряло между столами несколько человек. Я назвала фамилию нужной мне журналистки – той, что поведала деревенской читательской аудитории о злосчастной птице Сирин.

Девчонка оказалась очень славной, красивой, но какой-то грустной. На сестрицу Алёнушку у ручья, а ещё больше – как раз таки на эту печальную птицу Сирин она была похожа. А не я. Если, конечно, по лицу судить. Да и понятно: это не от того, что у неё что-то случилось, это она всегда такая грустная. Я уверена – скучно ей в газете «Восход» и маленьком городке без женихов и разнообразия.

С ней я не стала ломать комедию и щёлкать липовыми корочками. Просто попросила выгнать всех остальных сотрудников из кабинета вон.

Выложила перед ней газету с рассказом и спросила: видела ли девчонка эту птицу сама? С чего вдруг такой сюжет ей в голову пришёл? Она ответила, что все вдруг начали говорить про летучего мутанта, ну, она и впечатлилась. К тому же Полуэктов ещё с осени начал фотографии собирать, тряс перед носом вырезками из жёлтой московской прессы, у всех выспрашивал про необыкновенно большую птицу. Похвалилась: её рассказ единодушно назвали тогда лучшей публикацией месяца. Хвалил даже главный редактор, школьные учителя, неравнодушная городская интеллигенция в редакцию звонила. Рассказ послали в толстые столичные журналы – может, где напечатают.

Вряд ли, про себя усмехнулась я. Но девчонка мне всё больше нравилась. Бывают же такие хорошие люди! Ещё непонятно, чем именно она хорошая. А вот почувствовалось мне это – да. Я такая. Быстро у меня всё.

Я сказала ей, что на самом деле она очень хорошо пишет, что у неё настоящий талант, а потому пусть продолжает сочинять на эту тему. Сказки какие-нибудь крупномасштабные. Она застеснялась. Но я быстренько, чтобы снять неловкость, тут же полезла в свой строгий офисный портфель и вытащила пухлую папку. Отдала ей. Это было всё, что я когда-то накачала из Интернета, наксерила из книжек. Про птицедев и прочих мифических крылатых существ. Пусть изучает. Может, и правда что-то интересное создаст.

Девчонка явно обрадовалась и принялась разглядывать картинки.

– А вот вы хотели бы увидеть такое фантастическое существо по – настоящему? – спросила я у журналистки. – Я имею в виду вживую, в реальности?

Надо же – она улыбнулась, как Алёнушка, и сказала очень спокойно и честно:

– Конечно, хотела бы. И, знаете, я почему-то уверена, что обязательно увижу. Я не сумасшедшая, не подумайте. Но вот кажется – и всё. Не знаю, отчего это. Может, потому, что у нас тут, в глуши, надеяться не на что. На изменения в жизни, приключения всякие. Вот и мечтаешь – отчаянно. И то, что я в своей сказке написала, – правда. Как увижу такое чудо, так в жизни моей всё переменится. А насколько это всё реально, какова вероятность встретиться с таким существом или изменить здешнюю мою жизнь? Сами понимаете, ничтожная вероятность – и того, и другого. Так что – чего ж не верить?

Мне понравились эти слова. Я бы на её месте тоже так ответила. И я решилась.

– Скажите, а вас интересует только птица Сирин? А, например, если это будет типа как Алконост, будете смотреть? Эта птица ведь гораздо веселее. Может, от её просмотра ещё больше счастья привалит?

Блин, ну не так надо было мне говорить! Ведь я не шутила – но девчонка этого даже предположить не могла!!! Она нахмурилась и разочарованно (потому что уже увидела во мне единомышленницу и любительницу мифических полуженщин-полуптиц), проговорила:

– Ну зачем вы издеваетесь…

– Я не издеваюсь, – думая о своём, покачала головой я.

А ведь ничего подобного и не планировалось. Показываться людям было ни к чему. И тем более в сложившейся ситуации – когда про меня, ну, или почти про меня, уже в газетах пишут. Но этой девчонке я почему-то поверила. Не разболтает.

– Простите, – глядя в глаза романтической журналистке, начала я. – Это просто я так глупо схохмила. А на самом деле насчёт птицы я серьёзно. Её можно увидеть. У вас тут есть большое помещение, которое изнутри на ключ можно закрыть? Это чтобы никто не подсмотрел больше.

– Актовый зал, – тут же откликнулась девушка. – Только там холодно очень. Зимой не отапливается. Экономим.

– Пойдёт! Несите ключ.

Мы отправились в актовый зал. Девушка вела себя очень опасливо. Примерно так общаются с ненормальными. Я её понимала: наверняка это не первый её случай встречи с сумасшедшими, ведь они любят гулять по редакциям издательств, газет и журналов. И пока их опознаешь и выставишь вон…

Наконец мы пришли. И правда, колотун. Ничего, я быстро, туда и обратно.

Щёлкнул замок. Я взяла ключ и положила его себе в портфель. Девчонке стало совсем не по себе. Но так безопаснее – а то она схватит ключ, выскочит, перепуганная, позовёт людей, а я или обернуться не успею, или предстану им с голым задом. Что, конечно, совсем не опасно. Но неприятно.

– Не бойтесь, – сказала я как можно более спокойно. – Лучше скажите, вашему слову можно верить?

– М-можно, – ответила девушка, сжимая в руке мобильный телефон. Конечно, всего можно ожидать от такой, как я, странной женщины. Почти маньячки. А так журналисточка в любой момент сможет позвонить и позвать на помощь. Молодец, не растерялась.

– Хорошо. – Я обнадёживающе улыбнулась. – Тогда пообещайте, что никогда и никому про это не расскажете. Показываю только вам. Под ваше честное слово.

Трясущаяся девушка пообещала.

Я отошла подальше. И уже говорила оттуда – чтобы зрительница ничего не подумала. Например, того, что я на неё броситься хочу.

– Скажите, вы не боитесь вида голых женщин? В какой-то момент я окажусь совершенно без одежды. Не боитесь?

– Н-нет…

– Тогда смотрите.

Я сняла очки, положила их на край сцены рядом с портфелем, взобралась на шаткую трибуну и ты-дысь! – спрыгнула с неё на старые доски. Бум! Хрясь! Что-то в них даже треснуло. Но это ерунда – потому что на сцене перед взором молодой журналистки из газеты «Восход» предстала настоящая птица-женщина. Или птицедева. Так почётнее.

– Видите? Это я, – сказала я, обращаясь к остолбеневшей журналистке. – Хотите, полетаю?

Я сделала круг над рядами кресел, опустилась на спинку одного из них. Рядом с девушкой.

– Потрогайте. Я – настоящая. – Я раскрыла крыло.

Слёзы уже не стояли в глазах девчонки. Они дискретными дорожками дёрнулись вниз по её щекам. Девчонка улыбалась. Очень она красивая. Вот бы сфотографировать – именно так выглядит аллегория восхищённой радости.

– Здорово?

– Здорово!!!

– Я не знаю, почему я такая и что мне за это будет, – честно, честнее некуда, призналась я. – Но вот превращаюсь. И летаю. Да, это я у вас тут летаю. Мутант – это я. Оборотень, если вас это не пугает. И даже не знаю, что с этим делать. Чуть не убили один раз. Но что ж теперь – не летать? Ведь хочется.

– Да, вы чудо, чудо…

– Спасибо. Но уж не говорите никому… Вы ведь обещали. Шантажировать вас вашими же словами я не могу – что после того, как вы увидели сверхптицу, вам будет счастье. А если разболтаете, то не будет… Это низко. Поэтому просто не говорите, хорошо?

Девчонка замотала головой.

– Я и сама это понимаю! И никому не скажу!

– Ну и хорошо. – Я положила крыло ей на плечо. – Тогда так: я как-нибудь вам позвоню и проконтролирую, как там ваше счастье. Вступило в действие или нет. Договорились?

– Да!

– А теперь смертельный номер. Обратное превращение. Сейчас я и обнажусь. Но ненадолго, я быстро одеваюсь. Приготовились. И…

Я подлетела к своим тряпкам, оставшимся на ярко освещённой сцене, сложила крылышки, треснулась об сцену от всей души, сверкнула голой задницей. И начала натягивать трусы и колготки.

… – Счастливо вам! И всего, всего хорошего! – Мы прощались на крыльце. – Пишите книжку. Но сначала лучше – большую статью в вашу газету. Убедите всех читателей художественными методами, что у вас тут просто такие дивные края, и поэтому из-за осенней красоты природы и отлёта птиц у русского народа и родились легенды, подобные этой – про птицу с человеческим лицом. И что поэтому зимой всё это тоже продолжает мерещиться поэтической славянской душе.

– Конечно, конечно! – в восхищении, граничащем с прострацией, соглашалась со мной девчонка. – Какая же вы умная, как здорово всё придумали!

Ну так а кем я работала-то? Чем занималась? Впариванием всякой байды в мозги населению. Так что чего ж тут умного. А сейчас хочешь не хочешь, а что-нибудь придумаешь. Чтобы хоть как-то себя обезопасить.

Я весело улыбнулась талантливой девчонке, зашагала в сторону Глебовой машины. И махала рукой, махала.

Но мне было невесело. Дела обстояли паршиво. Целый портфель фактов, подтверждающих моё существование, не давал покоя.

Как вот мне быть – летать или не летать? В смысле здесь.

Глеб тоже не знал ответа на этот вопрос. А пока вывозил меня в лес и только там выпускал в небо.

Восьмое марта как началось в Ключах двадцать третьего февраля, так и закончилось одиннадцатого. Марта в смысле. Закончилось вместе с самогонкой. Даже на Новый год так не пили, а тут вдруг как лихоманка какая-то напала. Видимо, совсем за зиму народ заскучал. Бросили учиться студенты, чкались по деревне вместе с теми, кто попадался под руку, мрачно пили механизаторы, которым всё равно больше делать было нечего. Пил Лёха, которого Нинка била за это и закрывала в бане. Пил дядя Коля-ветеринар. Только доярки как-то держались. Да мы с Глебом. Потому что пропадали на конюшне – а там пьяных не любят. Он учил меня ухаживать за лошадьми, этими красивыми пугливыми животными, седлать-рассёдлывать, запрягать-распрягать. Мы с ним катались верхом. Да уж, это оказалось труднее, чем я думала. Хорошо, что Бекеша, на котором я училась ездить, был умным и добрым коняшкой. Меня, всю такую неуверенную в себе, слушался. Глеба слушались и все остальные, даже здоровенные свежекупленные заводчиками молодые кони будённовской породы, на которых все смотрели, а ездить не решались. А я же не знала, что можно в общении с лошадьми, что нет, и потому проявляла нерешительность. Молодые будённовцы или какой-нибудь вредный ахалтекинец Архар меня уже точно скинул бы и затоптал, когда я по леваде круги нарезала, стараясь достичь взаимопонимания. Все лошади были уже давно в этом бизнесе, а потому понимали гораздо лучше меня разные нюансы, так что выделываться и орать на них я считала неприемлемым. Благородный, хоть и беспородный Бек это учитывал – за что я была ему морковно-сахарно благодарна. И галоп – эта славная быстрая скачка, похожая на полёт, – у него был замечательным, ровным и быстрым. Я понимала людей, любящих конный спорт – ведь, мчась на лошади, они создавали себе иллюзию того, что они летят. Давно начали создавать – ещё с древних-предревних времён, когда коней приручили.

Глеб прекрасно ездил – его в кино можно было показывать, такой смелый красавец. И учил меня хорошо, так что скоро я стала уверенным пользователем и каталась не только на Бекеше.

А я заставляла Глеба делать упражнения, выправляющие дефекты речи. Звук «г» мы наладили в момент. Это ерунда оказалось – говори себе везде «к» вместо «г», а там привыкнешь. Глеб привык. И говорил. А вот с «з» и «с» получалось хуже. Радовало одно – Глеб старался. Растягивал губы, смыкал зубы, прятал за них язык. По сто, по тысяче раз повторял «Сармизегетуза, старый сказочник в рейтузах», «Солнце садится за старую заводь»… Всё у него получится, я уверена.

Как мы жили? Да замечательно. Быт без удобств – это, конечно, не для слабонервных. Это рай даже не в шалаше, зимой в шалашах не живут. Ха, а я и не знала, что так, оказывается, неприхотлива. Но, выходит, правда, – человеку, когда у него счастье, надо очень мало. У меня, например, даже холодильника не было. Да и остальное всё такое, что мама не горюй. В помещении холод к утру, вода в вёдрах у двери замерзает – печка тепло плохо держит. Электрическая плитка в одну блин-конфорку, еда самая простая, баня раз в неделю, а остальное мытьё сколько угодно, но в тазу. И ничего, всё равно хорошо. Даже в конкретный мороз мы катались на санках, наморозили ледянок и шуровали на них с горы. А когда ненадолго наступила оттепель, через пару дней, правда, сменившаяся недетским морозом, я летала беззагонно, дорвалась, что называется – ведь в мороз у меня дыхание в воздухе перехватывало, ничего приятного.

Глеб много работал, а я жила активной домохозяйкой – бесподобное удовольствие! Меня даже дрова и тазы эти не бесили, и что дома можно ходить не в пеньюаре каком-нибудь, а только в двух свитерах и валенках (по полу свистало) – сущая фигня. И как люди в благоустроенных квартирах ругаются на бытовой почве? А мы в каморке папы Карло веселились. Наверное, у нас с Глебом просто неконфликтные характеры оказались. Хотя я про себя бы так не сказала. Повоевать с кем-нибудь я никогда раньше не упускала случая. Мне казалось, что в бою я смогу всё отстоять. Что, кстати, и правильно. Но чего воевать с человеком, которого любишь и который нравится во всём? Мы и не воевали – может, потому, что пыл растрачивался в тяжёлой борьбе с трудностями: то холод, то дрова, то насос на ферме от мороза лопнул, то бык вырвался на улицу и обезумел, то ещё что-нибудь.

Всё это было как само собой. Потому что существовало главное – радость сердца. Я чувствовала, что Глеб любит меня – эх, да разве что-то может с этим сравниться?!

Наверное, самое важное – это не начало любовных отношений, а их продолжение. Может, конечно, все это и так давно знают, а я вот только постепенно поняла. Совместная жизнь – вот что самое интересное и приятное. А даже не свидания-кафе-букеты – у нас их как-то и не было. И уж конечно, наша трудная жизнь не казалась ни мне, ни Глебу (который, если по-честному, другой-то жизни и не знал) серой унылой тоской, которой пугают молодых супругов. А наоборот, это всё называлось – радость.

Наверное, это не всегда правда: как только начинается всё хорошо, так сразу банально и неинтересно. Нам было интересно. И что поделаешь, если мы стали с Глебом как родные. И не то что друг другу не надоедали – попробуй мне Глеб надоешь, если он такой разнообразный. Да и я, наверное, тоже – ну прямо как в сказке той журналистки, копила-копила всю жизнь всякие приколы, знания и умения – вот они и приглянулись. Глебу.

Иногда он, конечно, пугал – я не понимала, зачем Глеб вдруг хватал меня и, как-то так слишком крепко сжимая, шептал, обращаясь фактически к самому себе: «Моё, моё!» Наверное, он не до конца ещё верил, что я у него есть и всё по – настоящему. Или… Или не знаю. А иногда, наоборот, когда мне очень хотелось внимания и общения, вдруг отскакивал – и молча наблюдал за мной издали. На кого-то другого за такое я наверняка бы обиделась. А на Глеба нет. Ведь так он, наверное, следил, как это самое «моё» себя ведёт. И наверное, любовался. Как и я им. Так что пусть. Мне было приятно и то и другое.

Ещё мы ходили в гости и даже ездили в село на дискотеку. И даже в областной город, где я ни разу не была, – отмечать мой день рождения. Нашли по Интернету местную ресторацию, которая нам больше всего приглянулась. Надо же – столик пришлось предварительно заказывать. Рейтинговое место. Ну мы из своей деревни позвонили, заказали. Нас в честь дня рождения оподарочили скидкой, букетом и вокальным номером со сцены. Нам понравилось всё – и заведение, и букет, и еда. Мы благодарно всё сожрали и выпили, люди мы с Глебом не капризные.

К гостинице добрались к середине ночи. На выходе из ресторана нам навязывали салюты, которые, видимо, не распродались с Нового года. Бабахните, типа того, в честь праздничка, красота ведь! Но я, хмельная, весёлая, но уверенная в том, что делаю, категорически отказалась – мало ли кому мы хвост подпалим своим салютом. Вдруг кто над нами сейчас пролетает в ночном небе? Я же защитник всех воздухоплавающих. Где-то там моё удостоверение?.. Ребята удивились, но спорить не стали – мало ли какие заскоки у именинницы.

Глеб показал мне самолёт, который был установлен в одном из парков – истребитель «Су-27», на который он в детстве мечтал забраться. Они приезжали с мальчишками специально и карабкались – казалось, что вот чуть-чуть пролезть по гладкой поверхности опоры, схватиться руками за крыло, и можно усесться на кабину! А то и внутрь её забраться! Пока же ни то, ни другое никому не удавалось.

– Ну так какие проблемы – а мы заберёмся! – уверенно заявила я, оглядывая пустой тёмный парк, в который мы влезли через дырку в старинной решётке. – Я тебя подсажу. Давай, лезь.

И Глеб полез. А я в это время быстро превратилась в мутанта – грозу области, подлетела к Глебу и, когда он долез до того самого места, где уже невозможно было ни перехватиться, ни удержаться за что-то, а только и остаётся, что вниз соскальзывать, я изо всех сил вцепилась в него и дёрнула вверх. Есть! Глебу этого оказалось достаточно – эти самые полметра, которые не давались никому, он преодолел с моей волшебной помощью. И теперь сидел поверх кабины. Счастливый.

– Не слезай, я тебя сфотографирую! – крикнула я.

Глеб передал мне фотоаппарат, что висел у него на шее. И я принялась летать вокруг, делая снимки. Ногами особо не поснимаешь, но я старалась. Глеб посмотрел, чего я там нащёлкала, сказал, что очень даже хорошо. Ребятам покажет. Обзавидуются.

Так что от меня могло быть очень много пользы народному хозяйству. Та же аэрофотосъёмка.

Да, и в райцентр мы ездили – статью визировать! Смелый Галактион Полуэктов написал какой-то бред про аномальную зону. Которая, оказывается, именно в их районе и находится. Поэтому – то и мелькают всякие монстры по округе. А теперь вот даже инопланетян видели. Которые, конечно же, никакие не инопланетяне. Но всё равно – в природе чтой-то есть…

На мысль о том, что происходит что-то странное, он набрёл через несколько дней после моего визита – так он мне сообщил, когда я к нему на встречу прикатила. Мы специально выбрали место свидания – местное кафе «Уголёк». И теперь сидели там, как два шпиона. А Глеб за нами с соседнего столика посматривал и прикалывался.

Все файлы, связанные с наличием летучего мутанта, из компьютера Полуэктова исчезли!!! Были-были, и раз – исчезли! Ну разве не влияние это всяческих аномалий?

Я подтвердила – влияние, безусловно. И подумала: молодец, моя подруга! Ведь это она, эта самая Алёнушка, увидевшая моё превращение, поработала! Мы с ней договорились, что она проберётся к рабочему месту активиста и компьютер почистит. Вот спасибо!

– И что – всё пропало? – с сочувствием поинтересовалась я.

– Да… Не поверите – всё… – бедный, он так жалобно вздохнул.

Ну вот что делать? С одной стороны, человек пишет практически правду. Ведь я есть. Я летаю тут. Пугаю народ, хоть и выбираю безлюдные места. Но с другой стороны, ведь быть меня не может! Так что не надо мою деятельность афишировать.

Задаю ставший уже традиционным здесь вопрос:

– А вы сами-то этого мутанта видели?

– Очень издалека, – тут же охотно сообщил мне Галактион.

Э, нет – это совершенно не значит, что я ему тоже покажусь! Да ни за что, да никогда. Да.

– Вы знаете, предварительный результат, который мы получили после изучения материалов, такой: все эти явления возникли вследствие различных визуальных эффектов, образованных облачностью, осадками и их взаимодействием, – уверенно заявила я.

– Ну… – разумеется, не поверил журналист.

– А вы вспомните, не казались ли вам в этом году нереально крупными звёзды – летом, в августе, например? – глянув на Глеба, вдруг вспомнила я. Потому что больше придумать ничего не могла. И тут вдруг в памяти всплыл рассказ Глеба – знатока народных примет. – Помните, никогда такого не было: огромные звёзды, и падали так медленно! Все ещё удивлялись. Даже в газете об этом писали. Кажется. Да, люди всё удивлялись – и чего такие большие звёзды, неужели они к нам ближе стали, да? Помните?

Так врала я, хотя никаких местных звёзд не видела. Правда, в Москве они были те же самые, но внимания на них я в августе не обращала. Это точно.

И моя танковая атака удалась.

– Ну, что-то такое да… – неуверенно начал Полуэктов. Но затем уже более решительно продолжил: – И ведь писали про звёзды.

– Вот! – бесстыдным образом запутывая его, врала я. – Это результат того же самого явления, что и огромный мутант, который якобы всем видится! Над вашей областью образовалась некая газово-водяная сфера, то есть таким образом ведут себя поднявшиеся в воздух газы и испарения, что создают нечто вроде линзы! Поэтому всё видится укрупнённым. И звёзды, и любые другие предметы. На самолёты ведь мы не обращаем внимания, маленький он там летит в небе или большой. Всё ведь зависит от высоты, на которой он идёт. Очень маленьким нам он видится – значит, высоко идёт. Побольше – значит, ниже. Правильно же?

– Да.

– И с птицами то же самое! Как только птица попадает в искривлённую газово-воздушной линзой зону – она дико увеличивается в размерах! Вернее, это нам с земли так кажется. Мы же смотрим на неё сквозь возникшую увеличивающую линзу. Поэтому её и сфотографировать можно. Мы же её на самом деле видим.

Надеюсь, врала я убедительно. Потому что журналист растерялся. И расстроился. Ведь рушилась мечта. Небо увеличивало птиц – и всего-то навсего… Мутанта никакого нет. Зря его фотографировали…

– Экологи и защитники природы уже активно взялись за решение этой проблемы, – продолжала я, не давая Г. Полуэктову опомниться. – Кстати, на качестве воздуха, которым мы дышим, это совершенно не отражается. Регулярно проводятся тщательные замеры. Контроль ведётся на высочайшем уровне. Мне, как председателю комиссии, ежедневно предоставляются отчёты. Так что у вас теперь работы прибавится. Вы меня понимаете?

– Да. Не совсем…

– Вы, как талантливый журналист, как хорошо информированный специалист, должны положить конец разгулу мракобесия. Напишите статью о том, что я вам сейчас рассказала. Это предварительные результаты, но совершенно достоверные. А потому вы смело можете их обнародовать. Расскажите читателям о том, как зрительно увеличиваются птицы, попадая в зону преломления лучей и водяного пара, развейте миф об этом самом мутанте. Ведь ваше издание – не жёлтая пресса, распространяющая всякие нелепые слухи на потребу толпы.

– Нет, нет, не жёлтая!

– Поэтому – старайтесь! И успехов вам. Вы делаете большое благородное дело. – Я поднялась из-за стола. – Пишите и публикуйте статью. А я обещаю, что её перепечатает с вашего разрешения одно из центральных изданий.

Вот.

Покидая райцентр, мы с Глебом обсуждали итоги нашей акции.

– Конечно, любой физик тут же развенчает мой бред, но что делать? – Я стыдливо чесала голову.

– Зато, может, отстанут, – предположил Глеб. – Интерес пройдёт – и всё.

– Может.

Ой! «Интерес» он произнёс правильно – «с» за зубами! А вот с «всё» похуже. Там, наверное, гласная вслед за «с» потому что. Молодец всё равно!

А всё-таки я – птица счастья. Кто меня увидит – тому счастье, правда! У девчонки-то нашей начались-таки хорошие изменения в жизни. И хоть статью она так никакую развёрнутую не написала (над романом, сказала, работает), начались, начались эти самые изменения к лучшему! Я ведь рекомендовала её у нас в конторе. Она долго колбасилась с резюме, посылала в Москву пробные работы, изучала всякие материалы, чтобы перепрофилироваться хоть как-то, осмыслить и показать себя с лучшей стороны. И вот теперь – её берут! У нас умненьких ценят. Она отправляется в Москву, будет жить у своей тётки. Есть! Это прорыв! Пусть работает – рука моя, значит, лёгкая. И лёгкие крылья!

Она и сама не могла поверить – но мы с Глебом её застали за собиранием вещичек. Так что процесс пошёл, верит девчонка или не верит. Сияющая Алёнушка кидалась мне на шею, мать её пыталась насовать нам всяких подарков, мы наелись-напились у них в гостях и рванули домой.

– Пиши мне мейлы, стучи в аську! Звони! – из машины кричала я.

Приятно, когда у кого-то жизнь налаживается. Уж не знаю, что принесёт бывшей журналисточке Москва, но вернуться домой она всегда успеет.

Морозы ослабли только в самом конце марта. А иногда днём плюсовая температура была. И солнечно, ярко, звонко! Наконец-то – я без неба истосковалась за время морозов. Крылья чесались (или это я не мылась давно, или соломы за шиворот натрусила)

Весна, весна чувствовалась. Проталины появились на припёке – чёрные, жирные. К нам тут же откуда-то принесло миллион грачей. Прибыли они явно рановато, но раз уж прилетели, размещать их пришлось здесь, у фермы. Тут было где им поковыряться. Ну, они времени и не теряли, горяченького им целыми лопатами из-под коров и Бека выкидывали.

Грачи орали, рылись длинными носами в навозе, а однажды сопровождали меня всей толпой, когда я в воздух поднялась. Держались рядом, предводителя слушались, под крылья мне не лезли и обзор не загораживали. Смышлёные ребята.

А тут вдруг Глеб уезжать собрался. На неделю, куда-то под Ростов. Там устраивали соревнования по выездке. Жокей, который держал лошадь там, где Глеб работал, попросил его помочь на соревнованиях. Чилим – молодой жеребец – Глеба хорошо принимал и слушался. И конюх он был отличный. Так что прикатила я с Глебом и дядей Колей на конюшню в санях, а обратно, собрав барахло в сумку, собралась лететь одна. Так приятно было подставить крылья настоящему весеннему солнышку среди небесного простора! К тому же у меня с собой был плеер с огромной партией накачанной ещё в Москве музыки. Так что я уже себе придумала – полечу домой с музыкальным сопровождением.

Глеб просил быть осторожной. Просил без него не летать. Раньше времени не закрывать печную заслонку – чтобы не угореть. А ещё лучше – уйти жить к его бабке. И звонить.

Звонить буду. К бабке – может быть, наведаюсь. С печкой постараюсь. А летать…

– Ну Глеб…

Это я не канючила и не придуривалась. Не хотелось ему врать, что летать не буду. И летать хотелось. Проблему надо было как-то решать. Договариваться как-то.

Терпеть не могу, когда люди устраивают себе домашние игрища: например, она в роли мамочки, а он, соответственно, беспомощного сыночка. Или, ещё хуже, наоборот: молодой парень – эдакий сюсюкающий папусик, а его взрослая женщина – дочка, азартно гундосящая и надувающая губки. У нас было как-то всё по-нормальному. Неужели это объясняется наличием у Глеба каких-то суперправильных мозгов, которые всё это устаканивали?

– Ну не летай. Пожалуйста. Постарайся.

Ведь он будет волноваться. И я постараюсь, правда. До дома быстренько домчу, чтобы долго в одиночестве по дороге не тащиться. Да и всё.

Мы уже расставались с Глебом один раз надолго, когда я в Москве обрубала концы. И теперь вот опять. Ужасно не хотелось. Хорошо бы отправиться с ним – но было негде. Они ехали в специальной машине с прицепным фургоном. Глеб собирался вести машину в очередь с Мишей-жокеем. И там было только два места. Третий человек никак не уместится. А Чилим, кстати, в своём тёплом роскошном фургоне для перевозки лошадей ехал как кум королю. В общем, прелесть, а не фургон. Но человека туда тоже сажать нельзя – лошадь пугается. Чего нервировать будущего чемпиона?

Одним словом – оставалось ждать. Неделю.

Дядя Коля на Бекеше уже укатил, давно пропали из виду его сани. Глеб и Миша носились туда-сюда со своим имуществом.

Я стояла на улице. Солнце жарило во все лопатки, сосульки истончались просто на глазах. Дон-дон-дон – падала с них вода. Дон-дон-доны в ледяные поддоны. Дон – это там, где Ростов. Понятное дело…

На голом кусте сирени яростно чирикали многочисленные воробьи. Казалось, что куст покрылся серо-бурыми листьями, которые дрожали на ветру – а это просто воробьи возбуждённо подпрыгивали. Не сиделось им на месте.

А на соседнем кусте в тонких ветвях судорожно бился кошак – в бессильном желании напасть на столь огромное количество пернатой дичи. Да, в бессильном: ведь он наверняка по опыту знал, что поймать из всей этой голосящей массы он сможет лишь одного – остальные бездарно разлетятся. И ищи их потом, свищи. Вот и бесился кот, стоя на тонких веточках.

Да, удача, она такая – бесись не бесись, а достанется максимум что-то одно. И начинай сначала…

Впрочем, я подошла на пару шагов поближе и поняла, что опять зрение подвело, опять я приняла одно за другое: внутри куста дёргался не кот, а шуршащий мешок-маечка. Который летел-летел с какой-то помойки, за ветку зацепился. И теперь просто трепыхался на ветру, который надувал его, делал объёмным, точно упитанный котейка. Вот тебе и дичь. Вот тебе и удача.

Я усмехнулась.

Появился Глеб.

– Ну всё. Поехали мы.

Русские народные женщины обычно с воем бросаются на шею отъезжающим мужьям. Бросилась и я. Только вой сократила. Просто потому что не умею. А так он был понятен – я тоже не представляла, как тут без Глеба буду. Страшно стало. Правда – кто долго был одинок, знает это. А что же я стану делать, когда Глеб в армию уйдёт?

Глебу было очень тяжело, я чувствовала это. Да – я никого вообще – то не чувствовала, только пыталась догадываться о том, в каком человек состоянии, а его почему-то очень. И не придумывала я это себе, нет. Так мы, наверное, совпали.

Но выдержка Глеба – это что-то восхитительное. Он ещё и меня успокаивал.

– Глеб, ты поосторожнее!

– Это ты поосторожнее. Вернусь – будем летать.

– Хорошо. Честно. Я сейчас улечу домой. И всё.

– Мне Миша кучу денег заплатит – поедем на море.

– На море, на море…

– Проверим, как ты руководишь бурями.

– Проверим, Глеб, проверим.

Ведь мы правда собирались перед армией поехать на море. И правда проверить – может, я птица Стратим. Выйти на корабле в открытое море, сигануть с палубы в небо и устроить проверку. Да, или с берега стартануть. А после ещё куда-нибудь податься. Ведь перед нами был весь мир, а кочевать так здорово. Выкупим Бека, возьмём себе ещё одну лошадь, фургон для них такой же, как у Миши, – и поехали! Будет всё так, будет, я уверена!

А сейчас…

– Ты мой очень любимый человек! И хорошо, что ты птица. Здорово, что ты у меня есть! Ты – чудесная.

«Чудесная». Чёткое чистое «с». Ну о чём я думаю… Глеб ты мой любименький.

Машина развернулась, вильнув фургоном. Глеб высунулся из окошка и долго махал. Пока не скрылся за кустистой обсадкой.

Мне было стыдно плакать при Глебе, а теперь я брела по дороге к ферме и рыдала. Очки запотели, лицо щипало – я отвыкла плакать. Это раньше слёзы струились себе и струились – по любому поводу. А может, тогда, когда я часто плакала, они были жидкими. Но теперь, когда не плачу совсем, стали концентрированными и ультрасолёными? Вот и щипит…

Только бы всё с Глебом было хорошо, только бы ничего не случилось! Он умный, он не пропадёт, я знаю. Да и я не пропаду – чего мне тут. Телефон у меня что надо, пойду в Ключи, выйду в Интернет. Посмотрю, что в мире творится, письма девчонкам отправлю. А сейчас полетаем. Раз я собралась до дома совершить авиаперелёт. Свернула на поляну, где до этого работали лесозаготовители, и начала предполётную подготовку: в скоростном режиме разделась (а ведь пошло мне раздевание на морозе впрок – так закалилась, что за всю зиму ни разу не простудилась), затолкала имущество в сумку, взяла в зубы свой маленький старенький МР3-плеер, воткнула в уши наушники, тресь об утоптанный снег – взлетела, оптику на носу о берёзу поправила, сумку в лапы и вперёд.

Свежий, наполненный вкусом тающего снега ветер сдул на фиг все слёзы. В моих ушах играла увертюра из «Тангейзера» – и пусть эту горделиво-магическую музыку слышала только я, весь мир, мне казалось, проникся светлым величием. Я смотрела прямо на солнце и летела к нему – и пусть оно слепило, пусть, кроме него, я ничего не видела. Чего смотреть? Я и так знала, куда мне надо. А солнце – веселило, жгло, наполняло жизнью. Скоро оно растопит весь снег – и белый, и серый, и перемешанный с нашей жизнедеятельностью. Полезут из земли растения. Жить, жить мы будем! Я – оборотень, житель двух миров, Глеб – человек мой любимый, все остальные ребята и зверята, ёлки и палки – всем, всем нам тут места хватит!

Кто придумал жизнь – самый лучший волшебник на свете! Хотя… у него, наверное, не было других вариантов.

Как, как я могла так преступно расслабиться? Я немного сбилась с курса, это правда. Но летать под музыку оказалось просто восхитительно. Вагнер, я думаю, тоже умел летать, раз создавал такие дивные произведения, понимал, что такое бескрайность, что в небе нет бугров, дорожных поворотов и кочек. А потому и музыка его лилась, ширилась, без устали наполняя собою простор. Я летела, всем существом чувствуя эту музыку. То поднималась ввысь в лучах солнца, то сбрасывала скорость и резко снижалась. Восторг мог длиться бесконечно – дивно, дивно летать с музыкой в ушах! Но пора было домой – солнце начало садиться. Я посмотрела вниз, сообразила, что мимо фермы промахнулась, сделала крюк, повернула. Перед глазами шли красные круги – это от солнца, пройдёт.

Но пока не прошло совсем, я хлопала глазами и жмурилась, как мышь-слепыш. И потому не заметила, как всё это время… меня преследовали!

Ведь только я стала опускаться к своей расчищенной Глебом взлётно-посадочной площадке, только хотела удариться о землю, крылышки сложила, как меня бац! – и схватили какие-то многочисленные руки! Да ещё и тряпку накинули на белый свет. В смысле, наоборот, на меня её накинули, и стало темно.

Боже мой! Это не кино – всё происходило на самом деле! Под тряпкой я тут же стала нещадно биться, сумка ухнулась куда-то вниз, по крайней мере я барахталась уже без неё. Наушники ещё мешались, обматываясь вокруг меня, оп, кажется, от плеера что-то оторвалось. И вообще куда-то он ускользнул. Жалко…

Очки! Самое обидное, в пылу битвы тут же куда-то улетели очки! Не удержались на детских усиленных дужках. Это было плохо. Я принялась шарить лицом и ногами, разыскивая самую главную часть своей экипировки. Куда я без них? Как выбираться буду?

А выбираться нужно было обязательно.

Но тем временем меня всё волокли и волокли под тряпкой. Долго. Далеко, значит.

Куда – к машине. Засовывать начали. Я сопротивлялась. Но молча. Потому что меня всё равно в природе нет. Козлы, вы никого на самом деле не поймали! Меня нельзя ловить, у меня Глеб! Он волноваться будет. Блин…

– Крылья не помни!

– Да я стараюсь. Но рвётся, зараза. Когти такие…

– Не задохнётся?

– Не должна.

Мы поехали. Меня держали четыре руки. Ещё какие-то руки завели мотор и направили машину куда-то. Я продолжала рваться и царапаться – а коготки-то у меня как у тигра, ну, как у грифона точно! Но что они, эти коготки… Я даже брезент, меня пленивший, не могла ими разорвать, как ни старалась. К тому же меня конкретно стиснули с двух сторон.

Свет я увидела… в местном отделении милиции. По декорациям догадалась. Вот это новости. Меня задержали, что ли? Но за что? Тем более буду молчать.

Трое мужиков усадили меня на стол и стали бродить вокруг. Конечно, тут же начали хвататься за все выступающие части тела, и как я крылья ни сжимала, они растопырили их в разные стороны. И диву давались.

– Да это что ж такое?

– Да как же это могло получиться?

– И с кем же это бабу скрестили?

– Ну надо же!

– Да быть не может…

– А мы всё – кондор, кондор! А это вон какой кондор…