Египетский манускрипт Батыршин Борис

Глава 9

Высокие железные створки распахнулись, и люди в пропыленных абах, кучковавшиеся на площади перед пакгаузами, потрясенно уставились на выползающее из ворот чудовище. Вообще-то Басра притерпелась к виду европейских механизмов – первый паровой экскаватор появился здесь полгода назад и, едва заработав, вызвал массовое бегство жителей со всей округи. Однако с тех пор накал эмоций поутих. Привыкли – и к пыхтящим экскаваторам, и к долбящим с утра до вечера паровым копрам, и к неспешно ползущим рутьерам с вереницами вагонеток. Человек – он быстро ко всему привыкает, особенно если новинка не опасна, а, пожалуй, даже и приносит пользу: с появлением немцев в карманах местных торговцев зазвенели монеты, а феллахи[49] из окрестных селений потянулись на стройку, на заработки.

А вот дети пустыни, последователи Мохаммеда ибн Абд-аль-Ваххаба, уже пять дней баламутящие главный портовый город Багдадского вилайета, не видели такого даже в кошмарных снах. То есть в снах, может, и видели – им, детям аравийских песков, не затронутым цивилизацией, появившееся из ворот ЭТО должно было напоминать ифрита[50]. Ползущий впереди тягач оглашал окрестности пронзительными гудками, пыхтел, исторгая клубы дыма и струи белоснежного пара, – это сочетание было особенно зловеще… Тянущиеся за ним вагоны, обитые сверху донизу черными брусьями шпал, немилосердно лязгали сцепками и хрустели, кроша булыжную мостовую в щебень. И это сооружение катилось, нет – перло, – громадное, опасное, не рассуждающее, неудержимое в своем медлительном стремлении вперед…

Площадь замерла – ни единый человеческий звук не оглашал ее, а только рев и скрежет механической твари, вытянувшейся уже на середину и походя смявшей огромными ярко-красными колесами палатку старого Юсуфа. Самого Юсуфа, впрочем, там не было – он, дрожа от ужаса, вжимался в глинобитный забор и скулил, уставясь на проползающее мимо чудище.

На носу громадины со скрипом повернулось сооружение с медным раструбом; окрестности огласил заунывный вой, заглушивший остальные звуки. Толстая струя пара вырвалась из раструба и гигантской снежно-белой метлой прошлась по камням, очертив вокруг механического ифрита широкую дугу.

У вогабитов, который день уже ожидавших знака своих шейхов – идти на штурм гнезда христиан-нечестивцев и кровью их смыть грязь, что занесли они в эти священные пески, – было два выхода: бежать со всех ног в пустыню, из которой явились они в древнюю Бассору, или идти, невзирая ни на что, на штурм чугунной змеи, попирающей древние камни четвертого рая Моххамеда.

Бедуины пошли на штурм.

Из путевых записок О. И. Семенова

План был составлен с истинно немецкой пунктуальностью – и какое-то время нам удавалось следовать ему во всех деталях. Прорыв был намечен на 7.00 утра; в полдень должен был отойти немецкий пакетбот на Суэц и дальше – до Александрии. На нем и предполагалось вывезти из Басры служащих компании. Турецкие офицеры, принявшие участие в нашей эскападе, собирались присоединиться к охране порта – там, под защитой тяжелых батарей, можно было не бояться никаких мятежников.

Ровно в 7.05, распахнув ворота, мы вывели бронепоезд на площадь. Арабы, уже второй день блокировавшие факторию, прыснули во все стороны. Сынов пустыни, конечно, потряс вид парового чудовища, но не настолько, чтобы удержать от опрометчивых поступков. К счастью, их было сравнительно немного; стоило ползучей крепости огрызнуться струями обжигающего пара и перестуком картечницы, как вогабиты отхлынули в переулки, оставив на камнях неподвижные тела и пару десятков раненых. Машинист на рутьере непрерывно тянул за шнур гудка, так что вопли обваренных паром людей не доносились до по-европейски деликатного слуха пассажирок.

Женщины и дети (не так много их и было; большинство немцев вывезли семьи, как только пошли слухи о беспорядках) сидели на самом дне броневагонов, между несгораемыми шкафами с технической документацией. Их мужья, вместе с остальными сотрудниками компании, стояли возле амбразур с карабинами и револьверами в руках. При первом накате арабов команды «огонь» не последовало, и дисциплинированные немцы не стали стрелять – бедуинов отбросил «паромет» и митральеза Гарднера.

За площадью начинался городской квартал, отделявший факторию от главной базарной площади города, от которой уже рукой подать до порта. И когда рутьер, влекущий за собой вереницу блиндированных вагонов, вломился в глинобитную застройку квартала, – ситуация резко изменилась. Отступившие бедуины пришли в себя, опомнились, набрали булыжников – и вновь пошли на приступ. Огнестрельного оружия у них, по счастью, почти не было, так что мы с Иваном ощущали себя солдатами ЦАХАЛ[51] в бронетранспортерах, медленно ползущих через беснующуюся толпу палестинцев. В наше время телевидение исправно снабжает нас картинками очередной интифады, так что аналогия угадывалась вполне четко…

В ответ на град камней и редкие хлопки кремневых ружей вагоны громыхнули залпом; на площадке застучал Гарднер. Я взглянул – Иван, не обращая внимания на свистящие в воздухе каменюки, засовывал в рельсу приемника обойму. Вот она с щелчком стала на место – Ванька ловко выдернул жестяную планку, швырнул под ноги. Ее тут же принялась набивать патронами миловидная дочка Штайнмайера, приставленная к этому ответственному делу. В носу рутьера пронзительно выла паровая пушка, раз за разом отбрасывая вогабитов на почтительное расстояние. Рев перегретого пара перекрывал вопли обваренных. Слитно грохотали залпы – дисциплинированные немцы хоть и не были солдатами, но в точности выполняли команды турецкого офицера. Камни весело стучали по сетчатой крыше броневагона и скатывались вниз; я мельком подумал – какой же молодец мой сын, предложивший это, в сущности, нехитрое усовершенствование, которое и спасает сейчас наши головы от каменного града.

Рутьер с хрустом проломил глинобитную ограду; вагон затрясло и перекосило, когда он стал переползать через образовавшуюся кучу строительного мусора. Колеса паровика подмяли драный полосатый навес, и бронепоезд, плюясь паром и свинцом, выкатил на главную базарную площадь Басры…

Когда мы все-таки добрались до порта, я свалил подальше от людей, еще не успевших поверить в свое спасение, и повалился на бухту троса. Здесь и нашел меня полчаса спустя Антип. Мне потом рассказали, что я вцепился в канат, орал, лягался, не давал себя увести – да так, что нашему верному лейб-улану пришлось волочь меня силой. Отец к тому времени потерял голову от ужаса – решил, что я остался там, на улицах, полных крови и боли…

Что ж, по-своему он прав. Я – до сих пор там, на этих улицах… и не уверен, что когда-нибудь смогу оттуда выбраться…

Шушпанцер железным носорогом проломился через базарную площадь, оставляя за собой широкую полосу разрушений – груды мусора, бывшие совсем недавно еще лавчонками, навесами, хибарами. Весь этот хаос постепенно занимался пожаром; в момент пролома глинобитного забора на краю площади рутьеру сорвало крышку зольника в нижней части котла – ну, это такой люк, через который из топки вычищают золу. Из-под колес во все стороны полетела жаркая пыль; на миг мы ослепли, но бронепоезд упрямо пер вперед, волоча за собой широченный черный шлейф. Зола обильно устилала груды легко воспламеняемого мусора, и кое-где уже появились первые язычки пламени – из зольника сквозь решетки колосников на грунт сыпались мелкие раскаленные угли.

Но на самом рутьере это никак не сказалось – только дым из трубы повалил как будто бы гуще. Плюющаяся паром громадина добралась до края площади, вперлась в переулок, от которого было уже рукой подать до стены, огораживающей портовые постройки, – и встала. Передние колеса тягача не смогли вскарабкаться на кучу строительного хлама; а когда машинист резко сдал назад, собираясь одолеть препятствие с разгона, «состав», сложившись по сцепкам, намертво застрял между домами. Локомобиль дергался взад-вперед, тщетно пытаясь выдраться из ловушки, – и тут с плоских крыш домов на нас кинулись вогабиты.

Их встретили огнем в упор. Стреляло все – от картечницы до карманного «пепербокса»[52] фройляйн Штайнмайер. Паровая пушка на носу какое-то время молчала – наводчик никак не мог развернуть медный хобот брандспойта так, чтобы встретить атакующих сверху, с крыш, бедуинов, – но десять секунд спустя навстречу им ударила струя раскаленного пара.

То, что было потом, показалось мне отвратительной сценой из фильма ужасов – да только это был не фильм. Сквозь плотную завесу пара я увидел, как лица обваренных мгновенно покрываются жуткими багровыми, размером с кулак, волдырями, как клочьями слетает с них кожа; как визжащее, освежеванное, заживо сваренное НЕЧТО валится под дергающиеся туда-сюда колеса рутьера. Как мечется по плоской крыше, пока чья-то милосердная (а вернее всего, случайная) пуля не прервет мук. Меня вывернуло – сразу, мучительным спазмом…

Атака прекратилась как-то разом; крыши домишек, между которыми застрял шушпанцер, оказались завалены трупами и умирающими: это был самый кровавый момент всего прорыва. Домишки вокруг нас были уже наполовину разрушены; герр Вентцель, отчаявшись освободить состав из западни, решил увести хотя бы рутьер, но от рывков сцепки перекосило, а отцепить вагоны под градом камней, отстреливаясь от наседающих с флангов вогабитов, оказалось делом немыслимым.

Итак, капитан дал команду «покинуть судно»; я соскочил вниз… и тут меня вывернуло второй раз: я увидел, во что рубчатые колеса локомотива превратили тех, кто свалился в узкую щель между домами и бронепоездом.

Отец с герром Вентцелем отходили последними. Хотя нет – последним был Антип. Он стоял, навьюченный двумя мешками (все, что удалось сохранить из нашего имущества), и наугад палил в клубы пыли и сажи из моей лупары. Папа с инженером возились в рубке – герр Вентцель шуровал в топке, стараясь повыше нагнать давление пара, а отец рассовывал в сплетения трубок динамитные патроны. Когда мы отошли шагов на сто, сзади глухо ухнуло. Над руинами, в которых застрял наш бронепоезд, взлетел столб дыма и пара. Мимо меня, противно вереща, пронеслось что-то массивное; в глинобитной стене, в двух шагах от нас, вдруг вырос кусок закопченного железа – он торчал из кладки примерно на уровне человеческой головы и дымился.

Распуганные этим фейерверком вогабиты и думать забыли о преследовании – на территорию порта мы добрались без помех. Всего во время прорыва пострадало три человека – один был ранен пулей из кремневого арабского ружья, двое были побиты каменным градом. Ушибов и ссадин никто не считал – так или иначе досталось всем. Помню, как поразил меня репортер – улыбаясь во всю свою закопченную физиономию, он волок тяжелую фотографическую камеру. Единственный из всех мужчин он не сделал ни единого выстрела, зато постоянно озарял внутренность броневагона вспышками магния. Похоже, сам того не зная, француз стал одним из первых представителей нарождающегося племени репортеров-«стрингеров», готовых на все ради эффектного кадра.

Турецкий офицер вывел навстречу прорывающимся десятка два синемундирных стрелков, которые и помогли измученным людям добраться до спасительных ворот порта. А я, перемазанный с ног до головы йодом и облепленный пластырями (пригодилась аптечка!), сидел на колючем, жестком канате и мечтал об одном – проснуться и понять, что все это мне приснилось, что не было никакой Басры, Сирии, портала во времени и вообще этого проклятого века, где людей можно варить заживо, как овощи в пароварке…

Глава 10

– Здрасьте, Евгений Петрович! – Ромка замахал рукой. – А я как раз к вам собирался!

– А ну стой, любезный! – Барон ткнул тростью извозчика. Тот послушно приторомозил. – На, держи вот… пятак на чай.

– Благодарствуйте, вашсокородие! – Кучер безошибочно угадал в седоке офицера, хоть тот и был в штатском. – Счастливо вам добраться!

– Добрый день, сержант! – обрадованно прогудел Корф. – Какими судьбами?

– Да вот сумку хотел забрать… Привет, Яш! Как фотик?

– Все хорошо, спасибо, Роман Дмитриевич, – кивнул Яков.

Пару дней назад Ромка сопровождал сестру – тогда-то Яша и прообщался с ним поближе.

– Сумку твою мне прислали с вестовым, из казарм. Да, брат, крепко мы с тобой погуляли…

Ромка смущенно хмыкнул. Вчерашнего десантника трудно было удивить шумными загулами, но тут пришлось признать – слабо ему в коленках против царских офицеров. Школа не та, выучка. Наутро Ромка с трудом вспомнил, как солдаты под присмотром поручика – как, бишь, фамилия? – кулем грузили его в пролетку. Фу, неудобно как…

– Кстати, Николай Николаич велел тебе кланяться, – продолжал Корф, – и передал три бутылки вишневой – ты ее вроде хвалил.

Ромка кивнул. Вишневая и правда была хороша – помнится, Фефелов хвастал, что настойку самолично приготавливала его супруга.

– Ну ладно, что это мы все о водке да о водке… – поправился барон. – Это удачно, что мы тебя встретили. Ты, кстати, откуда взялся? Тебе что, тоже ключик доверили?

– Нет, меня Геннадий провел, – ответил Ромка. – Они с Витькой собрались в трактир, студента какого-то искать. Вот меня и подбросили – хотел сумку забрать. Ну и потом – я же обещал вас сводить к нам. Вот и пришел!

– Это ты, брат, молодец! – обрадовался Корф. – А то мы с Яковом уже собрались вдвоем идти…

– Простите, вы вот сказали, они в трактир пошли? – сделал стойку Яков. – А в какой – разговору не было?

– Вроде где-то на Сухаревке, – припомнил Ромка. – Витька не называл… щас позвоню, спрошу! – И Ромка потащил из кармана мобильник.

– А он что, и у нас работает? – с интересом спросил Яша. – А я-то думал…

– Не работает, – ответил Ромка. – Все время забываю, что у вас Сети нет. Ну извини, ничем помочь не могу.

– А может, вспомните, Роман Дмитриевич? Ну, насчет трактира? – продолжал допытываться Яша.

– Да нет, – помотал головой Роман. – Что на Сухаревке – помню, а названия не было. Шла речь, правда, о каком-то Григорьеве…

– Это же низок Григорьевский! – оживился начинающий сыщик. – Самый тихий из сухаревских трактиров! Игры там нет, ворье не ходит – все больше студенты, которые по книжным развалам.

– Все-то ты знаешь, Яша! – покачал головой барон.

– Так ведь тем и живу, вашсокородие! – подтвердил молодой человек. – В сыщицком деле без того, чтобы все трактиры знать, – никак невозможно! Так что, раз Роман Дмитрич вас встретили – может, я пойду? А то дело одно есть…

Корф понимающе кивнул – он не забыл, с каким недоверием Яков говорил о Геннадии и его компаньонах.

– Ладно уж, сыщик, иди… нет, постой! – спохватился вдруг барон. – А как мы на ту сторону попадем – подумал? Шарик-то от портала – у тебя!

– И верно! – Яков хлопнул себя ладонью по лбу. – Вот, держите, вашсокородие, только не потеряйте – вещь ценная, их благородие господин лейтенант мне голову оторвут.

– Ты поучи тетку щи варить. – Корф аккуратно спрятал драгоценную бусину в портмоне.

– Да, и вот еще что, вашсокородие! Вы уж не задерживайтесь – давайте часиков в восемь пополудни я вас тут ждать буду? А то мне еще барышню на ту сторону вести.

– Ладно-ладно, отведешь. Беги себе… сыщик! Ну что, Роман, друг мой, пошли?

Ромка замялся:

– Знаете, Евгений Петрович, я вот подумал – у вас одежды подходящей нет! Можно, конечно, купить, но это же сколько времени надо…

– А эта чем плоха? – Барон недоуменно оглядел себя. Он, как обычно, был одет в охотничий полотняный костюм с бриджами и высокими кавалерийскими сапогами. Вместо галстуха у барона был повязан клетчатый шейный платок; на голове красовалось щегольское английское кепи. Тонкая черная трость, увенчанная серебряным литым шаром, дополняла наряд джентльмена-англомана.

– Ну… немного необычно. Будут обращать внимание. Документы могут спросить, объясняться еще…

– Так что же делать? – встревожился барон. Об этом аспекте предстоящей прогулки он не подумал.

– Тут вот какое дело. Сегодня – ну, то есть там, у нас сегодня (Ромка с трудом привыкал к мысли, что «сегодня» могут быть разными), так вот, сегодня в Коломенском большой исторический фестиваль. Знаете, где это?

– Знаю, – кивнул Корф. – Там царская усадьба была. А теперь – сады яблоневые и коров пасут.

– Ну да. Только у нас там парк сделали и музей, – подтвердил Ромка. – Так вот, в этом парке сегодня фестиваль – ну, праздник такой – по случаю столетия Первой мировой войны…

– Войны? Мировой? – недоуменно нахмурился барон. – Это что ж, у вас мало того, что всем миром воюют, – так еще и по много раз?

– Их две было, – мотнул головой Ромка. – В смысле – две мировые войны. Я вам потом расскажу, Евгений Петрович, а сейчас – вот что. На фестивале разыгрывают представление – любители военной истории в мундирах, с оружием, устраивают сражение – понарошку, для зрителей. В точности как в прежние времена воевали. С пушками старыми, даже с броневиками…

– Представление? – еще больше удивился Корф. – А-а-а, это вроде как потешные полки… Занятно, что и говорить. Кстати, а что такое «броневик»?

– Это машина такая, обшита броней, с пулеметом, вроде «бардака» или бэтра[53]… я потом вам все расскажу, – спешно добавил Ромка, видя, что барон готов разразиться новой порцией вопросов. – Я вот о чем – может, вы наденете свою форму да и поедем туда? Вам же будет интересно – войны этой у вас еще не было, верно? Вот и посмотрите. Народу там много, и Москву по дороге можно посмотреть.

– Мысль хорошая, – кивнул барон. – А что, полиция, значит, на мундир мой и палаш внимания не обратит, а к этому, – он провел набалдашником трости по сюртуку, – непременно прицепится?

– Так ведь московские менты к реконструкторам привыкли! – весело ответил Ромка. – Иногда в метро народ и вовсе в кольчугах попадается – что там ваш мундир!

– Менты?[54] – недоуменно спросил барон. – У вас что, городовых на австрийский манер называют? Помню, были в Вене… Венгрии…

– Почему на австрийский? – удивился Ромка. – Всю жизнь милиционеров ментами звали… правда, их теперь в «полицию» переименовали.

– Удивительно – у вас столько новых слов, – задумчиво произнес барон. – А иногда услышишь такие, что и у нас не каждый знает. Ну да ладно, о чем ты говорил?

– Ну так вот, – продолжил Ромка. – Я что хочу сказать – наши мен… полицейские на ваш мундир, может, и вовсе внимания не обратят. Они же знают – фестиваль, мало ли кто из участников туда едет! В общем, дело обычное. Посмотрят, конечно, но чтобы удивиться или задержать – это вряд ли. Вас еще и мимо рамки пропустят – наверняка там контроль на входе, массовое гулянье все же. Только вот у меня ничего такого нет, жаль…

– Это дело поправимое, друг мой, – весело ответил Корф. Похоже, идея пришлась ему по душе. – Пошлем Порфирьича в Фанагорийские казармы – он мигом доставит все, что полагается пехотскому нижнему чину. Он и винтовку привезет, «крынку» – уж в такой малости нам господин полковник не откажет…

В низких прокуренных, пропахших пивом и дешевой стряпней залах галдели посетители. Время было к вечеру, так что часть их были уже подвыпившими; среди столов сновали торгаши с мелочным товаром, бродили случайно проскользнувшие нищие, гремели кружками монашки-сборщицы.

Яков вошел в разгар скандала – забежавший к Григорьеву оборванец схватил с ближайшего стола стакан водки, опрокинул его одним духом и метнулся было назад, но был схвачен половыми.

Позвали за городовым. Тот явился с поста – важный, толстый. Яша посторонился, пропуская стража порядка вперед.

Узнав, в чем дело, городовой плюнул, повернулся и пошел назад, на улицу, недовольно ворча:

– Из-за пятака правительство беспокоють, ироды…

Яша не раз бывал в низке у Григорьева, да и вообще – успел примелькаться на Сухаревке. Хозяин заведения узнал гостя и кликнул мальчишку-полового; тот, обмахнув мокрой тряпкой стол, усадил Яшу подальше от шума, в уголке.

Если кому пришла бы охота понаблюдать за гостем – он увидел бы, что Яков, только сев, принялся что-то нашептывать половому. Минуту спустя стол оказался загроможден – тут стоял небольшой самовар на четверть ведра (такие брали обычно на двоих мелкие купчики и обсуждали за ним детали какой-нибудь пустяковой сделки), стакан с салфетками и две пивные бутылки. А сам посетитель, устроившись за этим частоколом, прилаживал, озираясь, некое приспособление. Но кому, скажите на милость, был тут интересен Яша? Сухаревка… здесь у каждого – свои заботы.

Устроившись поудобнее, Яков впихнул в ухо черную фитюльку, от которой шел шнурок к упомянутому приспособлению, – и принялся крутить рубчатое колесико. В ухе зашипело, засвиристело, и…

– Так, сидим, курим, не дергаемся… ш-шух…тиу-туу-у-у-тр-р-р… фр-р-р… зажигалку, кретин!

– А чем… фр-р-р… ш-шух… спички!

– …Какие?

– Шведские, мля, фосфорные… тр-р-р… ш-шух… фр-р-р… головой думай!

Яша поморщился, вновь подкрутил колесико. Шуршание и треск стали тише, а голоса двух молодых людей за дальним столиком – напротив, отчетливее.

– …Фр-р-р… сигарету тоже!.. Тиу-туу-у-у…

– А ее-то… тр-р-р… не так?

– …Такие тут не… тиу-туу-у-у… тр-р-р… ш-шух… фр-р-р… насчет бабла?

– Нет… тр-р-р… идти на экс, а так и… фр-р-р… лапу сосать…

Яков нахмурился, поковырял пальцем в ухе; потом, посветлев лицом, щелкнул чем-то в стоящей перед ним непонятной кикиморе. Сразу стало слышно отчетливо, будто он сидел с беседующими за одним столиком:

– Стремно, Ген. Но, по ходу, вариантов нет. Вот пристроим здесь микрофон – пройдемся, присмотримся. Я магазин ювелирный срисовал…

Говоривший пододвинул к себе тарелку с расстегаем. На него оглядывались – до того странно был одет этот посетитель; нелепого покроя куртка цвета горохового супа, сильно выгоревшая на солнце. На груди она была украшена большими накладными карманами, а на рукаве зачем-то красовался трехцветный флажок торгового флота[55].

Его собеседник, не столь привлекающий к себе внимание, здоровенный белобрысый детина со свернутым набок носом, налил обоим пива – и вдруг замер с бутылкой в руке. Пиво лилось на скатерть из переполненной кружки, но детина этого не замечал. Он, как завороженный, смотрел на входную дверь григорьевского заведения.

– Глянь, Ген, кто там! У меня, часом, не глюки?

Геннадий (а это был, конечно, он – Яков, только войдя в трактир, безошибочно вычислил гостей из будущего) обернулся и тоже замер, пораженный.

– Точно, он! Ну, повезло, надо же…

Яша осторожно повернулся. В дверях стоял студент, судя по форменной фуражке и тужурке с золотыми молоточками Технического училища. Вид у гостя был потрепанным.

Геннадий повернулся к Дрону:

– Так, сидим, заказываем, ждем. Тихо, тихо… пиво льешь, болван!

Дрон выругался и принялся вытирать пивную лужу салфеткой. Подскочивший половой взмахнул полотенцем, убирая следы; пока он суетился вокруг столика, визитеры из будущего молчали, и Яков мог без помех рассмотреть неожиданного гостя. Он тоже порадовался неожиданной удаче – кто мог ожидать, что рутинная в общем-то слежка вот так, сразу, даст результат, и какой!

Половой меж тем закончил вытирать разлитое пиво и убежал. Яша вновь обратился в слух.

– Так, сел. Прогнал халдея… Достает какую-то хрень… вроде коробочка круглая, маленькая, коричневая… Слышь, Ген, че он делает, не пойму?

Яша пригляделся – студент-технолог извлек из портмоне коротенькую стеклянную трубочку, отколупнул ногтем крышку. Потом, перевернув ее, сыпанул чуть-чуть белого порошка и отделил трубочкой крошечную кучку. Приставил к ней конец трубочки, склонил голову, вставил верхний конец в ноздрю – и, зажав другую, с шумом втянул в себя воздух. Кучка порошка немедленно исчезла.

– Кокс нюхает.

– Что он, охренел? Срисуют – загребут, в натуре!

– Нет, у них это свободно.

– Да ладно!

– Да. И торгуют тоже свободно. Он здесь считается лекарством от насморка. Тихо, недоумок! Хорош ржать!

Дрон гыгыкнул, да так, что Яша мог бы расслышать это сквозь трактирный шум, без всякого направленного микрофона.

– Говоришь, кокс свободно продают? Слушай, ты вот насчет бабла парился. А это же золотое дно! Он тут почем?

– Вот такая коробочка, граммов на десять – три рубля. По местным меркам – деньги.

– Все равно надо прикинуть…

– Ум потерял? Свяжешься с наркотой – отрежут тебе все что можно. А мне – заодно с тобой…

– Могут. Но надо думать. Уж очень вкусный кусок…

– Потому и отрежут, что вкусный…

Яша оглянулся: в его сторону из дальнего зала трактира шла подвыпившая компания – и сворачивать явно не собиралась. Яша незаметным движением извлек наушник и прикрыл устройство газетой. Разговора он пока не слышал; оставалось наблюдать за визитерами из будущего и студентом, оказавшимся еще и кокаинистом. Яшу передернуло. По своей воле вдыхать какой-то порошок… отвратительно!

Если бы Виктор, главный их спец по электронике, узнал, что творится сейчас в трактире, который вся Сухаревка именовала не иначе как «Григорьевский низок», он наверняка оценил бы всю иронию происходящего. Когда Виктор подбирал по просьбе Дрона кое-какое оборудование, он пошел по самому простому и дешевому пути. В итоге в список попал простенький фотоаппарат «Сони», а также содержимое яркой коробки с набором «спецснаряжения».

Коробка носила гордое название «Master Spy kit» и содержала, как нетрудно догадаться, выпущенный в Китае игрушечный набор шпионских приспособлений. Китайцы, надо признать, постарались на славу: в набор входил крошечный радиоуправляемый квадрокоптер с радиусом полета примерно пятьдесят метров, две шпионские «сферические» видеокамеры, горсть беспроводных жучков, наушники, пульт управления… и достаточно мощный направленный микрофон на пистолетной ручке и с прозрачной чашей рефлектора.

Стоило все это добро семнадцать тысяч рублей и работало на удивление хорошо. Изучив китайские игрушки, Виктор заявил, что году эдак в шестидесятом любой Джеймс Бонд отдал бы за них все что угодно. К тому же устройства, рассчитанные, если верить маркировке, на «детей в возрасте от 8 лет», были предельно просты в освоении, а значит, как нельзя лучше подходили для начинающего частного сыщика позапрошлого века.

Ирония же была в том, что Виктор оказался совершенно прав. Яков, не догадываясь о том, что пришелец подсунул ему детские безделушки, пришел от подарка в восторг. Пару дней он прилежно осваивал технику, опробовал фотоаппарат, видеокамеры – вот теперь впервые пустил в ход направленный микрофон. И надо же такому случиться – против соратников Виктора, который все это добро и подбирал!

Шумная компания удалилась. Яков опять щелкнул кнопкой.

– …Он же торчок, возиться с ним… Не люблю торчков!

– Ты просто не умеешь их готовить. А я – умею. У нас там, на площади… тиу-туу-у-у… каждый второй под кайфом. Так что опыт имеется. Ща его вштырит – и мы его кольнем, как гнилой орех. Ты, главное, дави сразу, и увереннее… а то он вообще решит, что ты глюк.

Яша подобрался – назревали события. И точно, через пять минут здоровяк Дрон встал из-за стола и направился к столику кокаиниста. За ним последовал и Геннадий. Студент не реагировал – закрыл глаза, откинулся на спинку стула и покачивался вправо-влево, задрав истощенное лицо к потолку.

Яша медленно-медленно нацелил прозрачную чашу микрофона на столик студента.

– Добрый день, молодой человек, – вежливо сказал Геннадий, присаживаясь на свободный стул. – У нас, кажется, есть общие знакомые? Вы ведь знаете некоего Ван дер Стрейкера, подданного бельгийской короны?

– …Вот я и подумала, что зря я к этой мадам Клод пошла. Понимаешь, Вероника, тут нужен кто-то имеющий дело с балетом, театром и всяким таким – ну, ты понимаешь. Кто оценит шмотки, которые под одеждой практически незаметны, – не то что их панталоны и трико! Да и театральные с балетными не так на приличиях повернуты… ты бы видела, как эта мадам Клод затряслась, когда я ей красный комплектик выложила! А про Сержа вообще молчу – до сих пор на меня косится…

Ольга не умолкала уже минут сорок – Вероника раз пять успела проклясть себя за то, что ответила на вызов: ведь видела, чье имя высветилось на экранчике. Это же надо, как не повезло – оказаться поверенной в делах этой крашеной овцы! Хотя понять ее можно: все посвященные в тайну – исключительно мужская компания, с кем еще по-бабски пооткровенничаешь? Особенно учитывая ее прежние отношения с Геннадием – недаром теперь при каждой встрече старается его подколоть. Тот аж чернеет, особенно когда эта дура прохаживается насчет того, как лейтенант выигрывает в сравнении с «бывшим». Будто нарочно неприятностей ищет! Геннадий, между прочим, товарищ злопамятный и терпеливый…

– …А я ей заливаю про трусики, – щебетала меж тем Ольга. – Что тоненькие, маленькие, на теле лежат гладко, верхнюю шмотку можно в облипочку носить, мол, бюстик и без корсета все держит, а корпус свободный, крутись-гнись и все такое как хочешь – только бретели замаскировать. Думаю – резина у них там уже есть, объяснить смогу… а она на меня смотрит, будто я ей на панель пойти предлагаю, представляешь?

Вероника хмыкнула про себя – интересно, эта швабра хотя бы удосужилась почитать что-нибудь по модам и нравам девятнадцатого века, прежде чем тащить в модную лавку современное белье? И хорошо, если не эротическое взяла – с такой станется.

Вероника, в отличие от Ольги, в предмете разбиралась прекрасно – сказывались годы занятий исторической реконструкцией, и отнюдь не одними только доспехами и рыцарскими плащами.

И ни одной женщине не пожелала бы она носить – в повседневной жизни, разумеется, – таких «доспехов», какие носили дамы на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков, по странному заблуждению именуя это своим нижним бельем. По сравнению с ними пресловутый пояс верности – детский лепет. На том, в конце концов, был всего один замок, а вот на корсетах – десятки крючочков, пуговок, завязочек…

Вероника всегда удивлялась – можно было считать, что девушка, проведшая наедине с мужчиной хотя бы десять минут, уже скомпрометировала себя – при том, что даже умелой горничной иногда и часа не хватало, чтобы извлечь свою госпожу из подобных хитросплетений. Даже самому опытному соблазнителю недостанет ни терпения, ни умения, чтобы проделать эту адскую работу.

Что до той пикантной детали женского туалета, о которой Ольга только что рассказала, – то их заменяли «дамские панталоны». И панталоны эти совсем не напоминали современную часть дамского гардероба – их штанины не были сшиты. Вероника, ознакомившись с этой архаичной моделью, поняла, что тот, кто ее придумал, заботился не об удобстве соблазнителя, как она решила поначалу, а о том, что ведь и даме надо справлять естественные потребности. Ведь верх панталон прижат к телу корсетом, а расшнуровывать его сверху донизу…

Вероника понимала, что идея Ольги интересна и, при должном подходе, перспективна – только браться за нее надо совсем не так. Не таскать охапками кружевные прозрачные комплекты, не эпатировать модисток чулками в сетку, а предлагать консервативные, но удобные предметы для повседневного ношения, в которых на первом месте стоит комфорт, а не эротика…

– …И представляешь, он все-таки решился сделать мне предложение! Ну еще бы – после такого… гм… ну, ты понимаешь. Так что гори они теперь огнем, эти модистки, пора мне и о себе подумать! И Корф этот, урод, а еще барон, – непременно скажу Сержу, чтобы перестал его принимать…

А вот это было уже интересно. Значит, пустоголовая блондиночка добилась своего и окрутила милашку-лейтенанта? Что ж, сам виноват… хотя при их-то жизни, может, это и есть лучший вариант? Будет строить корабли или плавать на них, а в перерывах – выгуливать супругу на балах и великосветских приемах, чем плохо? А та, если надоест, всегда домой сбегать сможет и отвести душу в каком-нибудь ночном клубе. Или там на Бали сгонять… без мужа, что характерно…

– Так ты решила эту затею забросить, Оль? – наконец-то Веронике удалось вклиниться в непрекращающийся словесный поток. – А как же наши? Бригаде деньги нужны: Генка вон психует, а Дрон – того гляди, грабить на ту сторону двинет.

– А пусть делают что хотят, – легкомысленно отмахнулась Ольга. – Я что ему – нанялась? И вообще – нормально надо с девушкой себя вести, а не давить, как будто имеешь право, я еще…

– Погоди-погоди, – Вероника изо всех сил старалась не дать разговору вновь превратиться в монолог. – Так ты что, ни одному магазину… модистке то есть, ничего так всучить и не смогла?

– Ну что ты, Вер, не такая уж я дура! Мадам Клод взяла в итоге сорок комплектов и сотню упаковок чулок! И в «Готовом платье из Парижа», что в доме братьев Третьяковых, взяли, и в лавочке на углу, которую немец Крафт держит. Только теперь это копейничание мне незачем, у меня будущий муж – дворянин, неприлично все же…

Когда Вероника наконец сумела закруглить разговор, перед ней на бумажке красовались адреса всех модисток, которые согласились брать у Ольги товар. Изучив его, Вероника задумалась. Это, конечно, подспорье финансовым делам Бригады… но в ее воображении рождались иные, куда более смелые планы. Если бы только она смогла заняться этим вопросом вплотную… Впрочем, все еще впереди, не так ли?

Глава 11

Из путевых заметок О. И. Семенова

Редкое побережье изменилось за эти 130 лет так сильно, как аравийский берег Персидского залива. Хотя, пожалуй, побережье Японии в районе Токийского мегаполиса тоже произвело бы на японца, родившегося в девятнадцатом веке, неизгладимое впечатление…

Мне не случилось побывать ни в Абу-Даби, ни в Дубае – никогда не тянуло на модные арабские и египетские курорты. Но, как и всякий человек своего века, я, конечно, не раз видел телевизионные картинки и панорамные фотографии с видами грандиозных, футуристического облика городов, возведенных в песках. И тем более удивляли меня однообразные, пустынные берега, тянувшиеся по правому борту нашей «Калиопы». Словарь Брокгауза и Ефрона, к которому Иван взял моду обращаться при каждом удобном случае, дает следующую характеристику здешним местам:

…Узкая и низменная полоса земли, заключенная между горами и морем, носит местное название «Гермзир», т. е. горячая страна – название вполне заслуженное, так как вся эта местность лишена орошения, летом совершенно бездождна и действительно принадлежит к наиболее жарким странам земного шара. По берегу расположено несколько небольших портовых местечек, исключительно населенных арабами. (…)

Берег вообще очень негостеприимен; здесь не существует ни одной хорошей стоянки для больших судов. (…)

На аравийском берегу Персидского залива – лишь редкие деревни, много заброшенных городков. Берега П. залива довольно бесплодны…

Что тут добавить? Разве что несколько слов об ужасном климате, который чрезвычайно трудно переносится европейцами. Тяжесть летней жары усиливается большой влажностью воздуха и пылью, поднимаемой любым ветром. В иной день береговые ветры, дующие со стороны Аравии, укрывают море пеленой серо-желтой мелкой песчаной мути; спасения от нее нет, не помогают даже свежие морские бризы, дующие здесь с завидной регулярностью.

Несмотря на это, вдоль аравийского берега все море – в серых и коричневых лоскутьях парусов; каботаж по обоим берегам залива целиком в руках арабов; персы же, нация совершенно не морская, к мореходству равнодушны.

Движение пароходов в заливе довольно оживленное, особенно после открытия Суэцкого канала; кроме грузовых пароходов еженедельно есть и почтовый, между Бомбеем и Бассорой. Пакетботы регулярно ходят и на запад, в обход Аравии, в Суэц. На линии этой работают и суда северогерманского Ллойда, к числу которых и принадлежит наша «Калиопа».

В Адене, где мы стояли сутки с лишним, пароход непрерывно осаждали лодчонки местных торговцев. Особенно много предлагали жемчуга – как россыпью, так и в виде нехитрых местных изделий. Персидский залив вообще славится жемчужными промыслами; большая часть улова идет оттуда в Индию, но немалое количество попадает и в Аден, и дальше – в Аравию, Занзибар, Левант, Египет, ну и, разумеется, в Европу. Ловля производится вполне примитивно; ловцы ныряют на большую глубину, подвергаясь опасности от акул, жертвой которых ежегодно становится десятка два ныряльщиков.

Пожалуй, имеет смысл вернуться немного назад. В порту Басры мы встали перед необходимостью выбирать: можно было прибегнуть к услугам английской пароходной компании, обслуживающей линию до Бомбея; тогда пришлось бы возвращаться в родные пенаты через Персию. Также к нашим услугам был колесный пакетбот «Калиопа», принадлежащий северогерманскому Ллойду; он ходил по регулярному маршруту Басра – Аден – Суэц – Порт-Саид – Александрия, затрачивая в один конец одиннадцать суток. Поразмыслив, мы выбрали этот путь, хотя он и сулил некоторые опасности: в конце концов, от Александрии рукой подать до Сирии и Палестины, где нас, возможно, еще разыскивали какие-то негодяи. Однако же перспектива возвращения в Россию через бакинскую таможню тоже сулила проблемы: в свое время, составляя легенду о нашем появлении в России, я указал, что границу империи мы с сыном пересекли именно в Баку. Отметки об этом и сейчас имелись в паспортах; и попадись они на глаза таможенным чинам – неудобные вопросы гарантированы.

К тому же в Александрии у нас был интерес иного рода – именно там закончился земной путь египетского ученого, автора маалюльского манускрипта. И там же до сих пор хранился ковчег, вывезенный некогда из Сирии. А потому мы выбрали германский пакетбот, тем более что герр Вентцель взялся составить нам общество: после мятежа в Басре немецкая строительная компания временно сворачивала работы и эвакуировала европейский персонал. Директор местного филиала компании «Крафтмейстер и сыновья» пока оставался в Басре – на его плечи легли хлопоты по вывозу людей и заботы об уцелевшем оборудовании. А на герра Вентцеля легла доставка в Европу бесценной документации из тех самых несгораемых шкафов, что пытались вывезти на шушпанцере. Шкафы вместе с обломками бронепоезда раскидало по половине Басры, а вот бумаги вытащить удалось – без них герр Штайнмайер вовсе никуда бы не ушел.

Заодно директор попросил Вентцеля доставить в Штеттин свою дочь, четырнадцатилетнюю Грету – ту самую барышню, что бесстрашно отстреливалась вместе с нами от обезумевших.

«Калиопа» ушла из Басры вечером того же дня. Не могу передать, какое мы испытали облегчение, когда негостеприимный город скрылся наконец в береговой дымке, – мы-то знали, что марево это пахнет гарью сожженных кварталов, кровью и порохом. Ванька ходил смурной: после того как мы с Антипом успокоили его после жуткой истерики, приключившейся в порту, он часто пристраивался где-нибудь в уголке и сидел, глядя прямо перед собой. Губы его шевелились; время от времени мальчик сжимал кулаки и принимался ходить взад-вперед. От людей, особенно немецких пассажиров «Калиопы», Иван шарахался; на Курта же смотрел с откровенной неприязнью. Продолжалось это дня три, пока пакетбот находился в Персидском заливе, – за это время я не раз пытался завести разговор о местах, мимо которых мы проплывали. Бесполезно – сын, обычно живо отзывавшийся на все, что происходит вокруг, совершенно замкнулся в себе. Я уже всерьез за него забеспокоился, однако после стоянки в Адене, после набережной эспланады, кофе на террасе в английском колониальном квартале в компании миловидной Греты Ванька стал понемногу оттаивать. К концу прогулки он живо беседовал с девочкой на невообразимой смеси английских и русских слов и украдкой щелкал фотоаппаратом. Кстати, фотоотчет о нашей экспедиции давно перевалил за отметку в тысячу кадров и продолжал стремительно расти; что касается видеороликов, то некоторые из них, попади они в Ютуб, смогли бы взорвать Интернет. Иван ухитрялся снимать даже в Басре, во время прорыва в порт. Я имел с ним на эту тему строгий разговор, но, кажется, ничего не добился – Иван заявил, что сейчас можно хоть интервью с марсианином выложить, все равно никто не поверит, – наберешь кучу лайков, и все. Остается надеяться, что эти грозные события отбили у моего сына охоту к интернет-хулиганству.

Отношения с Вентцелем тоже начали понемногу выправляться. К моему удивлению, немец крайне болезненно отреагировал на внезапное охлаждение Ивана к его персоне. Курт не понимал, чем это было вызвано, но я-то знал, какое впечатление произвела на Ивана резня с применением достижений сумрачного германского гения. Не ожидал столь острой реакции – казалось бы, мальчишка, выросший на боевиках и видеоиграх, не должен быть столь чувствителен. Рад, что ошибся; то, как Иван отреагировал на страдания этих несчастных, говорит о том, что гнусные реалии двадцать первого века не так уж и затронули его разум и душу.

Ваня облокотился на леер. Сумрачное настроение его вроде бы отпустило; мир вокруг уже не казался столь отвратительным, а неудержимое желание запустить в герра Вентцеля стулом, возникавшее всякий раз, когда он видел любезного немца, понемногу отходило на задний план. Инженер был крайне вежлив и предупредителен, постоянно говорил о преимуществах инженерной карьеры, и как следствие – об изучении немецкого языка. Вот и сегодня мальчику пришлось битый час корчить любезную физиономию, выслушивая обстоятельный, подробный (иначе инженер не умел) рассказ о строительстве Суэцкого канала. Благо предмет беседы был недалеко – до Суэца оставалось не больше дня пути, что легко было заметить по усилению «дорожного движения» – кроме арабских лодчонок и парусных шхун, все чаще попадались грузовые пароходы и большие коммерческие парусники. А дважды мимо «Калиопы» серыми тенями проскальзывали английские крейсеры – и таяли в жаркой мгле, спеша куда-то по своим, имперским делам. Да, хозяевами на этом морском тракте (как, впрочем, и на большинстве других) были британцы – и не позволяли забыть об этом остальным нациям.

От общества Вентцеля Ивана избавила Грета Штайнмайер; после посещения Адена барышня нет-нет да и попадалась ему на глаза. Беседы с ней получались до чрезвычайности запутанными; Грета знала пару десятков русских слов и с грехом пополам умела объясниться на английском. Иван же за последние полторы недели успел выучить несколько немецких фраз, так что беседа с грехом пополам выстраивалась. Вот и теперь барышня поведала Ивану, что отец собирается отослать ее в Sankt-Petersburg, чтобы учиться там в Institut fr edle Jungfrauen[56]. Ваня уже знал – Вентцель поведал! – что герра Штайнмайера ждет повышение по службе: фирма получила подряд на строительство Сызрань-Рязанской железной дороги, и ему предстоит этот проект возглавить. Так что очаровательной Грете, хочешь не хочешь предстоит перебраться в Россию, поступать в заведение, где, как ей успели уже рассказать, учатся русские Grfinnen und Prinzessinnen[57]. У Вани были несколько иные сведения на этот счет (почерпнутые, к слову сказать, из одноименного телесериала), но разочаровывать хорошенькую немку он не стал.

Тем более что манер Грете и так было не занимать. Проведя в обществе сверстника столько времени, сколько приличествовало воспитанной junge Mdchen aus guter Familie[58], она откланялась, и Ваня вновь остался в одиночестве. В голову лезли всякие мысли, но он гнал их прочь, припоминая рассказ Вентцеля о строительстве канала. Немец, конечно, сволочь и колбасник, но дело свое он знает, и слушать его было весьма интересно.

Ваня узнал, что впервые судоходный канал между Средиземным и Красным морями был прорыт при фараонах. Позже этот водный путь был заброшен на тысячелетия и скрылся в песках; кто только не носился с проектами восстановить его! Но удалось это лишь французскому дипломату Лессепсу, который, не производя новых изысканий, а опираясь на результаты предшественников, решил провести канал так, чтобы он стал как бы «искусственным Босфором» между двумя морями, достаточным для прохода судов с самой большой осадкой. Проект отличался замечательной смелостью; автор обладал громадной энергией и громадными же связями, благодаря чему проект и был принят, хотя подготовлен весьма слабо. Работы начались в 1859 году. Технические трудности оказались громадными – работы шли под палящим солнцем, в песчаной пустыне, и только чтобы обеспечить рабочих водой, компании приходилось гонять туда-сюда полторы тысячи верблюдов. К 1863 году был даже прорыт небольшой пресноводный канал от Нила, предназначенный не для судоходства, а единственно для снабжения пресной водой – сперва рабочих, потом и поселений, которым предстояло возникнуть вдоль берегов канала. Шести лет, которые Лессепс отводил на работы, не хватило, канал был открыт только через десяток лет, в 1869-м. А дальше началась уже политика – канал, как это и планировалось изначально, действительно ослабил зависимость Египта от Турции. Но – отнюдь не в ущерб Англии, от которой фактически и зависит судьба Египта. Власти Англии в Индии канал также не нанес ущерба – наоборот, усилил ее, приблизив колонию кметрополии. В 1875 году Англия выкупила у египетского хедива его акции, и с тех пор британцам в компании канала принадлежит руководящая роль. Так что труды французов, в который уже раз, принесли дивиденды – и денежные и политические – Британской империи.

Ваня зло сплюнул за борт. «Англичанка гадит» – после жутких сцен в Басре это выражение приобрело для него конкретный смысл. Какого бы раздражения он ни испытывал к Вентцелю, мальчик понимал: инженеру пришлось защищать своих соотечественников и делать это в меру своего инженерного разумения. А кровь, пролитая на камни Басры, мучения, которые пришлось претерпеть и горожанам и мятежникам-вогабитам, – все это на совести «заказчиков» мятежа. Иван не сомневался, что это были англичане: немцы, путешествовавшие на «Калиопе», рассказывали, что британские агенты охотно вставляют палки в колеса германскому проекту железной дороги «Берлин – Багдад» и дальше, до Басры.

К тому же Ваня знал, какие события разразятся здесь всего через двадцать с небольшим лет[59].

И он отлично представлял, к чему приведут усилия англичан, направленные на то, чтобы оторвать от вполне цивилизованной, как выяснилось, Османской империи арабские племена. Он помнил и европейские города двадцать первого века, в которых не протолкнуться от арабов, и вызывающую роскошь телерекламы небоскребов и отелей Абу-Даби, и бесконечный поток репортажей о терактах, оплаченных нефтяными шейхами, – теми самыми, предки которых пасут сейчас верблюдов и униженно кланяются турецким чиновникам.

Этот процесс, которому еще только предстояло изуродовать европейскую цивилизацию, здесь только начинался. Ваня в который уже раз раздраженно подумал: отец, как и раньше, не хочет говорить о серьезном воздействии на историю, сводя это к шуткам, а то и вовсе уходя от темы под каким-нибудь благовидным предлогом…

Доски палубного настила слегка дрогнули; Ваня обернулся и увидел отца. Олег Иванович выглядел совершенно довольным; в Адене он сменил дорожное полувоенное облачение, не пережившее прорыва из Басры, на хлопчатобумажный колониальный костюм и извлек из багажа купленную в Маалюле трость со скрытым клинком – и как только он ухитрился сохранить ее во всех перипетиях странствования?.. В общем, вовсю изображал путешествующего джентльмена. Образ этот был настолько «викторианским», что Ваня поморщился.

Олег Иванович истолковал гримасу сына по-своему:

– Что, все на Вентцеля крысишься? Это ты зря, если бы не он – нас бы всех перерезали.

– Да ну его, этого немчуру! – отмахнулся Иван. – Я сам все давно понял, просто сделать ничего не могу – стоит закрыть глаза, передо мной сразу… ну, ты понимаешь…

Олег Иванович кивнул. Он и сам с трудом заставлял себя не вспоминать кошмарных сцен того дня.

– Я тут подумал, – продолжил тем временем Ваня. – Вот кончается девятнадцатый век. Впереди – Русско-японская война, англичане примутся всячески гадить России. Потом в Первую мировую нас втянут, ну и понеслась… Пока не кончится дело Украиной и санкциями. И нам что, снова все эти их пакости терпеть?

– Ну, за примерами можно и не заглядывать так далеко, – заметил отец. – Вон Англия только-только в Афганистане воевать закончила, а на юго-востоке, в Туркестане, как гадила России, так и гадит. И что характерно, и не думает оставлять это занятие.

– Ну да, ну да, – замотал головой Иван. – Помню, как же. Ты еще мне книжку давал, про польского парнишку[60] – так там главные герои, поляки, как раз и странствуют у русских границ где-то на Памире. Они, помнится, еще от казаков спасаются… или казаки их спасают? А помогает им английский шпион, из индусов – у него еще чин прикольный, забыл…

– Пандит Даварсаман, – сказал Олег Иванович. – Даварсаман – это имя, а «пандит» – как раз тот самый чин. Английский «туземный разведчик» – таких сейчас готовят в Управлении Большой тригонометрической съемки Индии. Для них в шестидесятые разработали особые приемы топосъемки – с помощью четок, молитв и прочих местных штучек. Очень, кстати, эффективная служба – русские так до конца и не разобрались, кто проникал в Туркестан под видом дервишей и буддийских паломников.

– Вот и я о чем говорю! – перебил отца Ваня. – Пакостят, гады, как могут, а наши ничего не подозревают! Вон в Басре что устроили, лаймы проклятые…

Олег Иванович усмехнулся про себя. Иван все глубже и глубже вживался в реалии прошлого – ну кто из его московских сверстников 2014 года назовет британца «лимонником»? Да что там сверстники… пожалуй, из сотни взрослых, дай бог, один в курсе, что англичан называли так в девятнадцатом веке из-за лимонного сока, который выдавали британским морякам и морским пехотинцам для профилактики цинги. Ваня тем временем продолжал:

– Ну неужели мы так и будем мотаться тут по своим делишкам и терпеть все это? Не могу так больше… знаем ведь все заранее и молчим! А сколько людей могли бы спасти, какие беды предотвратить…

Олег Иванович тяжко вздохнул. Нельзя сказать, что он не ожидал чего-то подобного: наоборот, предполагал, что сын так или иначе вернется к мысли о вмешательстве. И рассуждения о множественности мировых линий и вариантов истории его уже не убедят…

– Так, сын, раз уж ты поднял эту тему – давай серьезно. Донимать тебя морально-этическими соображениями не буду, поговорим о другом. – Он пододвинул к леерам шезлонг, устроился поудобнее, откашлялся и продолжил: – Ну ладно, насчет Англии ты прав. Хотя, знаешь, Бог не Бог… а некая высшая справедливость на свете все же есть. Сам подумай: чем кончились все их гадости? Поддерживали Пруссию против французов: не прошло и пятидесяти лет – получили войну со Вторым рейхом. Британскую Империю эта война, конечно, не сокрушила, но хребет им надломила. Помогали Японии против русских – и всего через сорок лет огребли от них, так что если бы не САСШ[61], то потеряли бы все колонии в Азии, включая Индию. Опять заигрались с немцами – и в результате Вторая мировая, после которой Империя благополучно сдохла. Ну да бог с ними, с гордыми бриттами, давай лучше о нас с тобой…

– Да, признаю, знания у нас есть. Хорошо. Вот сейчас мы кого-то убедим нам поверить… кстати, тоже вопрос – как? Кто нас станет слушать? Так вот – убеждаем это мы власть имущих поверить нашим прогнозам. Отлично. И что дальше?

– Как – что? – недоуменно спросил Иван. – Они знать будут, а значит – предотвратят. Для начала – хоть пандитов этих переловят…

– Да не в пандитах дело, – поморщился отец. – Тем более что их в итоге все равно переловили. Я о другом. Сам подумай: если нам поверят, как ты думаешь – нас кто-нибудь после этого выпустит?

Иван молчал, видимо подыскивая возражения.

– Вот видишь, сам все понимаешь – посадят нас в уютный каземат и примутся выжимать из нас все, что мы знаем. А когда выжмут – все равно не отпустят, чтобы, не дай бог, никому другому не рассказали…

– А вот и нет! – нашелся Ваня. – Мы ведь не просто знаем что-то – мы ведь еще туда-сюда ходим! А значит, много чего полезного можем принести!