Египетский манускрипт Батыршин Борис
– Ну, не скажи, – возразил Виктор. – Никонов-то сбежал. И выкарабкался, если помнишь.
– Здесь другое дело. Понимаешь, Вить, лейтенант действовал по наитию: знай он, где находится, – вряд ли бы он куда побежал. А наш гость все понимает. Нет, не побежит он… – Геннадий покачал головой. – В конце концов ему ведь, строго говоря, все равно, с кем дело иметь – лишь бы получить доступ в будущее, верно? Не вышло с доцентом – так, может, с нами получится?
– Да, с этим доцентом вообще загадочная история, – отозвался Виктор. – Я вот так и не понял – зачем Евсеин обратился за помощью к иностранцу? Да еще и к такому? Он же, можно сказать, госслужащий, раз в университете преподавал. Ну и работал бы по линии своих античных древностей – экспедиция там, то-се… А он вместо этого связался с откровенным авантюристом; спасибо хоть в Сирию его с собой не потащил. О чем он вообще думал?
– Бюрократия, друг мой, – назидательно ответил Геннадий. – Российская академическая бюрократия и косность. Поверь, в этом плане за последние сто тридцать лет мало что изменилось. Я не удивлюсь, если Евсеин лет пять ждал разрешения на экспедицию. Да только кто бы ему дал денег на такую сомнительную тему? Наверняка сказали: «Что это вы, батенька, Жюлм Верном и Буссенаром увлеклись? Ну так и идите тогда романы писать…»
– Да не, не тема, – возразил Дрон. – Я так понимаю, что доцент этот с самого начала допер, что в Сирии попрятано. И понял, что если будет официальная экспедиция, – то результаты начальство подгребет. А ему – грамоту дадут, и все, кури бамбук. Я так считаю, он специально с этим европейцем законтачил, потому что сразу решил его кинуть. Потому и в Сирию не взял. Только вот Стрейкер оказался мужиком чисто конкретным и решил дожать… – Дрон вдруг закашлялся.
– Ладно, кури, чего уж… – разрешил Геннадий.
Довольный Дрон зашуршал целлофаном пачки.
– А что, логично, – согласился Виктор. – Я вот только не понимаю, зачем Евсеин на ту встречу явился – ну, когда Стрейкер его кочергой оглушил. Мог бы свалить, Россия большая…
– В точку, – кивнул вожак. – Я так думаю, у Стрейкера был на руках козырь. Может – какие-то бумаги, подписанные доцентом, скажем, долговые расписки. Или еще что-то, что было Евсеину тоже нужно позарез. И этот козырь до сих пор у нашего гостя, если кто не понял. В общем, пришел доцент договариваться, не договорился – и получил железкой по башке.
– Ну да, только Стрейкер перестарался, – кивнул Дрон. – У доцента память отнялась. И хрен бы он чего узнал, если бы пацаны не нарисовались.
– Да, тут нашему другу повезло, – продолжил Виктор. – Если бы не Яша с его поисками – Стрейкер до сих пор сидел бы и ждал. Он ведь мог бы доцента так спрятать, что его в жизни бы не нашли. Увез бы в ту же Швейцарию или в Берлин, в клинику Багинского – там как раз сейчас работает Фрейд. Но нет – оставил в Москве и даже спрятать особо не озаботился.
– Именно, – согласился с соратником Геннадий. – Евсеин хоть и потерял память, но вполне годился на роль приманки. Стрейкер ждал, что на него непременно выйдет тот, кто станет искать информацию о четках и портале. И дождался – Яшу; а там и на Николку вышел. И на портал – тот, что на Гороховской. Просто и красиво.
– Ну ладно, с этим, предположим, ясно, – сказал Виктор. – А нам-то что делать? Сторожить его теперь на этой даче?
– На хрена? – возмутился Дрон. – Мочить. А труп прикопаем – кто его здесь искать станет? Верняк.
Геннадий с жалостью посмотрел на соратника:
– Вот я думаю, тебе там, куда ты катался, мозги отбили или это врожденное? Да для нас этот Стрейкер, можно сказать, находка! Ты у меня с него пыль сдувать будешь…
– На хрена? – не понял Дрон. – Мало нам геморроя – еще и пасти его здесь?
– Пасти его, верно, придется, – подтвердил Геннадий. – Но только не здесь. Отвезем Стрейкера на ту сторону. Вроде как жест доброй воли – мол, мы не желаем ему зла. И намекнем, что при правильном подходе можно договориться.
– Зачем? – недоуменно спросил Виктор. – Да, конечно, Стрейкер – персонаж интересный, со связями. Но ведь его связи – в Европе. А мы, как мне кажется, собираемся работать в России. Или ты передумал?
– Ну, во-первых, – возразил Геннадий, – у этого господина и в России связей хватает. Как иначе он смог бы так ловко обставить всю эту бодягу с Евсеиным? У него и в уголовном мире свои люди – вспомни, и бандюки на него работали, и на Хитровке он скрывался…
– Да, верно, – признал Виктор. – Этого я, пожалуй, не учел.
– Но самое главное, – продолжал Геннадий, – припомни: все российские революционеры проводили за границей куда больше времени, чем в России. И скрывались, и газеты со всякими брошюрами издавали, и съезды проводили. Так что заграничные связи такого интересного господина нам очень пригодятся. Не удивлюсь, если он работает на половину разведок Европы. А заодно – на половину финансовых мошенников.
– Кстати, о бабках, – вспомнил Дрон. – Те, что в саквояже, – нам что, теперь их ему отдавать?
– Торопиться и напрягаться не стоит, от этого грыжа случается, – усмехнулся Геннадий. – Деньги, документы останутся пока здесь. Кстати, у него были с собой документы?
– Были, – ответил Витя. – На имя мещанина Яцека Пеньковского, уроженца города Ковно. Только, подозреваю, у него таких бумажек – как у дурака фантиков.
– Вот и ладно, пригодятся. Посмотришь потом – можно ли такие здесь сделать?
Виктор кивнул:
– Не вопрос, сделаю, хоть и не сразу. Главное – бумагу подходящую найти. Водяные знаки не проблема, в Москве их многие конторы делают, для корпоративного стиля. Печати, подписи – будет лучше родных. Что до чернил там всяких и мастики – тут уж, извини, не выйдет. Но для поверхностного осмотра – сойдет.
– Вот и отлично. Займись тогда, а ты, Дрон, давай делай что сказано. Черт, простите…
В кармане Геннадия замурлыкал мобильник. Он достал аппарат, хмыкнул, увидев высветившееся на экране имя, и, кивнув товарищам, отошел в сторону. Дрон попытался прислушаться – что там? – напрасно.
Поговорив, Геннадий вернулся к соратникам. Вид у него был довольным.
– Так, Дрон, планы меняются. Берешь Веронику и Олега, и везете Стрейкера в «Ад». Полегче с ним, не прессуйте. Да, и не болтайте при нем, а то мало ли…
– Бабу-то зачем? – заспорил было Дрон. Он после споров вокруг «кокаинового» проекта относился к девушке с подозрением. – Вдвоем справимся…
– А за тем, – ответил вожак, – что оставишь их стеречь Стрейкера, а сам – мухой назад. Тут, видишь ли, крайне интересная тема вырисовывается…
«Аппарат абонента отключен или находится вне зоны доступа».
– Опять! – Ольга в раздражении хлопнула крышечкой мобильника. И тут же вновь раскрыла и принялась нажимать кнопки.
«Аппарат абонента отключен или…»
– Да что ж это такое?
Уже не меньше четверти часа девушка пыталась дозвониться до Геннадия. Каретников ждал в машине; сначала он успокаивал Ольгу, пытался внушать ей, что ничего страшного не произошло, дело житейское, и абонент вот-вот вновь появится в Сети, – но сам все меньше и меньше верил в то, что говорил. Абонент в зоне доступа не появлялся. Он, скорее всего, сознательно не отвечает на вызовы.
Звонок Ольги застал Каретникова на пути домой, так что добраться до места оказалось делом десяти минут. По дороге Андрей Макарович удивлялся, как легко он поверил звонку незнакомой девицы; видимо, дело было в том, что после фестиваля в Коломенском он все время ожидал чего-то подобного. Отвратительнейшее состояние – печенкой чувствовать, что события назревают, и не иметь возможности что-нибудь предпринять…
Выслушав сбивчивый рассказ Ольги, Каретников порадовался, как им повезло – студентка третьего курса отделения хирургических сестер знала, на что обратить внимание. «Волшебный чемоданчик», как всегда, лежал на заднем сиденье, и, выруливая на улицу Казакова, Каретников уже прикидывал: до Спасоглинищевского, где находится раненый, добираться не больше четверти часа. Рана уже обработана, причем квалифицированно. Если дело обстоит именно так, как рассказала девица, то главное – стабилизировать состояние Никонова, а там уж думать, как перебрасывать его в будущее. Доктор и мысли не допускал, что раненого придется оставить в девятнадцатом веке; там у него, скорее всего, не будет ни единого шанса.
И вот – уже четверть часа они впустую торчат здесь, на улице Казакова… она же Гороховская. Поначалу Каретников толком не понял, кого именно ждет Ольга и с какой стати бусинка от четок, ключ к порталу, который Олегыч берег как зеницу ока, попала к какому-то Геннадию. Но чем больше он вникал в ситуацию (девица в перерывах между попытками дозвониться сбивчиво говорила о событиях последних дней), тем сильнее убеждался – ждут они зря. То, что Ольга так легко отдала бусинку в обмен на его, Каретникова, телефон, можно было объяснить разве что состоянием сильнейшего стресса. И зря она раз за разом упорно вызывает этого Геннадия… уже ясно, что, заполучив драгоценный шарик, он не собирался выполнять обещания и переправлять их в прошлое. Логично – зачем? Судя по тому, что Каретников сумел понять, Ольга успела уже поцапаться со своим бывшим приятелем; вот тот и решил избавиться от ставших опасными «союзников» и заодно получить заветный ключ от межвременного прохода. И никакой уголовщины – Ольга навсегда останется в своем времени, а Никонов умрет от раны; в девятнадцатом веке спасти его точно не сумеют.
Если Каретников до сих пор не изложил этих очевидных, в сущности, соображений Ольге – то лишь потому, что, как врач, понимал: это немедленно вызовет истерику.
– Да сколько же можно? Уже полчаса названиваю… Андрей Макарович, а может, он нарочно не отвечает?
Так, похоже, начинает прозревать… Каретников собрался было сказать нечто успокоительное, но тут в кармане его зажужжал мобильник.
– Каретников слушает.
– Доктор Каретников? Я не ошибся? – Голос в трубке был знаком. – Это Роман, мы с вами на фестивале познакомились. Помните – я еще с бароном Корфом был – ну конногвардеец…
– Да-да, конечно, рад вас слышать, Роман. Вы простите, я сейчас несколько занят, может быть, вы позже…
– Да-да, я понимаю, доктор, только два слова. Вам, часом, моя сестра не звонила…
– Секунду, юноша… – Каретников прикрыл аппаратик ладонью. – Простите, Оля, у вас случайно нет брата лет двадцати пяти?
– Ромка? – обрадовалась Ольга. – Это он? Но как же… Доктор, я ведь его на той стороне оставила! Значит, они здесь? Дайте, я ему все объясню!
Каретников протянул девушке мобильник.
– Вы где? Как – на Гороховской? Мы тоже… ах, во дворе? А мы с доктором на улице стоим. Да-да, скорее, ждем!
«Все-таки я был прав тогда, в Коломенском, – отрешенно подумал Каретников. – Вот и не доверяй теперь интуиции…»
От дома к машине быстрым шагом шел Корф. За ним, запихивая на бегу в карман мобильник, спешил молодой человек – тот самый, что был с «конногвардейцем» на фестивале…
К машине подбежал мальчишка. Он был знаком доктору – правда, видел тот его только на пропитанных потом простынях, в болезненном жару…
– Здрасьте, Андрей Макарыч! – выпалил запыхавшийся Николка. – Значит, Оля вас нашла? Ну вот, теперь все будет хорошо. Вы ведь вылечите господина лейтенанта? А то его пулей в грудь…
– Конечно, не волнуйся, – успокоил мальчика Каретников. – Вылечим, а как же. Вот только помоги мне…
Николка немедленно полез на заднее сиденье и завозился там.
– А нам только что телеграмму принесли! – сообщил он, вытаскивая из машины громоздкий медицинский чемодан. – Олег Иваныч с Ваней завтра приезжают! На Нижегородский![84]
Глава 19
– Это что, вокзал? – удивилась Вероника. – Экий, право же, сарай!
Извозчик, обернувшись, поглядел на седоков. Коричневое морщинистое лицо, похожее на печеное яблоко, еще больше сморщилось в усмешке, делая его удивительно похожим на врубелевского Пана…
– Так ить, барышня, известное дело – Нижегородский! Из московских вокзалов – самый неказистый. До Николаевского – куды-ы-ы ему…
Пролетка выехала на площадь и остановилась. К ней тут же заспешил носильщик – в длинном белом фартуке, с жестяной номерной бляхой.
Стрейкер, сойдя с экипажа, подал руку. Вероника благодарно кивнула и, придерживая пальцами юбки, сошла на пыльную мостовую. За спиной, возле багажной решетки суетился носильщик – вещей было немного.
– Прошу вас, mon me[85], – сказал бельгиец. – Поезд отбывает через час, а нам следует еще позаботиться о билетах.
Вероника, взяв под руку спутника, проследовала за ним к зданию. Оно и правда походило на изрядных размеров сарай – совсем не то, чего ожидала она, привыкшая к великолепию старых московских вокзалов.
Здание Нижегородского вокзала ничем не напоминало ни сказочных теремков Белорусского, ни вычурности Рижского, ни строгой европейской архитектуры Ленинградского. «То есть – Николаевского, – поправила себя девушка. – Да и Белорусский как-то по-другому называется… Смоленский, кажется? Пора привыкать к новым названиям, теперь с ними жить…»
Бельгийца, как и велел Геннадий, доставили в «Ад» и споро затолкали в комнату студента Лопаткина; того, к счастью, не оказалось дома. Дрон побродил немного из угла в угол и отбыл, раздав ценные указания. Олег побежал к соседям по коридору за кипятком (молодой человек еще в прошлый раз освоился с простыми нравами студенческого общежития), а Вероника, которой было поручено собрать на стол, вытащила из кармана склянку с белыми таблетками и демонстративно предъявила ее Ван дер Стрейкеру. Тот сделал удивленные глаза, но смолчал – понял, что скоро и сам все увидит.
И верно. Около пятнадцати минут понадобилось Олегу, чтобы забыться тяжким медикаментозным сном. Устроив его поудобнее на кровати – в конце концов, у бедняги и так будет зверски болеть голова! – девушка повернулась к бельгийцу. Он ждал с веселым выражением на лице.
– Надеюсь, вам понятно, мсье, что я несколько… не разделяю намерений моих спутников.
Ван дер Стрейкер кивнул. Похоже, происходящее его забавляло, несмотря на недавнее похищение и побои. Собственно, и сюда, на Большую Бронную, его доставили под дулом пистолета – всю дорогу Дрон сидел рядом со Стрейкером, упирая ему в бок травматик.
А вот теперь эта странная, но такая решительная мадемуазель! Нет, определенно судьба, столь немилостивая к нему в последнее время, сделала очередной резкий поворот.
Уже через несколько минут Стрейкер со своей нежданной избавительницей выскочили из «Ада» и, поймав первого попавшегося «ваньку», кинулись на Кузнецкий. Там, в конторе у Веллинга, хранились запасные документы и деньги – на случай внезапного бегства. Теперь этот случай настал.
Не то чтобы Стрейкер всерьез опасался за свою жизнь. Чутье подсказывало: он нужен новым знакомым и те готовы договариваться. Однако бельгиец, прожженный авантюрист, не терпел малейшего давления и сделки предпочитал заключать на своих условиях. И желательно – на своей территории. Особенно если речь идет о такой крупной ставке! В конце концов, Геннадий никуда не денется – и при их следующей встрече он точно так же будет заинтересован в его, Стрейкера, услугах. Но вот состоится эта встреча уже там, где он решит, и главное – когда он сочтет нужным. И это наверняка будет не сегодня.
Оставалась загадка Вероники. Предложив бельгийцу содействие в побеге, девушка поставила одно условие – отправляясь в Европу, он берет ее с собой. На вопрос – а зачем, собственно, ему это нужно? – Вероника продемонстрировала нетолстую пластину с откидывающейся наверх крышкой. Ван Стрейкер, успевший краем глаза взглянуть на чудеса будущего, уже знал, что это такое, – а потому поверил заявлению девушки, что «здесь хранятся сведения, которые помогут мне – и вам, господин Ван дер Стрейкер! – стать очень богатыми и влиятельными людьми!». Или сделал вид, что поверил; в конце концов, неизвестно, что за сведения могла запасти эта девица, но польза от нее будет наверняка – в этом авантюрист не сомневался. Оставалась, правда, одна проблема – у Вероники не было ничего даже отдаленно похожего на документы. Но Стрейкера это не особенно беспокоило – в Одессе, куда он собирался отправляться, у него была возможность раздобыть любые документы, совершенно неотличимые от настоящих. Дорога туда должна была занять не больше трех дней, так что у него еще будет время выяснить, что, собственно, затеяла эта девица.
Пока он отчетливо понял лишь одно. Ее товарищи (бывшие товарищи, так, пожалуй, будет вернее) затеяли некую коммерческую операцию, связанную с доставкой в будущее большого количества так называемого «кокаина» – весьма популярного лекарственного средства. Стрейкеру были знакомы и иные аспекты употребления этого порошка; он, как и многие его знакомые, отдал когда-то дань модному увлечению и одно время даже носил с собой, подобно папе римскому Льву XIII, фляжку с Mariani Wine[86]. Однако новинка его не увлекла, и постепенно Стрейкер забыл и о кокаиновом вине и о чудо-порошке.
И правильно, как оказалось, сделал – новая спутница успела рассказать о кошмарном действии этого снадобья, напрочь разрушающего рассудок и здоровье. Что, как водится, останавливало далеко не всех – ив просвещенном будущем находилось немало безумцев, готовых губить себя. Белый порошок был у потомков под строжайшим запретом; торговля им, считающаяся тягчайшим преступлением, приносила огромные деньги и была связана с немалым риском. В принципе Стрейкер прекрасно понимал ее бывших соратников – грех было не использовать такой источник дохода. Была бы его воля – он и сам… впрочем, ничуть не меньшим грехом было бы не употребить на пользу себе и непримиримую позицию Вероники.
«Да, – усмехнулся про себя бельгиец, – века идут, а натура человеческая, похоже, меняется мало. И во все времена поступками людей управляет одно и то же – жадность, порок и… наивность. А еще – конечно же любопытство…»
Сам Стрейкер, оставаясь человеком любопытным, наивностью не страдал. И допускал вероятность того, что выходка Вероники – не что иное, как хитрая игра Геннадия, того молодого человека, что допрашивал его и, похоже, верховодил компанией похитителей. В пользу этого говорило и то, что Вероника оказалась вполне подготовленной к бегству: кроме «ноутбука» у нее нашлось немало полезных вещей, упакованных в небольшой, хитро устроенный заплечный мешок. Сейчас этот мешок, упрятанный в Стрейкеров баул, волок носильщик.
Что ж, если пришельцы из будущего и правда собираются сыграть в какую-то хитрую игру – он готов и на это. Но, разумеется, лишь в том случае, если правила этой игры будет устанавливать он сам.
Стрейкер допускал и иной вариант; после некоторого размышления он даже склонен был отдать ему предпочтение. Спутница его, натура холерическая и романтически (хотя и на свой лад) настроенная, могла оказаться своего рода «собратом по духу» авантюрного подданного Леопольда II; и таким образом намеревалась начать здесь, в XIX веке, карьеру искательницы приключений – и плевать ей на свой оставленный век. Хотя – почему оставленный? В конце концов, у них еще остаются шансы заполучить доступ к порталу, а значит, ничего не потеряно…
Что ж, он, Стрейкер, готов признать, что у девицы имеются для этого все данные; игра в таком случае окажется еще более захватывающей, и, конечно, играть они будут исключительно по его правилам. И, разумеется, на его поле.
– Простите, любезный, где мне найти профессора Нейдинга?
Сторож обернулся к репортеру, подслеповато посмотрел и обрадовался:
– Владимир Лексеич, какими судьбами? Частенько вы к нам захаживаете, да-с…
– А куда ж я денусь, Семен Ефимыч? – улыбнулся старикану Гиляровский. – Такой уж мой хлеб, что мимо вашей лавочки пройти никак невозможно…
Семен Ефимыч Волков состоял при анатомическом театре медицинского факультета Московского университета не менее четверти века и давно уже стал факультетской знаменитостью. Профессора обращались к нему вежливо и на «вы», ассистенты боялись, а студенты любили – он помогал им препарировать трупы и делал это замечательно умело.
– Так где профессор, Семен Ефимыч? – продолжал репортер. – Он мне сегодня с утра прислал записочку, что какой-то интересный труп на Хитровке подняли; просил заехать.
– А в тиятре, лекция у него, – заспешил Волков. – Пойдемте, Владим Лексеич, провожу…
Нейдинг стоял у анатомического стола, окруженный студентами.
– Итак, молодые люди, осмотр мы с вами завершили. Признаков насильственной смерти, по-видимому, нет; однако следует отметить, что на теле имеются многочисленные…
Старик вдруг принялся энергично проталкиваться сквозь толпу будущих медиков.
– Как так, Иван Иванович, – сказал он, – что вы, признаков нет! Посмотрите-ка, ему в «лигаментум-нухе»[87] всыпали! – Повернул труп и указал перелом шейного позвонка. – Нет уж, Иван Иванович, не было такого случая, чтобы с Хитровки присылали не убитых.
Профессор недоуменно взглянул на Волкова, потом на труп – и кивнул:
– Да, признаюсь, не заметил. Спасибо, Семен Ефимыч. А вы, молодые люди, свободны, занятие окончено.
Студенты стали расходиться; сторож же принялся что-то втолковывать профессору, кивая на Гиляровского. Тот сделал ученому мужу ручкой и широко улыбнулся:
– А-а-а, это вы, господин журналист? Вас-то я и поджидал. Пойдемте-ка, есть кое-что оч-чень интересное, и как раз по вашей части. Семен Ефимыч, проводите нас с господином Гиляровским…
– Опять с Хитровки трупы привезли, – рассказывал Нейдинг, пока они с репортером шли по длиннейшему коридору. – И такие, знаете ли, необыкновенные! Нет, тот, что вы сейчас видели, с переломанной шеей – этот самый обычный. А вот два других… Один – тоже ножом, но нетипично: в сердце, да не под ребра, как обычно, а снизу, через живот – будто убийца лежа бил. И клинок эдакий длинный – в полруки…
Гиляровский усмехнулся про себя. Он-то помнил и клинок, и тот самый необычный удар, о котором говорил Нейдинг.
– А второй, – продолжал профессор, – так и вовсе две пули в груди! А это, скажу я вам, для Хитровки дело невиданное. Оттуда к нам зарезанных везут или если шея сломана. Удавленники попадаются. Но чтобы из револьвера – редкость!
– А точно из револьвера? – переспросил репортер. Новость его заинтересовала.
– Да что я, голубчик, по-вашему, ружейную пулю от револьверной не отличу? Обижаете, все-таки тридцать с лишним лет в военной хирургии. Точно, даже и не сомневайтесь.
Они вошли в низкое помещение морга. Тяжелый запах был здесь особенно густым; Гиляровский, не впервые посещавший это заведение, скривился, Нейдинг же с Волковым будто ничего не заметили. Профессор повел гостя не к столам с укрытыми простынями телами, а дальше, в глубину, к небольшому столику.
– Вот извольте взглянуть! – Профессор подал репортеру маленький продолговатый белый предмет.
Гиляровский взял; это оказался зуб.
– Это – того, застреленного, – пояснил Нейдинг. – Коллеге Свиридовскому понадобился препарат[88] нижней челюсти для курсов дантистов, вот он и взял… хм… челюсть новопреставленного. А оказалось – у него вместо трех зубов вот это!
Гиляровский с недоумением повертел зуб.
– Что-то не пойму, профессор. Зуб как зуб, коренной… Хотя постойте… а это что?
Костную ткань прорезал тонкий слой серого металла.
– Вот! – торжествующе сказал Нейдинг. – Этот зуб – искусственный. Он из материала наподобие фарфора и металла. Могу вас заверить, голубчик, – ни я сам, ни коллега Свиридовский ничего подобного отродясь не видели. Мало того – даже и не слыхали о подобных зубных протезах. Вот я и подумал, что убитый – не российский подданный; в наших палестинах такого сделать никто не мог. Да и в Европе, насколько мне известно, тоже. А иностранец, застреленный на Хитровом рынке, – это, согласитесь, необычно. Я пока не стал сообщать полиции, а вот вам дал знать – решил, что вы непременно заинтересуетесь.
– Спасибо, профессор, – с чувством сказал Гиляровский. – Это и вправду крайне интересно. А скажите, здесь не может быть какой-нибудь ошибки? Или, скажем, совпадения – привез кто-нибудь из-за границы материал для зубных коронок и делает себе потихоньку?
– Ни-ни, голубчик, даже и не думайте! – замотал головой Нейдинг. – Во-первых, это не коронка. Я даже зубным протезом это поостерегся бы назвать – зуб и зуб, только искусственный. И главное – мы с профессором Свиридовским не сумели понять, как он был вставлен пациенту… то есть убитому. Мы о подобных методах не слыхали – поверьте, если кто-нибудь научился бы такое делать, это был бы переворот в стоматологии! Подобных новшеств, голубчик, не скрыть, как ни старайся…
– Ну ладно, – кивнул Гиляровский. – Вы, профессор, сказали, что у бедняги во рту таких было три? Может быть, позволите мне один забрать с собой? Обещаю – верну в сохранности.
– Что с вами поделаешь, Владимир Алексеевич! – развел руками профессор. – Берите, конечно, понимаю…
– И последний вопрос, – сказал репортер, завертывая зуб в бумажку. – Вы, кажется, упомянули, что этот труп доставили вместе с тем, что зарезан? Нельзя ли уточнить – так это или нет?
Густые подмосковные леса за окном внезапно сменились мельканием крыш – амбары, сараи, домишки… И заборы, заборы – лишь изредка прерываемые унылыми кирпичными пакгаузами и водокачками сортировочных станций.
– Прибываем, господа! Поезд прибывает на Нижегородский вокзал! – застучало в коридоре. – Поезд прибывает, господа пассажиры!
Пыхтящий паровоз, казалось, еще усердней тянул вагоны, стремясь поскорее прибыть к дощатой пристани амбаркадера.
Олег Иванович встал, извлек из багажной сетки саквояж и кивнул Ване:
– Ну что, готов? Да, и проверь – мы там багажные квитки не потеряли?
Пассажиры вагонов первого и второго классов сдавали крупную кладь – как знаменитая дама в стихотворении Маршака. К поезду, позади почтового, были прицеплены два темно-коричневых трехосных «багажных» вагона. На каждый сданный туда предмет полагалась квитанция темно-зеленого цвета; провоз стоил три копейки. По прибытии багаж следовало получить там же, у «багажников» (так назывались работники, ездившие вместе с багажными вагонами), или вручать квитанции носильщику, который и выполнял всю процедуру.
Ваня завозился по карманам и извлек на свет тоненькую пачку бумажек:
– Вот, нашел! Все пять… нет, семь! Нет, кажется еще… восемь! Теперь точно все.
Олег Иванович с неодобрением покосился на сына. Еще в Одессе Иван категорически отказался возвращаться к прежней «форме одежды» – он и в поезде не стал снимать пустынных бермудов, оставил флягу в чехле, высоченые коркораны с сетчатыми вставками и песочного цвета жилет-разгрузку. Пассажиры классного вагона с недоумением косились на экзотически одетого подростка, но Иван только улыбался им во весь рот из-под выгоревшей куфии-арафатки из «Сплава», пережившей ближневосточный анабасис.
Олег Иванович, напротив, оделся вполне традиционно. Взятый еще из Москвы багаж, отправленный из Маалюли в Триполи, был стараниями тамошнего консула переправлен в Одессу и дожидался их там; так что мужчина извлек на свет божий полотняную пару, прикупив к ней в Одессе новомодное (для 1886 года, разумеется) канотье. В таком виде и сошли они на перрон Нижегородского вокзала.
– Олег Иваныч! Дядя Олег! Иван!
По перрону навстречу им спешили Николка с Яшей; гимназист бежал первым, радостно размахивая фуражкой. Яша же, старательно сохраняя серьезный, взрослый вид, шагал за ним.
– Ну вот мы и приехали!
После положенной порции объятий все четверо двинулись к багажному вагону; Яша, вспомнив о том, что он вообще-то числится у господина Семенова в помощниках, завладел багажными квитками и отправился вперед, за носильщиком. Николка же, захлебываясь, пытался пересказать прибывшим все новости. Новостей было много, и мальчик торопился, чтобы успеть, пока не вернется Яков и не перехватит у него инициативу. Трудность, однако, заключалась в том, что и Ваня торопился рассказать об их поездке, – в результате мальчики то и дело останавливались посреди перрона, крича, жестикулируя и мешая пассажирам, тянущимся от своих вагонов к зданию вокзала.
– …А она ка-а-а-к бабахнет! Меня на стену бросило, а барон…
– Это что! Видел бы ты, как рутьер взорвался! Столб дыма был – высотой метров в сто, а мне чуть голову не оторвало обломком котла! Вот как ты стоишь – так же близко от меня он стену пробил! Вся Басра затряслась, а ваххабиты эти чертовы…
Олег Иванович с улыбкой глядел на мальчишек и думал, что, несмотря на грозные испытания, выпавшие на их долю в этом путешествии, его сын остался, в сущности, тем же четырнадцатилетним мальчишкой. Только загорел, уверенности в себе прибавилось. И, пожалуй, стал поспокойнее – хотя сейчас, глядя на него, этого не скажешь.
– Да, это тебе, смотри! – Ваня, прервав на полуслове рассказ о перестрелке с пустынными разбойниками, потащил с плеча рюкзак и принялся копаться в кармашке. – Вот, прямиком из Сирии – настоящий, дамасской стали!
– Ух ты, здорово! – только и вымолвил восхищенный Николка, рассматривая темный, покрытый замысловатыми разводами дамаскатуры клинок.
Ваня долго выбирал подарок и всю дорогу – и на Евфрате, и позже, на пароходе, и в Александрии – не расставался с покупкой. В поезде он то и дело вытаскивал нож из рюкзака и гадал, как отдаст его Николке прямо на перроне, куда тот, конечно, придет их встретить.
– Все, Олег Иваныч, готово, можем идти.
Подошел Яша; за ним двое носильщиков с пирамидами поклажи на плечах. Олег Иванович повернулся к ребятам:
– Ладно, молодые люди, впечатлениями обменяетесь после. Нам еще извозчика брать. И ломовика, пожалуй. – И он критически окинул взглядом гору багажа. – В пролетку это все вряд ли поместится. Так что пойдемте. А вы, Яков, скажите-ка мне вот что…
Глава 20
«Дубовый зал» фехтовального клуба Евгения Петровича Корфа сегодня выглядел не так, как обычно. Толстые маты отволокли в углы, сдвинули к стенам деревянные манекены и «глаголи» с висящими на них кожаными чучелами. Стойки с оружием, правда, никуда не делись; ряды рапир, шпаг и эспадронов все так же отливали полированной сталью, и отблески пламени камина отражались в зеркальном металле алебард.
Длившаяся до самого сентября июльская жара покинула наконец Москву; с северо-запада наползли низкие свинцовые тучи – и повисли, цепляясь за кресты церквей и за бронзовые орлы кремлевских башен. По этому случаю барон и велел зажечь камин; впрочем, скорее всего, он сделал бы это в любом случае – обстановка требовала.
Перед камином широким полукругом были выстроены разносортные кресла; Корф почти физически страдал, что в клубе не нашлось шести одинаковых кресел, – это противоречило его весьма капризному чувству гармонии. Но бог с ними, с креслами; куда больше барона волновало то, что предстояло сегодня сказать. Потому так старательно создавал обстановку будущего Совета – так он и называл его про себя: «Совет» с большой буквы, – потому и пытался напитать ее торжественностью, так сочетающейся и с готическими сводами помещения, и с высоким витражом, и с оружием и щитами на стенах, обшитых панелями черного дуба.
Гости съезжались недолго – Ромка торчал в клубе с самого утра и помогал барону с подготовкой; Яша приехал часа за два до назначенного срока и бродил по клубу, восхищенно рассматривая непривычные интерьеры. Олег Иванович и Каретников прибыли точь-в-точь в назначенное время; звон часов еще наполнял залы, когда дверной молоточек у входной двери оповестил об их появлении.
Барон, исчезнувший куда-то за полчаса до назначенного времени, появился в последний момент. Он вышел к гостям в безукоризненно-черной фрачной паре; под фраком белела сорочка с туго накрахмаленной манишкой. Загнутые уголки стоячего воротника украшали скромные запонки, на шее барона был повязан белый пикейный[89] галстук-бабочка.
Увидев это великолепие, Олег Иванович и доктор переглянулись: Семенов – иронически-непонимающе, а Каретников – торжественно-серьезно. Он уже знал о задумке барона и полностью ее поддерживал. Ромка с удивлением рассматривал Корфа, а Яша, утонув в глубоком кресле, старался сделаться как можно незаметнее.
Гости молча распределились по креслам; Олег Иванович и доктор с удивлением увидели на маленьких столиках карточки с именами гостей. Столики эти, украшенные парой бокалов – пока пустых, – стояли перед каждым из кресел, и Каретников нахмурился, увидев, что перед крайне правым нет ни столика, ни таблички. Он понял, для кого предназначалось кресло, и ему не понравилась эта догадка – Никонов, хоть и тяжелораненый, был все-таки жив. Пустое кресло слишком уж напоминало принятый в его времени знак: стакан, накрытый ломтиком черного хлеба.
Последним в своем кресле устроился Корф; неслышно ступая, за его спиной возник Порфирьич. Денщик поставил на столик перед бароном небольшой медный гонг с изящным молоточком на длинной костяной ручке – и растворился в полумраке.
Выдержав приличествующую случаю паузу, барон легонько стукнул молоточком по бронзовому диску – зал наполнил бархатный, гулкий звон. Каретников вдруг обнаружил, что они и не заметили, как подкрался вечер: ни свечей, ни газовых рожков никто зажечь не озаботился, и теперь зал освещался только пламенем камина.
– Итак, друзья мои… – Голос барона, казалось, был столь же бархатным и значительным, как растаявший звук гонга. – Не сочтите меня слишком дерзким за то, что я взял на себя смелость собрать вас здесь. Все мы – серьезные, уверенные в себе мужчины (Яша криво улыбнулся, но не посмел даже шевельнуться), и все мы, в силу разного рода обстоятельств, оказались причастны к некой тайне. А посему – полагаю уместным как-то определить наши с вами отношения и решить, что мы собираемся делать дальше. Поскольку, согласитесь, причастность к такого рода тайне накладывает на нас немалую ответственность…
Слушая барона, Олег Иванович изо всех сил пытался сохранить в себе остатки иронии, с которой он поначалу воспринял весь этот «масонский» антураж, – и отрешенно понимал, что эта попытка безнадежно проваливается.
«Вот что значит – кровь, – отрешенно думал он. – Сделай то же самое я или Макар – это выглядело бы клоунадой, неумной театральщиной, и не более того. А вот у барона все получается так же естественно, как дыхание. Наверное, необходимы все эти десятки поколений предков с их замками, рыцарскими гербами (Корф ведь, кажется, из Курляндии?[90]) чтобы то, что мы стыдливо именуем пафосом, превращалось в аристократизм. Причем не показной, а вот такой, не вызывающий сомнений даже у таких прожженных насмешников, как мы с Каретниковым…»
«А Олегыч-то поплыл… – думал Каретников, слушая Корфа. – Смотрит, не отрываясь, на барона, как студент на любимого профессора… Это, пожалуй, плохо – вроде бы взрослый, серьезный мужик, порой даже жесткий – а поди же ты! Значит, недостаточно жесткий; да и поплыл он не сейчас, а много раньше – когда осознал, что «хруст французской булки» доступен теперь в любом количестве и, что немаловажно, без особых усилий. Требуется лишь войти в портал – и на тебе: все преимущества расслабленной, удобной (в смысле «роскоши человеческого общения») жизни конца девятнадцатого века. Но без сопутствующих неудобств, вроде туберкулеза и антисанитарии. А что? До ближайшей революции еще почти двадцать лет; с учетом его возраста – можно не брать в голову. Значит – двадцать лет заведомо мирной, увлекательной жизни, в которой ты занимаешь место то ли графа Монте-Кристо, то ли доктора Фауста. И жизнь вокруг – та, о которой мечтал, жизнь! И как вспоминать, скажем, безобразия наших девяностых, да и нынешние волчьи нравы – после такого вот викторианского путешествия? Страшный сон, жуть, морок…
Здесь, конечно, своей грязи хватает – и двенадцатилетние проститутки, и люди, ночующие на тротуарах, и беспросветная нищета, и тупость чиновного быдла. Но разве у нас этого мало? Вот точно того же самого? И потом – всегда можно отвернуться, не обратить внимания. Это же так просто – отвернуться. И – ничего не трогать, оставить все как есть. Соблазн, что и говорить…»
Час назад Каретникову позвонил взмыленный Яша и отрапортовал, что все в порядке, Семеновых они встретили; да, еще Корф затеял какое-то совещание и просит срочно прибыть. Каретников зашел в ординаторскую, потом навестил Ольгу, вторые сутки не отходящую от Никонова, и направился вниз, на парковку возле главного корпуса больницы.
Каретников так и не успел толком поговорить с приятелем – не считая нескольких слов, которыми они перебросились в пролетке, по пути на Маросейку, к клубу Корфа.
«А Олегыч так и не стал заезжать домой – ну, то есть в наше с ним время, – отметил доктор. – Тоже, между прочим, сигнальчик… И еще вопрос – где у него теперь дом? То-то он Корфа заслушался…
А барон-то, барон! Надо же, как подготовился! Вот так и закладываются традиции; голову готов прозакладывать, что барон видит в своем воображении эдакий «Клуб Шести» – и даже лелеет планы и нас с Олегычем, и даже Ромку с Яшей одеть во фраки… и чтобы собирались мы здесь, у камина, скажем, раз в две недели, чем плохо? – и неспешно обсуждали судьбы мира. А что? Мы теперь вполне можем обсуждать судьбы мира, разве не так? Ресурсы, так сказать, позволяют – портал, при правильной постановке вопроса, дает возможность влиять на события, и еще как влиять! Хорошо бы понять, как именно… а пока единственный из нас, который предпринял в этом отношении хоть что-то, – это бедняга Никонов, который, между нами говоря, проваляется в постели никак не меньше двух месяцев. Кстати, о Никонове…»
– Вы закончили, барон? – Каретников поднял палец. – Пожалуй, ситуацию с Сергеем Алексеевичем я понимаю лучше других – так что позвольте мне высказаться на этот счет…
– В общем, хвастаться пока нечем, – подытожил Геннадий. – Стрейкера мы прохлопали. Совсем.
– Да ни хрена мы не прохлопали! – взвился Дрон. – Это называется – подстава. Говорил я вам – на хрена нам в Бригаде бабы? Вот они обе нас и…
– Ген, а правда – что это Вероника решила сбежать? – осторожно спросил Виктор. – Ну я еще понимаю – Ольга, любофф, все такое… да и на тебя обижена. Но этой дуре что не понравилось? Вроде всегда с нами была и работала четко…
– Я и сам пока не особенно понимаю, – пожал плечами Геннадий, крутя в руках смартфон Олега. На нем беглянка оставила послание – минуту текста, наговоренного на диктофон.
– Как мне кажется, тут две причины. Одна – это ты, Дрон, с твоим коксом…
– Моим? – возмутился Дрон. – Да мы же вместе решали вкупиться в этот расклад! Ты же сам…
– Ладно-ладно, не твой. Наш. В общем, девочке показалось не комильфо иметь дело с такой бякой. Вот и решила сделать нам ручкой – и поискать другие источники дохода.
Дрон грязно выругался.
– Не хотела бы – ну и не надо, кто ее тащил? Что, заняться больше нечем? А сволочь эту бельгийскую зачем выпустила?
– В нем-то все и дело, – вздохнул Геннадий. – Наша дорогая Вероника решила заделаться новой Коко Шанель. Набила ноут фотками, эскизами платьев, белья, выкройками – и теперь думает, что бельгиец поможет ей открыть где-нибудь в Париже дом мод. Расчет в принципе верный – все успешные модели известны на сто тридцать лет вперед, и если толково взяться за дело…
– Взяться? Да мы ее саму возьмем за… – По сравнению с тем, что Дрон выдал на этот раз, предыдущие речевые конструкции тянули разве что на легкий упрек.
– Да не кипятись ты! – поморщился Геннадий. – Неприятно, конечно, но списывать ее со счетов я бы не стал. Да вот сами послушайте… – B он нажал на кнопку.
– …А еще, Геночка, учти, – раздался из аппаратика голос Вероники. – Я в принципе ничего против вас не имею. Время придет – свяжемся, обсудим, может, о чем полезном и договоримся. Взаимно полезном. – Девушка сделала ударение на слове «взаимно». – Только усвой – я вам ничем не обязана и командовать собой не позволю. Если усвоишь – приходи, буду рада. Нет – обойдусь. Адреса, извини, дать пока не могу, поэтому…
Геннадий выключил звук.
– А что дальше? – сунулся Олег.
– Так, ерунда, – отмахнулся Геннадий. – Говорит, как с ней связаться, если что. Ничего особенного – письмо в Париж или Брюссель на определенный адрес.
– В Брюссель? – уточнил Виктор. – Выходит, рассчитывает на этого Стрейкера?
– А что ей, твари, остается? – не унимался Дрон. – Кому она, на хрен, тут нужна, со своими моделями? Тоже мне, швея-мотористка…
– Я так полагаю, у нее там не только картинки, – усмехнулся Виктор. – То-то она в последнее время меня расспрашивала насчет того, где раздобыть сканы старых европейских газет и экономические обзоры позапрошлого века. Точно говорю – не модами она будет заниматься. Ну или – не одними только модами. Нынче все грамотные, а про то, как попаданец из будущего делает миллионы на бирже, кто только не писал… Между прочим – толковая идея. Здесь, в России, такой комбинации, пожалуй, не провернуть, а вот в Париже или Брюсселе… да еще со связями…
– Будем иметь в виду, – кивнул Геннадий. – Ладно, с этим пока все. Олеж, что там с Валей?
– А ничего, – вздохнул Олег. – Тамара Валерьевна – ну, это мама его – мне все время звонит. Я все боюсь, что придет к нам домой, – они у нас в гостях бывала, и мои ее знают… Ген, не смогу я ей в глаза врать про Вальку! Я же сразу…
– А ну заткнись! – прервал излияния Олега Геннадий. – Не хватало еще нюни разводить! Спалиться хочешь – и нас заодно спалить? Ты вообще где – в Бригаде или в песочнице? Волю в кулак – и держаться! – Вожак обвел подчиненных бешеным взглядом. – Ко всем относится!
– Мало нас, – сказал Дрон после недолгого молчания. – Вероника, конечно, стерва, но – конкретный боец. Если продолжаем мутить насчет кокса – так надо еще людей искать.
– Ищи, – согласился лидер. – Только ничего конкретного им пока не говори. Прощупай настроения, сведи со мной – а там будем решать.
– Лады, – кивнул Дрон. – И вот еще… я тут подумал – как найдем людей, надо сразу их на эту сторону – и в дело с головой, чтобы некогда было задуматься. В деле и посмотрим. А если что… сам понимаешь. Тут ментов нет, и мамочку никто не спросит… – И он нехорошо посмотрел на Олега. Тот невольно поежился.
– Логично. Действуй. Вить, теперь – по твоей части. Что там с камерой на Гороховской?
Виктор развернул к собеседникам ноутбук и кликнул тачпадом:
– Вот смотрите. Наши клиенты – те самые, о которых говорили мальчишка и лейтенант.
На экране рывками двигалось изображение: к дому подъехала пролетка; за ней следовала телега, груженная чемоданами и тюками. С пролетки сошли четверо – мужчина лет сорока пяти и трое подростков. Двоих бригадовцы узнали сразу.
– Яша… Николка, – прокомментировал Витя. – А это, видимо, и есть тот самый Олег Иванович?
– Да, – кивнул Геннадий. – С сыном Иваном – вот он….
– А малый понтуется, – проворчал Дрон. – Вон разгрузку не снял, и берцы… чего это он?
– Пока неясно. Так что сейчас тебе задача, Витя, – обложить их так, чтобы каждый шаг… и не забывай про Яшу. Шустрый оказался мальчик, кто бы мог подумать…
Виктор поморщился. Он никак не мог простить себе прокола с игрушечным шпионским набором. Вот уж в самом деле, кто бы мог подумать…
– Да завалить его! – предложил Дрон. – Не хватало еще, чтобы этот жиденок нас опять засветил! Давайте я сам сбегаю…
– Остынь, Дрон, – твердо сказал Геннадий. – Не время. Да и не справишься ты, сам же понимаешь – города толком не знаешь, связей нет, а этот сопляк там каждый угол знает…
– Плевать! Зато бабок теперь до хрена! Стволами затаримся – они там на халяву продаются, без всяких бумажек! Переточим малость, чтобы глушаки налезали, – и будем в шоколаде.
– Насчет глушителей – это дело, – милостиво согласился предводитель. – Займись. Но о еврейчике пока и думать забудь. Главная задача сейчас – эти двое, – и Геннадий кивнул на Олега Ивановича и Ваню, застывших на экране ноутбука. Нам надо знать о них все. Причем и по ту сторону портала, и по эту.
Виктор кивнул:
– Поиск по сетке я запустил. Как что-нибудь наберется – дам знать.
Читать бесплатно другие книги:
