Женщина-трансформер Нестерина Елена

И это ещё самые мягкие из выражений их удивления. Того, кто особенно рьяно дёргал меня за перья и хватал за лицо, я изловчилась и укусила. Остальные заржали, мужичила сжал прокушенное до крови ухо. Я оскалилась и зарычала.

Да. Буду играть неведому зверушку.

Трое похитителей сразу заговорили о том, как меня лучше использовать. И не переставали удивляться – да откуда же я взялось? И не опасно ли моё общество – может, я житель радиоактивной зоны? И излучение от меня немеряное идёт…

Я слушала их и делала глупое отсутствующее лицо. Пусть считают, что я их не понимаю – так они могут расслабиться, и мне удастся что-нибудь узнать об их планах.

Вспыхивал слепящим шариком фотоаппарат. Фотографируют. Я закрывала лицо крыльями и строила самые что ни на есть нечеловеческие рожи.

Серьёзного страха у меня не было. Оставалась злая уверенность – смотаюсь непременно. И как можно быстрее. И азарт – тоже мне, нашли Ихтиандра! Использовать они меня собираются – ха! А что, кстати, Ихтиандр мне брат. Его тоже планировали сделать орудием труда, жемчужины со дна таскать. А я что, они надеются, шишки с ёлок буду рвать? Хрен им в сумку. Нам бы с Ихтиандром неплохо подружиться – я летаю, он плавает, отличная команда монстров. Вместе бы и боролись за свои права.

Это всегда так – как какая опасность, так меня остроумие разбирает. А думать что делать, кто будет за тебя, подружка Ихтиандра? Александр Пушкин? Или Александр Беляев? Много он счастья Ихтиандру сочинил… Так что некому. Думай сама.

Мужики принялись ругаться, уверяя, что каждый из них первым поверил в моё существование и не оставлял попыток меня поймать. И что наверняка пацан тогда, осенью, набрехал им – ведь в птицу они попали, она должна была упасть в том районе. А он заладил: не видел, не видел…

Я насторожилась – они о Глебе говорят! И это, сомнений нет, те стрелки недорезанные! Вот пидорасы. Ну всё, я вам устрою…

Один из них – кажется, штаны на нём были милицейские, сослепу я особо не разгляжу, – зазвенел ключами и двинулся куда-то. Меня как орла, с которым на пляже фотографируются, схватили за ноги и отнесли в угол. Посадили на табуретку. Защёлкали замки – решётчатой двери, потом обыкновенной. И всё стихло. Правда, свет не выключили. Это камера? Может быть. Во всяком случае, окна здесь нет. Карцер, может. Бывают в отделении милиции карцеры?

И что, мне тут теперь сидеть? Сколько? Что они задумали?..

Ну как же я так вляпалась? Умница, в жопе пуговица, всё ездила, беззащитных журналистов запугивала – а упустила опасность совсем с другой стороны!

Я спрыгнула с табуретки и прошлась по комнатке. Сощурилась – сплошные стены. И дверь. Больше ничего. Надо бы пошарить по стенам – может, удастся что-нибудь найти, что поможет побегу. Но для этого нужно принимать человеческий облик – чем шарить-то?

Не буду принимать. Они оставили включённым свет – и уж вовсе не для того, чтобы мне тут было комфортно и нестрашно. Наверняка следят за тем, что я буду делать. Не покажу ничего. Пошли вы раком вдоль барака.

Я была зла на саму себя, бестолковщину. Я ругала себя последними словами. Это ж надо, нет, это ж надо!!! Сиди вот теперь на табуретке, цыплёнок жареный. Что – поймали, арестовали?..

Было прохладно. Но в голом виде, если бы я вздумала человеком обернуться, оказалось бы ещё хуже. А так я сжала крылья и нахохлилась. Вроде ничего.

Почему так случилось? Похищение это дебильное. Детективный триллер просто. Бандиты монстра поймали!

Традиционно в таких случаях человек думает на две темы: на латинскую – кому выгодно? И русскую – кто виноват? Вопрос о том, что делать, откладывается обычно на потом. Кому выгодно – это я постараюсь прояснить в процессе общения с похитителями. А вот кто виноват… Да сама же я и виновата, блин горелый! Грехи мои тяжкие – вот в чём дело. Человек всегда сам виноват в своих проблемах. И я в своих… Интересно, если я сейчас, пока тут сижу, вспомню все свои грехи и в них покаюсь – поможет? Вот если честно? Простит меня Бог? Или нужно, чтобы простили меня ещё и обиженные мною. А?

А вот если честно, если совсем честно – то получения прощения грехов мало. Важно только их ИСКУПЛЕНИЕ – то есть возможность исправить сделанные гадости. Да. Только это может помочь кающемуся человеку.

Так, срочно вспоминаю свои плохие дела. Хотя бы последнего времени. Антуан не в счёт – это не зло, это обмен подарками. Империя наносит ответный удар.

Не помню… Журналист Полуэктов? Но я просто его тематически переориентировала. Покаялась бы, но вины не вижу.

Ах я, умница, душа крылатая, безгрешная…

Вот оно что… В первую очередь человек, наверное, должен исправить плохие поступки по отношению к самому себе! Да. А я всё над собой подсмеиваюсь. Ничего смешного. Не любила я себя, а потому не делала ничего полезного. Только гнобила. Неправильное поведение уводит ход жизни не в нужную сторону. В плохую, в неправильную же. Вот и получается у человека, который своим поведением себе вредит, корявая неудавшаяся жизнь.

Но до этого момента жизнь моя была наисчастливейшей! Нынешняя моя жизнь. Так что же – на шкуре моей зебры снова наступила чёрная полоска? Так быстро?

Надо попытаться вспомнить всё – с того момента, когда жизнь моя пошла кое-как. В смысле давно. Где я себя вела неправильно? Какую сделала гадость? Или в какой момент могла поступить так, как надо, сделать для себя хорошее – и не сделала? Что ж, буду вспоминать. Это, видимо, единственный путь в нашем мире, где практически всё определяет поступок.

Но подумать на эту величественно-покаянную тему мне не дали. Сколько прошло времени, не знаю, но двое из похитивших меня мужиков вновь появились в камере. Снова подскочили и принялись меня рассматривать.

Я сделала отсутствующее лицо с элементами лёгкого безумия.

Один принялся трясти меня:

– Ты слышишь, что я говорю? Эй! Ты мою речь понимаешь?

Я продолжала косить под дурочку.

– Да как она тебе речь-то будет понимать?

– А чего – уши-то вон у неё есть…

– А мозги? Неизвестно. Вот то-то и оно…

Это у тебя мозгов нет, удав трофейный…

– Не, ну а прикольно это чудо-юдо в цирке показывать. Гы-гы-гы!

В цирке, говоришь? Шоу с обезьянками? Женщина-змея, женщина-птица. А что, это мысль…

Мысль осталась без развития.

К нам вошёл третий.

– Ну что, всё равно сказал, берёт! – сообщил он. Я так поняла по звуку, мобильный телефон он захлопнул. Разговаривал с кем-то.

– Поехали тогда.

На меня нацепили сначала колючий мешок, а затем чем-то ещё обернули, наверное, всё тем же брезентом. Потащили. Ага, в машину…

И мы поехали, и мы поехали-поехали. Они всё волновались и ругались – сколько попросить. Счёт шёл на десятки, а затем и на сотни тысяч долларов. Тоже мне, бизнесмены. Дырку вам от бублика, а не Шарапова. Убегу. Вы не знаете – и не узнаете – моих способностей!

Это даже хорошо, что Глеб уехал – они его не тронут. А я к его возвращению должна уже дома быть.

Долго мы катили куда-то – они всё переживали, как бы я не задохнулась. Попить предлагали даже – но мне пить не хотелось, и я делала вид из-под мешка, что не понимаю их. Они и бутылку с водой мне в темноту подсовывали – но получили только несколько болезненных укусов. И бутыль свою уронили. Матерились, под ногами у себя искали, башмаки даже облили – заорали. Получите на орехи…

Я измучилась. Мерзкий мешок изодрал мне всё лицо. Оно чесалось, я поднимала крылья вверх и старалась не допустить соприкосновения моей кожи с мешковиной. Но плечи уставали, крылья опускались, лицо драло. Я злилась и рычала. Хоть бы подлез ко мне кто-нибудь, я бы его искусала и исцарапала, что ли. Но мужики уже боялись. И вообще меня не трогали.

Прошло, наверное, часа два или три. Столько мы ехали пёс знает куда. А всё ехали и ехали. В Москву, может? Было бы замечательно!

Я слушала их разговоры – про бизнес. Про то, как они обогатятся за мой счёт – рассказав этому самому покупателю, что именно я умею делать.

Да, а что я умею, по их мнению? Им казалось, что достаточно того, что я летаю и на бабу похожа. На деду, блин… Но дальше их фантазия не шла.

А моя шла. Её поток не останавливался даже тогда, когда меня выгрузили из машины, внесли куда-то и сняли мешок. Продолжалось движение моих мыслей и когда меня закрыли в подвале – потому что снова без окон. Поставили опять табуретку, тарелку с водой, хлеба по столу накрошили и ушли. Снова свет не выключили. Наверняка будут подсматривать. Да плевать…

Сами свой хлеб клюйте, ишь, как цыплёнку намельчили! Мне в таком состоянии есть никогда не хотелось.

Я думала. Господи, да ведь я – эксклюзив! И если я сейчас появлюсь на телевидении и в шоу-бизнесе, мой бренд будет мега – хитовый!!!

Я ведь могу вести передачи о чём угодно, могу сниматься в кино – ведь я готовый спецэффект совершенно задёшево! Ничего не надо рисовать на компьютере, я сама, когда надо, из человека в птицу превращаюсь. Смотрите и наслаждайтесь. Журнал Play boy – пожалуйста! Можно сделать роскошную фотосессию, ведь все будут подготовлены и знать, что я – не фотомонтаж, я такая и есть! Эдакая девушка с крыльями и топлес может оказаться у них на обложке. А что, стыдиться мне уже поздно. Летать-то я топлес летаю? Опять же – может получиться реклама нижнего белья. Вернее, его отсутствия.

Да, раз засвечусь, придётся плотно входить в этот бизнес… Бренд «женщина-птица» засияет на рынке. Главное – грамотное позиционирование. Надо хорошенько подумать… Я выберу себе имя – наверное, на Алконосте остановлюсь. Можно предложиться водочной компании – алкогольная продукция со мной на этикетке отлично должна расходиться. «Алконост» – Алко-пост (водка постная), Театр-алко (алкогольные напитки для театральных буфетов). Буду выступать, например, по телевизору с проповедью – какая-нибудь передача «Застолье по-древнерусски» или «Возлияния предков», то есть буду учить, как правильно пить, чтобы не спиться и семью не расстраивать – целую программу с врачами и попами можно забабахать.

Деньги, конечно, хлынут рекой. Мы с Глебом станем богатеть. Не думаю, чтобы он не хотел богатства. Разве деньги – это плохо? Нормально. Даже душу демону наживы закладывать не придётся. Я – товар, мир – купец. Если я миру понравлюсь, пусть он за это и заплатит. А что, всем известно: деньги – мерило успешности. Я не могу найти аргументы, чтобы это утверждение опровергнуть. Если человек имеет какой-то талант, он обязательно должен найти способ, чтобы его достойно оплатили. А если человек слабый, будет всю жизнь работать на кого-то за зарплату. Как я – раньше. Мой талант профессией не подтвердился. Значит, его не было – раз я не продвинулась по карьерной лестнице. Нет и специального «женского» таланта – когда дама умеет так выстраивать отношения, что мужчины стремятся как можно скорее жениться на ней, чтобы тащить деньги и имущество к её ногам. Ну да такой талант мне и не нужен – у меня есть Глеб.

К тому же упал мне в руки другой талант – быть чудом. И что, не воспользоваться им, если всё к этому подталкивает? Даже то, что меня эти уроды поймали, не намёк ли мне – иди в шоу-бизнес, кляча! А, не намёк? Я ведь зачем-то знаю механизмы торговли и внедрения продукта на рынок. Зачем? Если думать, что всё неслучайно – то не для того ли я проработала на дядю, чтобы знаний набраться и теперь начать себя продвигать?! Так не отталкивай, балда, протянутую тебе руку успеха!

Ведь достаточно одной толковой телевизионной передачи, где я покажусь во всей красе: туда обернусь, обратно – и первый рекламный ход сделан! Дальше – пара телеинтервью по другим каналам. С той же демонстрацией возможностей. Передача о моей женской судьбе – и показ того, как я, вся такая трогательная и необыкновенная, летаю над полями и лугами. Самые слезоточивые сантименты можно тут выжать, в каком-нибудь ромашковом веночке сняться. А можно – в диадеме от Тiffany. В музейных драгоценностях. В театральных костюмах. Газеты и журналы задействовать, особенно глянец, с качественными фотографиями и проникновенно-правдивыми историями из жизни и быта российского чуда.

А гастрольное турне по стране и вокруг земного шара – это ж какие залы можно собирать, показывая на сцене, как именно я превращаюсь? Ведь всё будет без обмана: реальная я, реально превращаюсь. Le majestic. Гастроли – это беспроигрышно!

Слово «оборотень» можно припрятать на потом, чтобы сразу не оттолкнуть ханжески настроенную аудиторию. И сначала позиционироваться как райская птица, хранитель народных фольклорных традиций. Птица-женщина говорящая. Я стану быстро популярна – эдакая диковинка. Да ещё и с эротическим уклоном.

В меня нельзя будет не верить – вот что важно.

Интересно, а меня детям как персонажа русского народного эпоса можно показывать? А не потеснить ли мне кое-кого в передаче «Спокойной ночи, малыши»? Ух, я детишечкам такого напою, таких сказок нарассказываю… Не пошатну ли я юные неокрепшие умы? Опять же: при грамотной расстановке акцентов – вряд ли.

А какой моё появление вызовет общественный резонанс! Завяжется дискуссия: быть мне или не быть. Есть я – или меня нет. Жертва ли я пластической хирургии или безжалостных научных экспериментов, мутант ли я из Чернобыльской зоны, или меня инопланетяне изуродовали. Есть ли ещё в природе такие – или я чистый уникум…

Актёры и певцы приходят и уходят, интерес к одним сменяется ажиотажем по поводу других. Людей много, а монстр один. Так что про меня всё равно забыть будет трудно. Ведь мои возможности неограниченны.

Всё это мой продюсер сможет грамотно использовать – и мы озолотимся! Впрочем, зачем делиться? Я стану сама себе продюсер. Хотя нет – мне лень и некогда будет напрягаться. Придётся ведь работать как ломовой лошадёнке. Вертеться и везде успевать. Бизнес есть бизнес. О, может, Глеба к этому привлечь? Отмазать его от армии, отдать быстренько в институт, он подучится, станет соображать в маркетинге, pr-стратегиях, бухгалтерии и менеджменте. И у нас дело пойдёт!!!

Ещё тоже очень интересно: а как бы сложилась моя история, если бы я сорвалась в свою новую жизнь с самого верха общественной лестницы, с vip-прощадки успеха и довольства? Как бы пришлось мне себя вести, будь я, например, стильной-престильной девушкой – с машиной премиум-класса, бой-френдом класса «люкс», винтажной одеждой и косметикой, регулярным элитным up-grade лица и тела? Да, правда очень интересно – тем более что за свою жизнь ни одной подобной женщины с вершин я никогда не видела. И ничего, живу как-то. Может, если бы я прорвалась туда, в сладостный богато-успешный общественный верх, то осознала бы, что именно составляет истинное счастье в этой жизни. И тогда было бы с чем сравнивать, было бы что терять – после того, как хрясь с балкона, тресь – и птица! Терять мой серый тип жизни было не жалко, а вот жизню такую дорогую… Ой, не знаю. Ну ладно – а вот всё-таки если на минутку представить, что сорвалась-таки я в птицу с высот процветания. И что? Как бы вот я себя вела, что чувствовала, чем бы стала заниматься? Вернулась бы в свои апартаменты, в привычную тусовку? И никому не показывалась бы? Или, наоборот, на всю Москву и Лазурный Берег с Куршавелем о себе бы раззвонила? С демонстрацией перевоплощения, естественно. А что – все с горы альпийской несутся на лыжах, а я эксклюзивным способом сама по себе – на крыльях! Ни одна молоденькая куршавельская курва меня не переплюнула бы! Всё внимание – на меня! Вау! При таком раскладе меня бы точно в шоу-бизнес потянуло. А может, и нет. Может, людям из настоящего «оттуда» вся эта возня уже неактуальна? Проводят они своё время как небожители – и даже телевизор не смотрят. Опять же – это я предполагаю, потому что не в материале. Правды о них не видела и не знаю.

Ну, в то же время с уверенностью могу сказать – в ситуации, когда я – дама богатая и успешная, после превращения в оборотня шанс стать знаменитой и ещё более богато-успешной у меня многократно возрастёт. Потому что медийный ресурс мой будет иной. В vip-мире связей и зацепок было бы у меня, естественно, о – го-го.

Ну вот почему я не старалась пробраться на вершины процветания? Амбиций, повторяю, потому что нет. Интересно, а амбиции всем людям обязательно нужны – или можно прожить, выстроив жизнь иначе? Вопрос к себе пока оставлен без ответа. Потому что НЕ-ЗНА-Ю…

А значит – имеем то, что имеем. И так имеем немало. Ведь если я не сумею пробиться, имея такие стартовые возможности (в смысле эксклюзивные свойства оборотня), то это будет только моими дурацкими проблемами. Это будет означать, что я совершенно не способна на поступок.

Стоп, а поступок ли это?..

Деньги, деньги, дребеденьги… Я буду менять свои крылья на деньги? Глупая постановка вопроса – ничего я не буду менять, крылья со мной останутся. Понятно, что это в переносном значении – я буду торговать просто наличием крыльев, священным званием оборотня.

Деньги. Я никогда не завидовала богатым, понимая, что зависть сведёт меня с ума. Или я вообще просто независтлива. Но денег-то мне хотелось – и с течением жизни всё больше и больше. Это сейчас, с Глебом, я расслабилась. Особо некуда их было тратить потому что. И пока они у меня были – я же копила на квартиру в Москве, собиралась, видимо, копить до пенсии. А теперь на хрена волку жилетка – по кустам её трепать. Вот я и стала эти деньги без сожаления проживать. И правильно делала – потому что о будущем думать не хотелось.

Но теперь вот подумала. И о-го-го какую финансовую схему наворотила! Какую гигантскую программу продвижения. Неплохая она, кстати, эта программа. Хоть и очень предварительная. Удручает здесь одно – а за каким рожном мне всё это надо? Не сказать, что мне так сильно публичной славы и успеха хочется. Особенно в популярных жанрах. В смысле, жанре развлечения праздной толпы. А непраздной? Выбирать мне уже не придётся. Но ведь я только деньги имела в виду! Чтобы нам с Глебом на безбедную жизнь хватило, чтобы мы не работали за зарплату на капиталиста! Может, просто позвездить недолго, срубить баблосов и исчезнуть? Уехать в Сибирь – там нас сто лет никто не найдёт. Да просто уйти со сцены, исчезнуть из зомбоящика, перестать мелькать лицом в прессе – и прощайте, люди! Сколько «звёзд», да и просто публичных людей, покинув светскую тусовку и экраны телевизоров, канули в неизвестность? Дофигища! Так и я – пропаду, меня забудут, оставят в покое. И буду я жить в своё удовольствие.

А вот тут и ошибочка – это всех оставят, а меня не оставят ни за что. Опять же, потому, что людей много, а оборотень один. По крайней мере, в медийной ротации. Всем будет интересно, как я летаю по магазинам и в гости, что ем, во что одеваюсь, как сплю: в кровати или на жёрдочке, как сексом занимаюсь – да всякая фигня! Так что отличная я тема стану для любого и жёлтого, и чёрно-белого, и цветного издания.

Да… Я вдруг отчётливо поняла. И ужаснулась. Ужаснулась возможной перспективе. Ведь стоит мне один раз засветиться – и всё. Я стану машиной. Фабрикой. Мне придётся тусовать и вкалывать по полной программе, со сбором гонораров, всенародной любовью, широкомасштабной славой и нескончаемой шумихой (для поддержания устойчивого интереса к бренду). На мне будет повязано столько людей, которым я стану приносить доход, что сама над собой прекращу быть властна. Только волшебное слово «надо». Даже из моего отдыха и личной жизни будет сделан бизнес. Будет. Ведь это всё не я придумала…

И ради такой вот байды мне дана возможность превращаться в чудесное создание и летать? Нет, нет, я уверена, что нет!!! Может быть, конечно, я как Буратино, что создан на радость людям, должна поступить в театр «Молния» и начать развлекать почтеннейшую публику? Не уверена. Технология рыночного продвижения товара до такой степени пугала меня, что быть этим самым товаром мне не хотелось ни за какие коврижки! А это ведь не колготки, не пельмени и не новая марка машины. Это – я. Живая. Помимо желания денег у меня было желание жить. Ведь я столько всего другого себе придумала! Пока Глеб будет в армии, я его подожду: куплю дом в Ключах, на работу устроюсь – хотя бы в школу. А что, образование вполне позволяет. Я могу, почитав методическую школьную литературу, преподавать все гуманитарные предметы, а также основы менеджмента, микро – и макроэкономики, основы рекламных технологий и пиара. А что? Спецпредметы в любой школе нужны. И, главное, огород разведу, научусь сажать-полоть. Мне очень хотелось научиться, правда! Небо, земля – всё это манило меня. Пока я жила с Глебом, откуда – то появилось странное желание вкалывать на этой земле. И с каждым весенним днём оно было всё сильнее и сильнее. Я думала о картошке, что бабка в подвале начала готовить к посадке, о рассаде, колосившейся у них в домах на окнах, о семенах, которых Нинка накупила целую коробку, о берёзовом соке (мы за ним скоро собирались с Глебом отправиться в лес), об упорных листьях одуванчика, что попёрли из земли на проталине под окном…

К тому же – Глеб. Почему я решила, что он согласится стать продюсером? Да и что он станет делать (если не захочет идти в продюсеры) в толпе, которая будет окружать меня? В компании бездельников, тусовщиков и тех, кто лезет вверх, подпихивая себя в задницу шилом желания карьеры и успешности? Ну, на худой конец, прикинув палец к носу и разобравшись, что к чему, станет таким же, как они. И появится ещё один охотник за московским счастьем, ещё один беспринципный парнишка со стальными глазами и железной хваткой. Может, более удачливый – ведь ему я, диво-дивное, чудо-чудное, буду помогать.

Эх, чёрт побери, а всё-таки хотелось славы! Что – земля? И на что она мне, деревня – деревянное поле? Всю жизнь горбатиться каком кверху. Совершенно без толку – так в неё, в эту самую землю, и уйдёшь. И никто не вспомнит. А слава – она и в Африке слава! Хоть чуть-чуть куснуть от этого завлекательного пирога… Ведь в комплекте со славой идут обычно всякие блага.

А хоть бы и без особых благ! Ведь мне, как любой простой женщине, хоть раз сравнивавшей себя с обложечными красотками, приходил в голову вопрос: «А чем я хуже?» Видишь, например, какую-нибудь певицу в клубе, где она поёт концерт. И диву даёшься: ведь чувырла-чувырлой. Не то что на рекламном изображении. Что называется: найди десять отличий. Обычная бабень, с морщинами вокруг поющего рта, потными подмышками и такой же толстой, как у тебя, задницей. И только глянцевые фото волшебным образом всё меняют. Так что уж наверняка и меня в такой глянец закатают – только дорваться! Это так льстит самолюбию, причисляя к лику самых успешных, а потому типа лучших людей нашего времени.

Так что хочется, хочется – увидеть свои фотографии на обложках журналов! Ух, какую мне красоту наведут, ох, сколько возможностей у моего тела-трансформера можно обнаружить! Чтобы меня заснять, фотографы смертным боем друг с другом биться будут, записываться в очередь на полгода вперёд.

Так что вот – всё это я и людям покажу, и себе оставлю.

Будет, что в старости вспомнить. Или оборотни не стареют? Хорошо бы. А то что ж: пройдёт время, и я буду по-прежнему летать – но уже старая, беззубая и седая Баба-Яга? Не может такого быть! Баба-Яга если и летает, то в ступе, в крайнем случае на метле. Или от пинка, отвешенного ей добрым Иваном-царевичем. А крылатые девушки, как и прочие мифические персонажи, не стареют! Они в одном облике законсервирываются! Да!

Никак, никак в нашем обществе нельзя без пиара. Даже монахи, которые, казалось бы, ушли от мира и его проблем, и те так или иначе пропиарены. Я имею в виду ставших известными – и в их среде, и в общечеловеческой. Прославившиеся в общественной деятельности и в деятельности чудотворной. А что это за чудо, если оно не известно широким массам? То не чудо, что находится в личном пользовании.

Вот! Ключевое слово! Чудо в личном пользовании. Для кого я хочу счастья? Для себя. А людям – фигушки. СЧАСТЛИВЕЕ от созерцания меня на арене цирка они не станут.

В общем, так – а ведь не хочу я становиться очередным зрелищем – позорищем. Мне важнее быть счастливой, чем успешной. Пафос, какой пафос! Но, к сожалению (не знаю почему, но к сожалению) это правда.

Да, подумав так, я сразу успокоилась. А то прямо загорелась, заволновалась. Теперь отлегло, честное слово…

Точно. Пусть новых «звёзд» создаёт масс-медиа. Сколько денег люди освоят, выводя этих персонажей на просторы культурного рынка, сколько народу обогатится на выпуске новой зрелищной продукции! Вот и хорошо. Пусть работают. А то я им в руки бесплатно упаду, без приложения ими сил, напряга их креативных мозгов. Обойдутся.

Но если приспичит что-то в жизни поменять, то я всегда смогу это сделать. Мною могут заинтересоваться врачи, учёные. Только я им тоже не дамся: первая же утечка информации – и сольют они меня всё тем же телевизионщикам и репортёрам. Так что есть другая альтернатива. Органы нашей безопасности. Ведь возможности у меня самые что ни на есть шпионские. Говорю же – трансформер. Была птица – стала женщина. Так что смогу спокойно к ним устроиться. Я смышлёная. Наверняка генералом стану – в своём собственном отделе гусар летучих. Сколько пользы я смогу принести родной стране! А что? Я человек очень преданный – не специально, само собой так получается. Таких и надо брать на службу государству. Мне приятно быть верной. И исполнительной. Когда служишь чему-то большому, типа родины, жизнь приобретает осмысленность. Имею в виду, когда на самом деле служишь, а не крутишься, стараясь и видимость рьяности сохранить, и не позабыть свои интересы. Вот куда мне надо было идти – в органы. И чего я раньше не догадалась?

Так что оттрубит Глебка в армии – и мы с ним завербуемся. Вот и у него появится достойная работа. Я продемонстрирую ребятам из госбезопасности свои способности, они сто пудов выпадут в осадок и поймут, как хорошо я смогу им пригодиться. А вот тут-то я и поставлю условие: что отдаюсь им в руки только в комплекте с мужем. Не могу с Глебом расстаться, даже в дальнейших гипотетических планах. В том, что Глеб станет моим мужем, я совершенно не сомневаюсь. И это тоже приятно. Обычно ж я во всём сомневаюсь. А тут – нет. И даже сглазить не боюсь.

Оборотень на службе родине – стильно. Так что это тоже хороший вариант моей возможной карьеры. Государство должно быть безопасным. И я ему в этом смогу помочь. Нет, скорее тут нужен другой слоган. Помоги Родине стать безопаснее. Нет… Безопасность Родины – это моя работа. Так тоже правда.

Мои мысли, взбудораженные возможной перспективой мировой славы и грандиозного успеха, постепенно осаживались, как хлопнутое по макушке подошедшее тесто. Да, я хотела только одного – счастливой свободы. Которой на самом деле сейчас серьёзно угрожали. Почему раньше я не осознавала всей степени опасности? Почему меня какая-то дурь разобрала? С чего я вместо того, чтобы спасаться, умные размышления про грехи завела, о шоу-бизнесе размечталась? Говорю – вечно у меня всё не в кассу и не вовремя. Ругай себя, не ругай – правда остаётся правдой… Это всё от безалаберности.

Никто не должен знать о том, что я есть. Потому что всё это будет использовано против меня. В какой бы зверинец или шоу-балет меня ни продали. Там я стану только средством наживы. И мои интересы никаким образом учитываться не будут. Конечно – кто учитывал интересы благородного Овода, проданного в цирк на посмешище дебилам? Кто жалел Гуимплена, кто озадачивался проблемами всё того же Ихтиандра? Все эти мои братья-монстры не получали от людей особого тепла и участия. А потому и я, если попаду на рынок как чей-то товар, а не собственный независимый бренд, поимею жизнь рабскую. Хрен-наны.

Да, это хорошо, что я при этих мужиках не проговорилась. И не стану. Но мне нужно как-то прорваться на улицу. Только оттуда, я думаю, можно попытаться сбежать.

Это да. Но даже на улице они наверняка предпримут всё для того, чтобы я… не улетела. Точно! А о том, что я могу просто уйти, они не догадываются. Так что первая задача – оказаться на улице. Хоть на чуть-чуть. Жалко, что я без очков так плохо вижу. Но буду стараться. Разведка – мой компас земной!

Я посидела-посидела, и постепенно начала разыгрываться: ловила ртом воздух, шаталась на табуретке, как пьяная, закатывала глаза. Старалась только не удариться об пол и не превратиться в человека – тогда вообще капец.

На меня не обращали внимания. Или они спят, или у них нет никаких тут камер слежения – что скорее всего. Вернее, и то правда, и другое. Ночь ведь наверняка.

Я спрыгнула на пол, походила неверными шагами, всё так же якобы из последних сил переставляя лапы. И медленно отекла вниз. Распласталась, как умирающий лебедь. Закрыла глаза. Лежать было неудобно. Но я старалась.

Решив хоть как-то себя занять, принялась считать. Секунды отсчитывать. Которые складывались в минуты. Никто не приходил. Шея у меня занемела. Вот заразы. Значит, точно, спят. Тогда надо и мне. Продолжим концерт завтра.

Я поднялась – всё так же неуклюже и как будто на последнем издыхании (вдруг всё-таки где-то моё поведение фиксируется), кое-как взмахнула крыльями, взгромоздилась на свой насест. Пошаталась-покривлялась, сложила крылышки поудобнее. И задремала.

Проснулась от топота. Вспомнила о своём ужасном состоянии. И в руки первого же мужика упало обессиленное животное. Он аж крякнул, подхватывая безжизненную тушку. Вдвоём с напарником они пытались усадить меня на табуретку. Но я вытекала из их рук, как холодец, закатывала глаза и, открыв рот, дышала с хрипом и свистом.

– Ты смотри, она ж не клевала ничего, – заволновался один. – И не пила.

– Да чем она будет клевать, баран! – усмехнулся другой. Но волнение передалось и ему. – Она хлеб не жрёт. А чего ж ей – может, мяса сырого? Щас принесу…

– Да погоди, какого мяса. Помирает, кажись. Воздуха, что ли, мало?

– Выпускать на улицу не будем – улетит, не поймаем ни в жисть!

– А сдохнет? Не жрёт ведь! Давай наверх отнесём, форточки все пооткроем, пусть дышит.

– Окно вышибет и улетит – зуб даю. Гарик нас уроет.

Мужики остановились в нерешительности. По их реакции и разговорам я поняла, что ночью они за мной не следили. Значит, никакой аппаратуры тут не было. Я тогда зря старалась. Ну ничего – я повторила этот номер сейчас. Бе-е-е – и, безвольной массой скользнув из их рук, раскрылетилась на полу лицом вниз. Они меня поднимали, а я растопыривалась и моталась из стороны в сторону, задевала крыльями им по физиономиям. Мужики отплёвывались, я взяла это на вооружение, и когда один из них попытался устроить меня у себя на плече, тут же принялась пускать слюни. Которые задорно и невинно потекли ему за воротник.

– Фу, чтоб тебя (пи-и-и-и-и), – не понравилось ему.

Передал меня другому. Тот, от греха подальше, сложил меня на пол. И подпрыгнул – осенило, видать.

– Маска! Кислородная маска! – с этими словами он бросился к двери, звякнул ключами, где-то там топотал, пока два его другана надо мной кудахтали.

И вернулся.

– Давай, надевай! – и к моему лицу прилепили какой-то пластиковый намордник. Ага, это она и есть – маска! А что – приятно. Я перестала отбрыкиваться (удалось одному фраеру штанину располосовать – прелесть!). Улеглась ровно и задышала. Хорош, чёрт побери, этот самый кислород! А я и не знала. Просто очень чистый воздух. Дышишь и не чувствуешь. Ой, а если они мне сейчас туда эфира какого-нибудь подпустят? Для наркоза! Усну и не замечу. А они начнут меня на запчасти разбирать! Ой, мама!..

Я на всякий случай дышать перестала и закатила глаза.

Маску тут же убрали, стали проверять наличие во мне жизни.

– Там нормальный кислород-то? – кричал один из них, распоротый – по голосу уже узнала. – Дай-ка я дыхну, попробую! Нормальный… Чего ж не так-то?

– Не понесём на улицу. Нет. Надевай обратно.

Надели маску. Раз за качество кислорода волнуются, значит, наркоз не запланирован. Да и на фига меня разбирать? Я им целиковая нужна.

Так что я валялась, пока спина не устала. Долго так лежать всё – таки тяжело. Поднялась. С улицей кажется, облом. Ну, пусть тогда просто посуетятся. Может, я им надоем.

Я капризничала долго. Долго суетились мужики. Доводила я их изобретательно – расслабиться им ни на минуту не удавалось.

До тех пор, пока у одного из них телефон не зазвонил. Зазвонил – и звонок тут же сорвался – видно, глубоко подвал, не доходит сигнал. Чай, не метро.

Убежал. Остальные два прижались к входной двери.

А я сидела на столе и точила когти. В смысле, сжимала и разжимала их. Когти впивались в деревянную столешницу и, оставляя на ней борозды, двигались с очень противным скрежетом. Зловещим. Выражение моего лица было напряжённо – кровожадным. Хотя смотрела я не на мужиков, а куда-то в стену. Рысь готовится к прыжку. Тигр выбирает жертву. Гриф-падальщик в предвкушении кровавого пира.

Моим тюремщикам было не то что страшно, я бы сказала – жопа.

Ничем хорошим это не закончилось. Как только вернулся телефонист, они меня попросту бросили. Закрыли дверь и смотались. И я опять осталась одна. Делать мне было нечего. Я слизнула хлебную крошку со стола, пожевала. Есть по-прежнему не хотелось. И пить тоже. А, всё равно нечего – я тарелку с водой перевернула.

Сколько я когда-то в нечеловеческом образе провела? Сутки с лишним? Наверное, сейчас уже тоже. Только тогда я летала в своё удовольствие, а сейчас томлюсь в неволе, орёл молодой. И нет у меня верного товарища, который сказал бы, что пора, брат, пора. А ведь меня надо спасать, я могу сама-то и не выбраться.

Мыслей по спасению не возникало. Глеб обо мне ничего не знал, мобильник мой остался дома. Ой, и контактные линзы – их особенно жалко! Ведь каморка наша выстудится, ночью температура упадёт в минус, раствор в контейнере застынет. И линзы вместе с ним. Испортятся! Да это ладно. Только бы освободиться – новые куплю…

А я – не испорчусь? Сколько я тут ещё просижу?

Время шло и шло. Я вздремнула. Сколько это длилось, не знаю. А потом свет погас. Всё – солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно…

Пришлось снова спать.

А вскоре я стала чувствовать, что действительно начала уставать. Что и душно мне, и тесно, и тревога какая-то непонятная в этой темноте рождается… Интересно, мне нарочно свет отключили или он просто-напросто перегорел?

Оказалось, перегорел. Лампочка накрылась. Но выяснилось это только тогда, когда меня соизволили-таки навестить.

Кого-то они привезли – покупателя, видимо. Привели его сюда, а здесь темно, как у негра где?.. Ох, как они боялись, что я тут же в дверь шмыгну, ох, как растопырились, устроив мини-оцепление. В темноте на фоне ударившей из открытой двери полоски света это особенно комично смотрелось. «Лампа, лампа, пи-и-и-и! Надо заменить!» Долго они орали, шуровали. Наконец наладили свет.

Покупатель не поверил своим глазам. Он хватал меня безжалостно, даже в рот заглядывал, как дарёному коню. Я с удовольствием сомкнула зубы на его толстом табачном пальце. Взвыл.

Ударил меня, гад. Это так мы к ценному товару относимся? Ну почему я колдовать не умею? Была бы я магом-чародеем, ох, они бы тут уже все трупаками валялись! Ладно, сейчас в рожу вцеплюсь.

Я взлетела и вцепилась. Хоть и сама головой потолок протаранила, но так вонзила когти, что даже испугалась. Кажется, до самой кости разодрала ему харю. Ужасное ощущение. Ничего приятного. Кровища хлынула.

Рожу я отпустила, зависла под потолком. И ноги поджала, чтобы мужики не достали. Так и держалась на высоте, нагоняя крыльями ветер.

Как матерился денежный человек, на которого охотники за диковинками возлагали столько надежд! Как они над ним квохтали! Утащили-таки его наверх, меня заперли.

Ну, что, убьют теперь? Можно подумать, медведи из зверинца на людей не бросаются, если им такая возможность удаётся! А что вы хотели от дикой природы?..

Я не чувствовала за собой никакой вины. Я – Че Гевара. Я борюсь за собственную свободу. И ничью чужую свободу не ущемляю. Так что пусть понимают это и отпускают.

А подписала бы я контракт с продюсерским центром каким-нибудь – вот точно так же они бы меня не выпустили из своих цепких ручек. Так что нет. Правильное я приняла решение об отказе от публичной карьеры. Мы хотим свободы. Всё преодолеем.

Я спустилась на стол и с омерзением постаралась обтереть об него испачканные кровавые когти. Смотрю на кровь – и у меня всё внутри заходится. Боюсь. Не люблю. Так за всю жизнь к её виду и не привыкла.

Время проходило бездарно. Какой же это ужас – сидеть в тюрьме, да ещё и в одиночке! Невыносимо. Что ж, вот я и перешла в другую категорию – ту, которой пугал интернет-рассыльщик бодрящих непреложных истин. В смысле, если вы не испытываете ужаса сидения в одиночной камере, вы счастливее большинства населения планеты. Я испытываю. Доигралась потому что. Так что привет тебе, большинство населения планеты, сидящее в тюрьмах. Где это столько тюрем с одиночными камерами, интересно? Ох, опять не то думаю…

Побег. Только побег.

Вариантов побега я придумала много, но все они были неосуществимы. Чего-нибудь, да не хватало для того, чтобы всё получилось.

Мне непрерывно хотелось почесаться. Я взлетала, задирала ногу, старалась достать до бока. Обсмеёшься. Садилась, пыталась, как Шариков, зубами блох искать. Тело зудело, ох, зудело всё тело… Тесно уже было в этом облике, томительно. Видно, мне просто необходимо время от времени перекидываться – и жить то так, то эдак.

И я не выдержала. Прислушавшись, не спускается ли кто из этих ублюдков по лестнице, шмякнулась об пол. О, какое блаженство! Чесаться сразу расхотелось. Я с хрустом в суставах потянулась, прошлась туда-сюда, помахала руками, улеглась на пол и закрыла глаза. Полежала. Эх, хорошо…

Но на полу опасно – надо лучше на стол перебраться. Услышу, что идут, тут же с него хрясь об пол! И снова как и было…

Я смахнула со стола последние крошки, легла, скрестив руки на груди – как «Панночка помэрла».

Нет, я не задремала, и меня не увидели пришедшие тюремщики во всей красе! Фиг вам! Я их услышала и успела всё сделать как надо. Думаю, природа берегла своё эксклюзивное изделие.

На меня без разговоров накинули сетку – не брезент, а сетку, в которой я тут же запуталась. И притянули ею к столу. Ну понятно – так я не смогу ни на кого напасть. Ладно.

Значит, убивать не будут, раз снова пришли рассматривать.

Но я же цыпляк-дохляк – пусть не забывают. Мне плохо живётся в неволе. Я скрестила крылышки, как херувимчик под куполом церкви, и нахохлилась. И больше ничего от меня добиться не смогли. Обсуждали, конечно, мои потенциальные возможности, рынки сбыта. Ага, стало быть, этот, распоротый, не конечный потребитель, а всё-таки перекупщик. Не такой уж важной птице я, значит, табло попортила…

Я вспорхнула, увлекая за собой сетку. Стража всполошилась. Но куда тут Жар-птице деваться? Я снова села. И, как уже стало традиционным, позакатывала-позакатывала в изнеможении глаза, да и аккуратно прилегла на стол. Снова примчались с кислородной маской (и откуда всё-таки она у них?), снова я кривлялась и слюни пускала.

И уяснила главное – им было меня не жалко. Потому что лечили они не живое существо, а свой страх лишиться прибыли. Я это отчётливо поняла по их словам и действиям. Да неужели правда?

И мне тоже стало их не жалко совсем. При первой же возможности пущу на ленты ещё чью-нибудь физиономию. Будет у них тут салон красоты на дому. Как это там называется – искусственное шрамирование. Скарификация? Во, подходи по одному.

Вдоволь наматерившись, мужики оставили меня одну. Интересно, они пришли к какому-нибудь решению или нет?

Какую бы им подлянку устроить? Или хотя бы как заставить расслабиться, чтобы они бдительность потеряли? Потому что пока они всё время в напряжении – нападения боятся. Если обнародую свою способность говорить, скажу: отпусти ты, старче, меня в море… Отпустят? Нет, это ж я уже поняла. Только увеличу себе цену. И, соответственно, усилю их желание подороже меня продать.

Может, сменить тактику и стать доброй птахой? Чирик-чик-чик, чирик-чик-чик, всем нужны друзья, чирик-чик-чик, чирик-чик – чик, даже воробьям… Покажусь ребятам улыбчивой, поклюю демонстративно со стола крошечек, посмотрю на них трогательно, всплакну – и они растают! И отпустят. Ага – деньги они на ветер отпустят… Размечтался, одноглазый, как говорили у нас в школе. Сама же знаю, что с мужиками по-доброму нельзя – они слабинку сразу чувствуют. Все, кроме Глеба. Он у меня уникум.

Глеб. Какое у него красивое древнерусское имя. Нинку оно когда – то тоже потрясло – потому что и папаня у Глеба был Глеб. Мне такое счастье привалило на склоне женских лет, а я буду рассиживаться по чужим подвалам? Не буду.

Потому что – идея! Да, это когда я думаю о своей ущербности и о том, что замуж никто не берёт, у меня прогрессируют сопливость и слабость. А когда вот такие опасные ситуации – прямо азарт какой – то неугомонный разыгрывается. Да ещё и любовь – главный двигатель прогресса.

Ну загнусь тут я, ну, расстроится Глеб – кому от этого будет хорошо? Какие-то люди решили, что имеют право распоряжаться моей свободой и жизнью. А я? Я должна бороться за свободу и жизнь, а значит, по моему договору с самой собой, вступили в силу форс-мажорные обстоятельства. И потому – я им спою.

Я постаралась использовать все средства, чтобы добыть себе свободу. Они не прокатывали. Остаётся последнее – убийство. Кто мне дал на него право? Форс-мажор. Допустимая самооборона. Возлечу я на воздуся, запою. И тогда… Как там?.. Кому слышати меня случится, таковый от жития сего отлучится. Отделятся их души от тел – и мой путь свободен. Ну, этому, укушенному и разодранному, который женщину ударил, я точно арию Каменного Гостя исполню. Ту, после которой он в ад проваливается. Вот и скатертью дорожка.

Как бы на моём месте поступил любой другой сказочный персонаж? Например, тот же Дарт Вейдер? Вспомнил бы он про непротивление злу насилием? Вот и я не буду.

Но ведь вся эта братия – наверняка чьи-то мужья, отцы. Для кого они деньгу зашибают? Только себе на водку? Вряд ли. Есть ведь у них жёны, дети, отцы-матери старые, которые ими, сыночками своими, гордятся. А они вон что творят, животину мучают. Ну а отделю я их души от тел – и что? Останутся детишки сиротами, увеличится количество одиноких женщин. Опять удар по нашему брату, в смысле сестре…

Снова жалость победила. Старики, женщины и дети – какие-то изначально убогие категории. Да, само выделение их в общую неполноценную группу формирует в сознании мужчин то, что они – то как раз самые полноценные, им, ответственным за этих немощных, и должен быть везде у нас почёт. А я так и пройду по жизни, плавно перетекая из одной номинации в другую: сначала была «дети», теперь «женщины» и к концу срока годности стану «старики»… Ничего приятного в этом нет. Особой заботы и уважения не ощущается.

Что это я про женщин и детей со стариками вспомнила? А, потому что жалко их стало.

Но жалость тут же забылась – потому что на арене появились отцы. С той же самой сеткой. И ещё какой-то дрянью.

Ой, сетку набросили, а сверху брезент. Чем-то застучали. Ай! К ноге, что это к ноге пристегнули? Оба-на – наручники! Всё, от стола мне далеко не отлететь – они прибили к нему цепочку, закреплённую наручником на моей ноге. Боятся, что я опять на голову кому-нибудь спланирую. Твари.

Брезент и сетку убрали, уселись на корточки и стали смотреть на меня. Я сидела на столе, не двигаясь, а они смотрели. Я сидела, они смотрели. Сидели, смотрели. И я, и они. Все сидели. Примчался третий – с жареной картошкой, колбасой, с пшённой кашей и помидорами, с… тьфу, с сырым мясом. Мужики оживились и принялись совать мне это всё под нос. Мясо так с размаху в рот запихнули. Взмахнув крыльями, я разметала продукты в разные стороны. Надо же, взрослые люди, а взбудоражились, ну прямо как дети в живом уголке при виде морской свинки.

Я злилась. Хотя всё это наблюдать было очень забавно. Но какие мне забавы! Металл наручника врезался в ногу. Как я ею ни вертела, лучше не становилось. Ой, больно! Выходит, теперь я могла только сидеть на столе. Оборотень в кандалах…

Хотя нет. Я взмахнула крыльями – оставленной мне цепочки было где-то сантиметров шестьдесят. Не могу – больно лапу, больно мишке! Да чего ж я жду – скорее обернуться! Ведь всё, даже кольца и браслеты с меня соскакивают, когда происходит дивный процесс превращения. Точно я на атомы-молекулы разлагаюсь и обратно собираюсь. А что голова той же остаётся – значит, ей, наверное, и не надо. Раз так.

Сейчас, как только они уйдут – обернусь немедленно! Как только уйдут. А они сидели и сидели. Спустя время двое всё же умелись, а один юный натуралист так и сидел, пялился, разговоры какие-то глупые заводил, подбирал пищу, передо мной ею вертел – думал, дурак, я с пола стану есть. Время шло. Нога отнималась. Я пыталась знаками показать, что вот, бо-бо лапка, ослабь железяку. Он никак не понимал моего обезьянничанья, не соображал, зачем я с кряхтением киваю на свою ногу и тычу в неё крылом. Только отскакивал подальше – и зырил со своим дебильным интересом.

Но всё-таки ушёл. Хотя часа полтора сидел, не меньше.

Едва стихли шаги, не раздумывая ни секунды я громанулась со стола. И не рассчитала – со всей дури только головой об пол и треснулась! Увидел бы меня сейчас кто-нибудь – со смеху бы лопнул! Башка на полу лежит, ноги на столе, а всё остальное между столом и полом висит… С большим трудом, стараясь не поломать крылья, я вернулась в исходное положение. Ой, что это капнуло на глаз? Кровь! Я лоб разбила. Ой, матушки… Но ушибленное место болело не так, как несчастная закованная нога. Стало быть, голова у меня суперкрепкая. Буду пытаться ещё раз.

Я упала снова, уже более грамотно – как раз хватило цепочки. Есть! Голым лягушонком вскочила с пола. Как же мне есть захотелось! И пить. И писать. Почему я должна это терпеть? Проползла по полу, нашла какую-то, кажется, дырочку, надула туда. Ой, хорошо…

Хе, это я только этим козлам показывала, что с пола есть не стану. А на самом деле – только так! Быстро подобрала раскатанные по камере помидоры, отчистила от мусора куски жареной картошки и колбасные шматки. Растоптанная каша, конечно, восстановлению не подлежит, сырым мясом пусть волки-оборотни подкрепляются. О, какое же чудо – питание! Привалившись к стене, я перевела дух и вытерла вспотевший лоб. Вот это шишара! И ссадина. Даже ещё не засохшая. До свадьбы заживёт.

Всё. Сомнения отпали. Чтобы до свадьбы зажило, нужно, чтобы эта самая свадьба состоялась. То есть за неё надо бороться. А потому – щас спою.

И, когда послышались с лестницы шаги, я, обернувшись роковой зловещей птицей, расправила крылья, взметнулась под потолок, и самым низким, на какой только была способна, самым ужасным, самым наимрачнейшим голосом запела «De profundis».

De profundis clamavi ad te, Domine!

Domine, exaudi vocem meam…[3]

Остолбеневшие мужики, конечно, не понимали, о чём речь, но то, что неотвратимое возмездие сейчас наступит, что из мрачных глубин ада ими уже интересуются – наверняка догадались. Ведь я очень старалась. В пение я вложила весь свой гнев, досаду, боль и ненависть к мучителям. И конечно же, горячую-прегорячую просьбу, чтобы меня спасли. Чтобы Бог спас. Чтобы заметил творящееся тут беззаконие…

Да… Получалось у меня, кажется, страшно. Надо же, и чего я вдруг про это вспомнила? Когда-то сто лет назад, ещё в институте, просто для интереса читала псалмы – латинский язык совершенствовала. Неужели слова так врезались мне в память, что для акции извлечения душ я выбрала именно её?..

Что – я сейчас увижу, как начнут отделяться души от тел? Ой, мамочки… Но сказала «а», подавай «б»… Я пела, пока не запнулась. Забыла.

Прищурилась. Удивлённые до крайности лица. Я под куполом цирка. Пою. И – ничего. Никто не помирает.

Шок – да, шок, как это я от наручников избавилась.

И…

– Всё-таки говорящая…

– Знатный мутант. Да ещё к тому же иностранный…

– Польский, что ли…

– Да какая на хрен разница? Ты понял, что это всё дело меняет? Раз оно петь может? Это же дополнительное бабло!

– Да…

– Я ж тебе говорил – язык есть, уши есть, башка нормальная – не может не говорить!

Что я наделала… Дура, какая же я дура… А ещё ведь подумала о взаимосвязи явлений. И «Из глубины взываю» из глубины памяти возникло – думала: не случайно. Что все наши поступки зачем-нибудь да пригождаются. А фигушки. Всё зря, всё мимо тазика… Опять сделала себе только хуже. Теперь они от меня не отстанут.

Так я размышляла, пока меня снова заковывали, прибивали цепочку к столу уже накрепко, не оставляя даже жалких сантиметров. Теперь шелохнуться было невозможно.

Одно было хорошо. И это главное. Никто не дохнет от моего пения. Случай это проверить мне представился. Вряд ли это из-за того, что пела я на латинском языке. Вокальная партия на английском, на русском или даже на церковно-славянском тоже ничего не изменила бы. У меня был вариант исполнить, например, «Богородице, Дево, радуйся» – но там почти всё понятно, никакого адского трепета. А… Оно и так особого не вызвало. Плохо я всё же пою. И впустую. Так что либо я должна знать специальную сакральную песню – которой я сто процентов не знаю. Либо – моим профильным занятием всё же являются пророчества. Но с этим, как показывает практика, тем более глухо. Ни видений, ни «голосов», ни прочих озарений и желания поделиться с людьми какой-нибудь информацией нет. Ведь мы с Глебом тренировались. Я ему пророчила (первое, что в голову пришло): у тебя завтра вырастет хвост! Мать купит тебе фломастеры! Сейчас к нам в дом влетит попугайчик! Ноль на массу. Не происходило ничего. Я не провидица.

Управление морем-окияном. Пока нет возможности проверить. Хотя слабо верится.

Так зачем же всё-таки я? Сколько времени я владею чудесным даром, а всё даром? Хорошо, поручик, скаламбурили. Но неужели никакой пользы от меня так и не будет, так и стану я просто летать в своё удовольствие?

Или стремление к пользе – махровая глупость с моей стороны? А надо просто жить и получать удовольствие? Но наш человек так не может. Какой русский не любит быстрой езды и размышлений на тему собственного предназначения? Если только новый, тот, пресловутый, в красном пинжаке, который уже вымер или так переродился, что не узнаешь.

Вот и мне очень хотелось бы определиться. И начать уже что-то делать.

Так, может, всё-таки шоу-бизнес? Вот и разгадка, вот и ответ? Но только без этих типов, без посредников. А что? Дождаться, когда они меня уже наконец-то продадут. Да и сбежать уже от купивших.

Но дождалась я того, что теперь они не отходили от меня никогда. Подносили питание, на которое я, естественно, не реагировала, сидели со мной – по одному, парами и все вместе неотлучно. Изучали меня. Щекотали даже – чтобы я заговорила, понятное дело. Я молчала, только порыкивала иногда. И отмечала восхищение на их глупых лицах и в разговорах. Нулей в сумме, которую они за меня запросят у покупателя, естественно, накрутилось. И ребята охраняли свои деньги по-взрослому. Интересно, когда же они работают? Когда-то ухитряются всё-таки, потому что скоро я стала понимать некоторую цикличную закономерность в их ротации.

Путей к бегству не было никаких. Несмотря на то, что мне стали устраивать прогулки. Ну конечно, ведь я не переставала играть: цапля чахла, цапля сохла, цапля уже практически сдохла. Когда я решила, что мне угрожает гангрена и ампутация занемевшей конечности, тюремщики тоже это почувствовали – после оживлённого совещания наручник перестегнули на другую ногу, аккуратнейшим образом подхватили меня и потащили на улицу. Ой, свежий воздух, чудо! У меня даже голова закружилась. И снова мороз, ну надо же! А ведь была весна, я же помню. Не год же я в заключении просидела? Нет, просто похолодало.