Египетский манускрипт Батыршин Борис
Тот пожал.
– Спасибо вам огромное, Владимир Алексеевич, без вас мы бы этого олуха точно не вытащили.
И барон потрепал по затылку Яшу. Тот пробормотал что-то благодарное, не отводя восхищенного взгляда от могучей фигуры запорожца.
– Ну, не преувеличивайте, барон. Вы бы и сами им показали такую кузькину мать, что любо-дорого. Да и молодой человек – Роман, кажется? – эк он ловко вражину резанул! Я, признаться, такой акробатики и на Кавказе не видел, а уж там какие умельцы попадались! Это же не каждый сможет – вот так, снизу, и сразу насмерть!
– Да, юноша способный, – согласился Корф. – Его бы еще к делу пристроить… ну да это моя забота.
– Пристройте, барон, пристройте. А хотите, я помогу – знакомства, знаете ли, имеются.
Они беседовали на площадке второго этажа выбеговского флигеля. Мимо то и дело шмыгала Феодора – то с кувшином горячей воды, то с чистым полотном. Из-за двери гостиной глухо доносились голоса: Корф самолично привез на Спасоглинищевский военного хирурга доктора Ляпина, с которым водил знакомство со времен Балканской войны.
– Извините, Владимир Алексеевич. – Яков наконец преодолел смущение. – Не позволите ли мне как-нибудь вас навестить? Я ваши статьи про уголовных читаю – и не только их, все. Вот, например, очерк в «Русском слове» о мясных лавках в Охотном ряду…
Гиляровский благодушно посмотрел на Яшу. Тот вновь смутился.
– А что, и заходите, юноша. Я в доме Титова, на Столешниковом обитаю – недавно только перебрался. Буду рад. Вы ведь, кажется, тоже воровским миром Первопрестольной интересуетесь? Глядишь, когда-нибудь станем коллегами.
Мимо репортера протиснулась зареванная Феодора. В руках – эмалированный таз с ворохом окровавленных тряпок, багровыми клочками ваты… Гиляровский проводил ее тревожным взглядом. Когда прислуга отворяла дверь, из гостиной снова донеслись голоса: надрывный – Ольги и рассудительно-увещевающий – Ляпина. Барон заторопился:
– Простите великодушно, Владимир Алексеевич, после договорим. Сами понимаете…
– Да, жаль вашего лейтенанта, – кивнул Гиляровский. – Весьма достойный господин. Неужели дела совсем плохи?
– Пуля застряла рядом с сердцем, – вздохнул барон. – Доктор прозондировал рану, но извлекать отказался – говорит, тогда Серж непременно умрет. А пока пуля не извлечена – ему лучше не станет. Такие вот дела, господин журналист.
Яшу при этих словах передернуло, он виновато покосился на дверь, за которой, может, прямо сейчас умирал Никонов. Все же, как ни крути, а случилось это из-за него. Гиляровский, будто угадав эти мысли, положил лапищу ему на плечо:
– Ну-ну, только себя-то не казните. Никому не дано знать своей судьбы. А кто за други своя душу положит… ну да что это я говорю, надо непременно надеяться! Барышню вот только жаль – как убивается… Ладно, господа, полагаю, мы еще свидимся. Барон, не откажите сообщить, что с лейтенантом…
Гиляровский спускался по лестнице. Барон пошел его провожать, и Яша остался один.
За его спиной скрипнула дверь. Ольга. За ней торопился Николка; вид у мальчика был растерянным.
– …И не отговаривай меня, Никол. – Девушка на секунду задержалась перед зеркалом, надевая шляпку. – Я сама во всем виновата. В конце концов, если бы я тогда не приняла участия в той гнусности с телефоном… нет-нет, провожать не надо, сама доберусь. Оставайся лучше здесь. И вот что – хватай Ромку и прямо сейчас дуйте на ту сторону. На Казакова есть круглосуточная аптека – пусть купит в безрецептурном отделе хотя бы стрептоцид… ладно, разберется, не маленький. Я потом принесу что-нибудь посущественнее. Доктор сказал – возможно заражение… хотя какой он доктор? И умоляю тебя, поскорее. Хорошо?
Николка кивнул. Ольга, кивнув поднимавшемуся по лестнице Корфу, слетела вниз и хлопнула дверью. Барон проводил ее недоуменным взглядом и повернулся к мальчикам.
– Ну-с, молодые люди, может, вы мне объясните, куда она сорвалась? И чем ей доктор не угодил?
– Мадемуазель Ольга там, в будущем, учится в медицинском. На медсестру какую-то особенную – «операционную», – ответил Яков. – Мне Роман рассказывал. У них там медицина – ой-ой, куда там вашему доктору… Вот она, наверное, за порошками пошла. Или нет… Николка, она же вроде тебя только что попросила какие-то пилюли принести? Стрепто… Верно? Тогда я что-то не понимаю – она-то куда сорвалась?
Николка вздохнул:
– Тут вот какая история… помните, я рассказывал, как с господином Никоновым на той стороне встретился? Ну когда я не смог доктору Каретникову позвонить, а Ольга меня нашла?
Слушатели кивнули – эту историю они слышали уже не раз.
– Так вот, – и Николка мотнул головой куда-то в сторону, – барышня тогда у меня телефон взяла и отдала этому, Виктору. Помните? Он у них по технике мастер. Вот Виктор и сказал, что номер из телефона пропал, потому что я сам виноват и вовремя его не зарядил. А оказывается – ничего он не пропал! Виктор нарочно стер, чтобы я позвонить не мог! Чтобы, значит, мне не у кого помощи было попросить!
– Так что же, выходит, наша милая Ольга об этой пакости знала? – спросил недоуменно Корф. – И все это время молчала? Чего же вдруг решила поделиться?
– Понятно чего, – усмехнулся Яша. – Николка небось припомнил, как доктор через портал сюда пришел и от верной смерти его спас. Вот она и…
– Верно, – подтвердил Николка. – Мадемуазель Ольга сразу, как доктор Ляпин сказал, что пулю вынимать нельзя, закричала на него, обозвала коновалом и заявила, что отвезет дядю Никонова к настоящему врачу. А доктор Ляпин и ответил, что если господина лейтенанта с места сдвинуть, тот сразу умрет. А потом пошел мыть руки – ну я мадемуазель Ольге и говорю: жаль, что нельзя дядю Макара… то есть доктора Каретникова позвать, он бы точно помог. Олег Иваныч говорил, что он был врачом в этих… как их… в общем, они людей спасали, если, например, машина разобьется или бандиты ранят.
– Ясно, – заявил Яша. – Вот она и побежала в будущее, искать этого доктора. Только – как? Номер-то стерли.
– Да в том-то и дело, что нет! – замотал головой Николка. – То есть не совсем стерли! Его Виктор сохранил, на всякий случай!
– И теперь – мадемуазель Ольга собирается получить его назад, – догадался барон. – Надеется, что не откажут, помогут спасти жениха. Признаться, друзья, мне в это не очень верится. Боюсь, очаровательную Ольгу ждет разочарование.
– А я предупреждал, – заявил Яша. – Сколько раз говорил – нельзя этим, которые с Геннадием, верить! Склизкие они какие-то. Зачем им, скажите на милость, понадобился бомбист? Что они затеяли? Помяните мое слово – они нам еще что-нибудь подкинут!
– Ну предупреждал, предупреждал… сыщик, – отмахнулся барон. – Не до того сейчас, после… Роман! Где ты там, подойди, будь любезен…
В дверях возник Ромка. Николка было сунулся к нему – объяснять насчет поручения Ольги, но барон остановил мальчика.
– Послушай, сержант, припоминаешь того военного врача, с которым мы на празднике познакомились? Вы еще телефонами обменивались. Его фамилия, часом, не Каретников?
Глава 17
– Пап, а все же – что за тип этот Стрейкер? Может, все же разведчик? Скажем, английский?
Поезд катил по малороссийским степям. До Харькова, где ожидалась долгая стоянка, было еще верст сорок, так что путешественники развлекали себя как могли. На этот раз отец с сыном в который уже раз обсуждали послание Николки. Изрядная его часть была посвящена схватке со злыднем Ван дер Стрейкером, так что Иван опять возвращался к этой теме – и каждый раз со свежей идеей. Сегодня, например, он заявил, что бельгиец – вовсе никакой не бельгиец, а британский агент, который захватил доцента Евсеина с целью выведать тайну путешествия во времени и натаскать из будущего всяких секретов и технических штучек. То, что затеяно это было для того, чтобы унизить Россию, даже не говорилось – настолько было очевидно.
– Ну да, опять англичанка гадит?
Олег Иванович взглянул на сына с жалостливой иронией. Ваня вполне разделял англофобию авторов военно-исторической фантастики, столь модной в 2014 году.
– А что? – немедленно вскинулся Иван. – И гадит! Забыл, что ли, как они в Басре?
Олег Иванович не забыл. Помнил он и ненависть во взгляде сына, которым тот проводил английский броненосец. Да, похоже, у лейтенанта Никонова появляется единомышленник… неясно только – огорчаться этому или радоваться?
– Да нет, скорее всего, никакой он не разведчик и именно что бельгиец. Не забыл еще, что я тебе про их короля Леопольда рассказывал? Его вон при дворах Европы иначе как «коронованным маклером» и не называют. Мало ли какие авантюристы на него работают? Этот Стрейкер вполне может оказаться агентом Леопольда. Причем агентом – не в смысле «разведчиком», а в смысле – «коммерческим представителем». Могу себе представить, какой гешефт сделает король, если Стрейкер раздобудет ему, скажем, сведения об алмазных трубках в Конго. Их там найдут только в конце сороковых годов двадцатого века – и побольше, чем в Намибии. И золота там хватает. А может, Стрейкер для себя старается. Яблочко от яблони, знаешь ли… Я так думаю, бельгиец этот – типичный международный авантюрист, вроде Морица Беневского.
– Пшек? – немедленно спросил Иван. Поляков он «любил» особо трепетно, почти как англичан. – Пшеки – сплошь жулье.
– Словак, – улыбнулся отец. – Путешественник и авантюрист. Между прочим, умер королем Мадагаскара.
– Ничего себе! – восхитился Ваня. – Ну, мужик дал! Уважаю… А русские авантюристы были?
– Сколько угодно, – ответил Олег Иванович. – Скажем, корнет Саввин. У нас-то о нем почти забыли. Хотя вроде у Акунина было что-то такое…
– Не читал, – покачал головой Ваня. – А чем этот корнет знаменит?
– Да уж знаменит… – И отец устроился поудобнее. – История корнета Саввина презанятнейшая. Сей герой – конногвардеец, гусар – оказался замешан в скандале с кражей бриллиантов из оклада одной иконы. Висела та икона не где-нибудь, а в Мраморном дворце, в спальне великой княгини. И в краже подозревали не полотера или истопника, а ни много ни мало – великого князя Николая Константиновича. Было ему тогда всего двадцать четыре года, и он мило развлекался в семейном гнездышке с девицами сомнительного поведения… впрочем, не об этом сейчас речь. К той краже корнет Николай Саввин, бывший в ту пору девятнадцатилетним оболтусом, никаким боком не относился; дело, как водится, спустили на тормозах – великий князь все-таки. И вот через много лет корнет, успевший к тому времен повоевать добровольцем в Болгарии и даже отличиться под Плевной, вдруг заявляет…
Постой, когда же это было? – перебил сам себя Олег Иванович – Ну да, вроде бы в одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году! В общем, Саввин заявил – или еще не успел, даты я не знаю, – что никакой вульгарной кражи не было вовсе! А был «революционный» заговор, который возглавлял великий князь. И деньги от продажи бриллиантов должны были пойти на дело свержения государя императора Александра Второго. И якобы великий князь самолично передавал эти деньги Софье Перовской![79] А он, корнет Саввин, был поверенным великого князя в революционных делах, – хотя на самом деле только водил ему девиц.
Ну и понеслось. Позже Саввин поставлял – то есть будет поставлять – русских лошадей итальянской армии, но сбежит с деньгами. И самая грандиозная афера: Саввин делает попытку внушить турецкому султану Абдул-Гамиду, что он – великий князь Константин Николаевич и кандидат на болгарский трон. Но – не выйдет; его разоблачат и вышлют в Россию, а там определят на вечную ссылку в Иркутскую губернию.
– Круто! – одобрил Иван. – Может, он и правда революционерам бабки от князя носил? А умер, значит, в ссылке?
– Вовсе нет, – ответил отец. – Не только не умер – но дожил до революции, и уж там… В семнадцатом Керенский (кстати, его старинный приятель) – отправит Саввина в Японию, заключать «секретный мир» с Германией. Мира тот, правда, не заключит, зато в восемнадцатом будет подбивать япошек напасть на Дальний Восток и выбить оттуда большевиков. А ты говоришь – король Мадагаскара…
– И значит, как раз сейчас этот корнет все и затевает? – уточнил Ваня. История ему явно понравилась.
– Ну да, прямо сейчас. Ходит по Парижу и врет направо и налево насчет бриллиантов для «Народной воли» и революционера великого князя.
– Ясно… – задумчиво протянул Иван. – Что ж, если этот Стрейкер – того же поля ягода, что Саввин, и этот, как его… Беневский – мы с ним наплачемся.
– Это уж будь уверен, – кивнул отец. – Да наверняка он нам уже проблемы создал – вот увидишь, скоро выяснится, что это его люди на нас в Сирии охоту объявили. Больше, как ни крути, некому…
Под полом вагона залязгало, заскрежетало – поезд тормозил. Олег Иванович поморщился; он никак не мог привыкнуть к тому, как шумно работает здесь любой механизм.
– Платформа Борки! Стоянка одна минута. Просьба господам пассажирам не выходить из вагонов. Поезд стоит одну минуту! Просьба не покидать вагонов!
– Какие еще Борки? – удивился Иван. – Нет в расписании никаких Борков! Может, сломалось что?
– Да нет, вряд ли. Наверное, почту берут… – начал было Олег Иванович, но вдруг сообразил: – Борки? Ну надо же! Те самые?
– Какие – те самые? – поинтересовался сын. – Опять какое-то знаменитое место?
– И еще какое! – вздохнул Олег Иванович. – Неужели не слыхал?
Иван помотал головой.
– А что там твой Брокгауз говорит? – осведомился отец. – Ты, кажется, уверял, что в нем все на свете найти можно?
Ход был безошибочным – Иван немедленно уткнулся в планшет и принялся лихорадочно перелистывать виртуальные страницы, то и дело выглядывая в окошко – не исчезли там эти Борки, будь они неладны? Может, и искать-то уже нечего?
Борки никуда не исчезали. Зато двинулся поезд: после звона колокола, свистка и крика «Отправля-а-а-емся!» состав лязгнул сцепками и пополз, постепенно набирая скорость.
– Вот они, Борки! – радостно воскликнул Иван. – Нашел!
И принялся читать:
«Борки – село Змиевского уезда губернии, при рч… – речке, наверное? – …в двадцати пяти верстах от Змиева, жителей около тысячи пятисот душ…»
– …И что с того? А, вот, нашел…
«…Получило известность после крушения здесь императорского поезда 17-го октября 1888 года. В этот день в 2 часа 14 минут, на 277 версте от Курска, когда поезд, спустившись с уклона, шел по ровной насыпи… сильный толчок сбросил с места всех ехавших в поезде…»
Иван оторвался от планшета и удивленно взглянул на отца:
– Так что, здесь разбился поезд Александра Третьего?
Отец усмехнулся – кто бы сомневался! – и ласково спросил:
– Какой год у нас на дворе, не напомнишь?
– Тысяча восемьсот восемьдесят шестой, август… – начал Иван и замолк.
– То-то… все понял!
– То есть – поезд еще только разобьется, через два года?
– Наконец-то дошло, – съязвил Олег Иванович. – Не все одному мне в годах путаться…
Иван пропустил шпильку мимо ушей.
– А император останется жив? Верно ведь?
– Верно, останется. Спасение государя объявят чудом и даже построят по этому случаю храм. Во-о-н на той горке.
Ваня припал к окну – поезд, постепенно разгоняясь, проходил мимо просторного, залитого солнцем косогора. Проводив приметное место взглядом, мальчик вновь уткнулся в планшет:
– Точно, тут написано, что на него деньги собрали. Значит, когда писали статью в Брокгаузе, еще не построили? Вот, слушай:
«…У места крушения вскоре был устроен скит, именуемый Спасом-Святогорским. Тут же, в нескольких саженях от насыпи, сооружается великолепный храм… – вот, точно про это место, – радостно закричал мальчик: – Самое высокое место насыпи… – это то место, где во время крушения стоял великокняжеский вагон, из которого выбросило невредимою великую княжну Ольгу Александровну…»
– Да, вот где-то здесь он и будет стоять… – кивнул Олег Иванович. – Пока не взорвут.
– Как – взорвут? Кто? – возмутился Иван. – Большевики? Так же, как и храм Христа Спасителя?
– «А часовню тоже я развалил»? – поморщился отец. – Заладил, понимаешь: «большевики» да «большевики»! Немцы, в сорок третьем… хотя точно не скажу. Может, и правда наши. Дело было во время войны, тут такое творилось – не до храмов было. Потом он полвека простоял без купола, пока в двухтысячном его не восстановили.
– Так, значит, там он и стоит? – поинтересовался Ваня.
– Не знаю, – пожал плечами отец. – Наверное. Куда он денется? Это же Харьковская область… то есть губерния.
– Значит, Украина… – протянул мальчик.
Олег Иванович поморщился. Не хотелось вспоминать о том, что творится сейчас в этих краях в их времени.
Иван, к его облегчению, не стал развивать тему.
– А государь даже и не пострадал! Вот тут написано:
«…Все бросились их разыскивать и вскоре увидели царя и его семью живыми и невредимыми. Вагон с императорскою столовою, в которой находились их величества с августейшими детьми и свитой, потерпел полное крушение. Вагон был сброшен на левую сторону насыпи и представлял ужасный вид: без колес, со сплюснутыми и разрушенными стенами, вагон полулежал на насыпи; крыша его лежала частью на нижней раме…»
– Говорили, – добавил Олег Иванович, – что Александр Третий, обладавший недюжинной силой, держал на плечах крышу вагона, пока его семья и другие выбирались из-под обломков.
– Здорово! – удивился Ваня. – Крышу вагона – и на плечах? Это же какой бык был!
– Еще бы, – кивнул отец. – Его вообще богатырем называли – не то что худосочный Николай.
– Так, значит, государь совсем нисколечко не пострадал?
Олег Иванович покачал головой:
– Не сказал бы. То есть во время самого крушения он остался невредим, но стал жаловаться на боли в пояснице. Оказалось – при падении государь повредил почки. А через шесть лет простудился, заболел нефритом и умер в своей любимой Ливадии. Такая вот история…
– Жаль, – сказал Иван. – А если его как-нибудь спасти? Хороший ведь царь, не то что размазня Николашка…
– Ты все же того… поуважительнее, – поморщился отец. – Святой все же. Но в общем – согласен. Хороший был император и умер в каких-то сорок девять лет. Для государственного деятеля – не возраст, все, считай, впереди. Вот, скажем, Бисмарк – ему сейчас сколько, восемьдесят один год? Однако же всей европейской политикой вертит, как хочет…
– Ну да, – не стал спорить мальчик. – А что вообще с поездом случилось?
– Кажется, технические неполадки, – неуверенно ответил Олег Иванович. – Я и сам толком не знаю. Вроде – то ли состав был слишком тяжелым, то ли один из двух паровозов с рельсов сошел…
– Простите, господа, я вам не помешаю? – раздалось от дверей купе.
Путешественники подняли головы – в дверном проеме стоял господин лет сорока – сорока пяти, в путейском мундире и фуражке с эмблемой инженеров ведомства путей сообщения: перекрещенные топор и якорь.
– Видите ли, я служу инженером в Харьковском управлении дороги; в Борках сел до следующего разъезда по служебной надобности. А вы, я слышал, обсуждаете железнодорожные аварии? Смею вас заверить, Курско-Харьковско-Азовская железная дорога содержится в образцовом порядке, вам ничто не угрожает…
– Что вы, господин инженер, мы нисколько в этом не сомневаемся, – ответил Олег Иванович. – Просто мы не так давно видели литерный состав[80] с двумя паровозами – вот сын и спросил – не опасно ли это?
Путейский явно обрадовался интересу попутчиков к знакомой ему теме. Он присел на скамью напротив Олега Ивановича (Ваня пододвинулся к окну, освобождая гостю место) и принялся объяснять:
– В обычных условиях так водят товарные составы, а пассажирским это не разрешено. Два паровоза – это два машиниста, а связи между ними нет. Если что-то надо сообщить на задний паровоз – надо перелезть через тендер и помахать руками.
– Да уж, представляю себе… – буркнул Иван, в памяти которого была еще свежа «поездка» на рутьере. – Тот еще номер…
– Вы правы, юноша, – подтвердил путейский. – И к тому же если паровозы разгонятся, то станут раскачиваться – особенно если у них колеса разного диаметра. Вот, скажем, первый – товарный паровоз Зигля Т-164, а второй – пассажирский Струве П-41. А раскачавшийся паровоз вполне может порвать пути и сойти с рельсов.
Олег Иванович кивнул, соглашаясь:
– Да, это ужасно, господин инженер. Но хватит о грустном: закусим-ка лучше чем бог послал. Вы, наверное, проголодались?
Приветливый путеец сошел верст через двадцать, на каком-то безымянном полустанке. Состав не стал останавливаться, только притормозил; Ваня, высунувшись в окошко, проводил взглядом инженера, который как-то по-особому ловко спрыгнул с подножки. Сойдя, путеец поправил чуть не слетевшую фуражку и помахал недавним попутчикам.
Поезд вновь пошел быстрее; Олег Иванович устроился поудобнее и принялся читать. В Екатеринославе в вагон взяли пачку газет, и он от нечего делать разжился у проводника «Екатеринославскими губернскими ведомостями».
– Между прочим, в Брокгаузе точно так и написано, как этот дядька говорил, – подал голос Ваня, опять взявшись за планшет с Брокгаузом. – Выходит, царский поезд разбился по чьей-то глупости? Вот, слушай:
«Надо сказать, что в таком виде императорский поезд ездил лет десять. Имевшие к нему отношение железнодорожники, да и сам министр путей сообщения, знали, что это технически недопустимо и опасно, но не считали возможным вмешиваться в важные расклады придворного ведомства…
Анатолий Федорович Кони, допрашивавший Посьета, попытался выяснить, почему тот не обращал внимания государя на неправильный состав поезда. Посьет сказал, что очень даже обращал – еще Александра II. Десять лет назад присутствовал при встрече на вокзале германского императора. Быстро подлетевший к перрону немецкий поезд сразу же остановился. «Вот как это у них делается! – сказал Александр. – А мы замедляем ход и подползаем к станции».
– То есть император сам и потребовал, чтобы поторопились? – допытывался Ваня. – А спорить с ним никто не посмел?
– А куда им деться? – резонно возразил отец. – Государь все-таки. Александр Миротворец вообще был известен… то есть сейчас известен крутым нравом; ему мало кто решается перечить.
Иван продолжал читать вслух:
«…Железнодорожный персонал чрезвычайно заботился об удобстве и спокойствии государя. Положено было, например, самые тяжелые вагоны подцеплять в начало состава, за паровозом. Но там же дым, гарь, шум – и тяжелые царские вагоны ставили в середину. У всех пассажирских поездов полагалось после смены паровоза проверять тормоза: отъезжая от станции, поезд разгоняли и подтормаживали. Но венценосное семейство не осмеливались подвергать лишним толчкам и тряске, поэтому тормозов не проверяли…»
– Ну ничего же себе! – продолжал возмущаться мальчик. – Царя по дурости и нерешительности угробили! Вот уж точно – «защита от дурака» рулит…
– Может, и угробили, – ответил отец. – А может, там еще что-то было. Ходила версия, что крушение вызвано взрывом бомбы, которую заложил помощник повара, связанный с революционерами. Заложив бомбу с часовым механизмом в вагон-столовую, он рассчитал момент взрыва ко времени завтрака царской семьи, сошел с поезда и сбежал за границу. После таких происшествий всегда полно слухов. Говорили даже, что в вагон бомбу принес какой-то мальчик – под видом мороженого.
– Это что за взрывчатка нужна, чтобы одной пачкой поезд завалить? – недоверчиво спросил Иван. – Динамит, что ли?
– Не хватит, – покачал головой отец. – Но речь шла не об обычном брикете мороженого, а о целой коробке. А мальчик – рассыльный из станционного буфета.
– То есть, выходит, и этого Александра угробили террористы?
Олег Иванович пожал плечами:
– Возможно. Хотя это только версия.
– Мочить их надо, – решительно заявил Иван. – В сортирах.
– А если это не теракт? Вот замочишь ты помощника повара – а он ни при чем. Мало того что человека зря погубишь – так и катастрофы не предотвратишь; на состоянии поезда это никак не скажется.
Ваня задумался.
– Да, точно… Тогда надо и то и то – для верности. Только что с поездом делать?
– Не знаю. – Олег Иванович вновь уткнулся в «Губернские ведомости». – Я в железных дорогах не очень…
– Ничего, – решительно мотнул головой Ваня. – Приедем домой, почитаю в Инете – придумаем что-нибудь.
– Все-то тебе в Инете искать, – недовольно отозвался отец. – Готовые рецепты вам подавай….
– А что делать-то? – растерялся Иван. – Мы же сами в этом не разбираемся!..
– Ну, можно, скажем, стукануть жандармам, что революционеры готовят покушение – хотят пути испортить. Тогда они каждый костыль в шпалах обнюхают. Может, и найдут чего. Или, скажем, пустить вперед порожняк…
– Опять ты за свое! – недовольно покачал головой отец. – Ну хорошо, предотвратишь ты эту катастрофу. А дальше что? Я, конечно, точно не знаю, но думаю, что в реальности после того случая все отвечающие за царский поезд стали стократ внимательнее. А теперь? Останутся такими же разгильдяями – и рано или поздно несчастье повторится, только, может быть, на этот раз Александр уже погибнет! Это как с «Титаником» – стоило ему потонуть, и во всем мире стали следить, чтобы спасательных шлюпок хватало на всех, кто есть на борту. А не столкнись он тогда с айсбергом – так и осталось бы все по-прежнему, пока не случилось бы столь же страшное несчастье. Нет, если уж устранять причину – надо копать куда глубже, чтобы подобной коллизии вообще быть не могло…
Опять заскрипело, залязгало – поезд тормозил.
– Харьков, господа пассажиры! – раздалось по вагону. – Поезд стоит тридцать минут.
– Ну вот. – Олег Иванович поднялся, складывая газету. – Уже и Харьков. До Москвы осталось всего-то верст пятьсот. Пошли буфет, что ли, поищем?
Глава 18
– Так. Надеюсь, вы понимаете всю серьезность своего положения, господин Стрейкер?
Геннадий нарочно начал разговор – какой разговор? допрос! – с эдакой киношной фразы. Собеседник все равно фильмов не смотрел, а высокопарный стиль старых детективов помогал вождю БПД настроиться на подходящий лад.
– Не буду скрывать, мы еще не решили, как с вами поступить. И выбор этот будет во многом зависеть от того, что вы сейчас нам скажете.
Сидящий на подоконнике Дрон плотоядно ухмыльнулся. Он тоже вовсю работал на образ – эдакий брутальный громила, готовый выполнить любой, самый бесчеловечный приказ дознавателя.
Пленник, впрочем, держался неплохо.
– Простите, не понимаю, чем вызвано столь бесцеремонное обращение со мной, – со всем достоинством, которое только было возможно в его положении, ответил бельгиец. Мешала разбитая распухшая губа – из-за нее он как бы пришепетывал. – Если я совершил какое-то преступление – что ж, сдайте меня в полицию, я не против!
– Ах он не против! – Дрон вскочил с подоконника и, схватив пленника за волосы, задрал ему голову. – В глаза смотри, сволочь! Не против, говоришь? А если я тебе сейчас глазик вырежу – будешь против?
– Погоди ты, – с досадой сказал Геннадий. – Я полагаю, наш гость и сам понимает, что сморозил глупость.
Бельгиец попытался отодвинуться от разъяренного Дрона как можно дальше; получилось не очень – ноги и руки были плотно примотаны к креслу скотчем.
На этот раз Геннадий заговорил несколько мягче:
– Надеюсь, господин Стрейкер, вы не станете вынуждать нас прибегать… хм… к негуманным методам? Вам всего лишь следует ответить на несколько вопросов. Готовы?
Пленник демонстративно сплюнул и пожал плечами – понимайте как хотите. Геннадий усмехнулся:
– Что ж, попробуем. Зачем вам понадобился доцент Евсеин, которого вы упрятали в психиатрическую клинику?
– Я не знаю никакого доцента, – ответил Стрейкер. – И вообще, насколько мне известно, по законам Российской империи, похищение считается тяжким прес…
Бац! Кулак смачно влепился в солнечное сплетение бельгийца. Пленник закашлялся, попытался согнуться – мешал скотч.
– Дай я его порежу, Ген! – кровожадно потребовал Дрон. – Он у меня ответит за Вальку, падла! Законы ему… а как людей валить – так на законы, значит, накласть? Ах ты, петух гамбургский…
Возразить на это было нечего. Выскочив из неприметного сарайчика, приткнувшегося к боковой стене дома Румянцева, куда вел тайный лаз, бельгиец налетел на пролетку с бойцами Бригады. Узнали его мгновенно – приметный шрам, расссекающий правую бровь, издали бросался в глаза, да и Лопаткин точно описал новый облик своего нанимателя. Дрон коршуном ринулся на бельгийца с козел, но все испортил Валя, тоже решивший поучаствовать в силовом задержании. Это оказалось ошибкой, причем роковой: бельгиец встретил студента-философа двумя пулями из карманного «дерринджера», точно такого же, как тот, что подобрал в «Сибири» Ромка. Но этот первый успех оказался и последним; ботинок Дрона в высоком махе влетел злодею в челюсть, едва ее не сломав. Скрученного бельгийца бросили в пролетку, под ноги и прикрыли рогожей; ошалевший от страха кучер гнал в сторону Котельников, а сидевший рядом Дрон тыкал беднягу стволом в бок и рычал: «Только попробуй вилять, гнида, порву!»
Вечерний сумрак скрыл это безобразие от городовых – до Гороховской долетели в считаные минуты. Связанного Стрейкера кулем зашвырнули в портал. Геннадий уже не заикался ни о каких мерах предосторожности – не до того. Потрепанная «Королла» Олега стояла на другой стороне улицы; утрамбовав пленника на заднее сиденье, Бригада в полном составе втиснулась в «японку» и рванула прочь.
Только по прибытии на место – на дачу Геннадия, в пяти километрах от Апрелевки – стремительность событий стала медленно отпускать ребят. Постепенно доходило, каких дров они наломали: пробитое пулями тело Валентина (как ни торопился Дрон, он все же успел убедиться – да, мертв, мертвее не бывает) осталось на Хитровом рынке; таинственный бельгиец, за которым Корф со товарищи безуспешно гонялись по всей Москве, конечно, схвачен – только вот доставлен не в «Ад» и не в какое-нибудь укромное местечко по ту сторону портала, а сюда, в двадцать первый век. И, конечно, по дороге он успел разглядеть кое-что, чего видеть ему никак не следовало.
Ни Геннадий, ни Дрон не могли сказать, с какого перепугу они, собственно, накинулись на бельгийца – ехали-то, собственно, для беседы с Яшей. А с бельгийцем, наоборот, собирались поговорить и, чем черт не шутит, найти общие интересы. Дрон потом оправдывался, что спрыгнул с козел, чтобы помочь Стрейкеру; это козел Валька все испортил – кинулся вперед и…
В общем, нервы не выдержали. И вместо благожелательно настроенного партнера у них на руках теперь избитый в кровь пленник. Одно утешало – закидывая бельгийца в пролетку, Дрон прихватил и его саквояж. И о дефиците царской валюты можно надолго забыть – он оказался набит стопками разносортных купюр, среди которых нашлась и солидная пачка беловатых фунтов.
Что делать дальше, Геннадий не представлял, а потому – импровизировал и тянул время, разыгрывая вместо допроса комедию. Но долго это продолжаться не могло.
– Вы ведь понимаете, где находитесь, не так ли? – вкрадчиво спросил Геннадий.
К его удивлению, Стрейкер кивнул.
– И вы бывали раньше в нашем… времени?
Вновь кивок.
Геннадий внутренне возликовал. Есть! Спрашивал он наугад, руководствуясь лишь смутными подозрениями, – слишком уж спокойно воспринял пленник поездку в автомобиле через всю Москву.
– Вас, вероятно, водил сюда господин Евсеин? Отвечайте, Стрейкер, я жду!
Бельгиец откашлялся:
– Да. Доцент… то есть Вильгельм Евграфович дважды проводил меня через Тоннель Хроноса. В последний раз мы пробыли у вас около трех часов.
– «Тоннель Хроноса»? – недоуменно спросил Геннадий. – Это, видимо…
– Так господин Евсеин называл проход, по которому вы доставили меня сюда, – пояснил пленник. – Коридор, соединяющий прошлое и будущее. Самая великая тайна подлунного мира.
Дрон хмыкнул. Пафос бельгийца его забавлял.
– Два раза, значит… – протянул Геннадий. – Вот как… а сам он как часто здесь бывал?
– Насколько мне известно – не больше пяти раз. Причем первые два визита длились всего по несколько минут.
– Понятно, – кивнул Геннадий. – И вы его, значит, кочергой?
Он уже успел изучить материалы Яшиного расследования.
– Да, – не стал запираться Стрейкер. – А что мне оставалось? Проклятый упрямец отказался иметь со мной дело – видимо, заподозрил, старый мерзавец…
– Ну почему сразу «мерзавец»? – ухмыльнулся Дрон. – Ну не захотел мужик с тобой корешиться – его право…
– А деньги у меня брать, значит, хотель? – Стрейкер вдруг сорвался на крик. – Я вложил в его recherche[81] больше пять тысяч фунт, оплатиль поездка в Сирия – а он есть о праве вспомниль? Любой цивилизованный человек понимайт, что открытие это есть собственность тот, кто оплачиваль изысканий! А этот fraudeur[82] вспоминайт о долг пред Россия и humanit![83]
Геннадий машинально отметил, что бельгиец, поначалу говоривший почти без акцента, теперь, разволновавшись, начал безбожно коверкать слова.
– Так он тебя че, кинул? – довольно заржал Дрон. – Ну, красава доцент! С вами, гейропейцами, только так и надо!
– Погоди ты, Дрон, – вмешался Олег. – И вообще европейцы пока другие, никаких геев у них нет.
– Нет – значит, будут, – уперся Дрон. – Это в генах сидит. И вообще я читал, что у них там, во всяких элитных школах, это дело всегда уважали. Уважали, ведь так, пра-а-ативный? – И он похабно ухмыльнулся, наклонившись к самому лицу пленника.
– Это в Англии… – начал было Олег, но Геннадий решительно пресек дискуссию:
– Все, заткнулись. А вы, господин Стрейкер, продолжайте, не стесняйтесь. Значит, Евсеин вас обманул. Что же дальше?
– А дальше – вы и сами знаете. – Стрейкер успокоился, к нему вернулась правильная русская речь. – Мне оставалось только ждать, когда у него восстановится память… или когда появится кто-то еще, заинтересованный в этой истории.
– И он… точнее, они – появились, – кивнул Геннадий.
– Да, но мне в голову не могло прийти, что это будут ваши современники! Чертов русский… простите, господин доцент, видимо, оставил какие-то бумаги, которые мне не удалось вовремя разыскать; как иначе объяснить, что эта парочка, отец с сыном, так быстро оказалась в Сирии, – и отправилась туда не иначе как по следам самого Евсеина? Я, конечно, принял меры, надеюсь, им там не дадут скучать…
– Так вы послали кого-то в Сирию перехватить Семенова с сыном? – уточнил Геннадий. – Что ж, разумное решение. Но, с вашего позволения, господин Ван дер Стрейкер, вернемся немного назад. Вы, кажется, упомянули, что оплачивали какие-то изыскания? Изложите вкратце – какие именно?
– Ну вот, а вы говорили – не расколем. – Дрон был доволен. – Хиловат оказался бельгийскоподданный. Пару раз в рыло – и запел как миленький.
Виктор с Дроном и Геннадий сидели на веранде. Дрон мял в руках пачку сигарет и косился на вожака – тот в последнее время запрещал курить в своем присутствии.
– Ты не понимаешь, – покачал головой Геннадий. – Он же – не агент, не разведчик, не из блатных. Международный авантюрист, особый тип… Зачем ему что-то скрывать? Раз уж попался – надо спасать шкуру и не забывать о возможной выгоде. Ты прикинь: его же не просто повинтили, а еще и утащили в будущее. Ни единого шанса – и бежать некуда, и сообщники не помогут… если они у него, конечно, остались.
Читать бесплатно другие книги:
