К югу от Вирджинии Бочков Валерий

30

Нога опухла, но не сильно – помог лед, в морозильнике обнаружился пакет замороженного горошка. Михаэль ловко соорудил вполне профессиональный холодный компресс.

– Лихо! – Полина улыбнулась. – Просто настоящий санитар…

– Ерунда, нас в лагере учили. – Мальчишка гордо поправил белое банное полотенце, накрученное на манер тоги. – У нас летний лагерь, там, у озера. Каждое лето. В палатках живем, всякие походы, тренировки.

– Тренировки?

– Ну да, военные тренировки, стрельба.

– Из рогаток? – Полина засмеялась; она сидела в кресле, выставив больную ногу, обмотанную рыжим шарфом.

– Из М-16, настоящий армейский карабин! – возмутился парень. – По поясным мишеням. У меня второе место по всему лагерю.

– А у кого первое?

– У этой чокнутой… – Михаэль махнул рукой. – У Хильды.

– И девчонки там? – удивилась Полина. Она провела рукой по голове, волосы уже почти высохли.

– Конечно! А как же? Только у девчонок бокса нет, у них карате.

Полина прикинула возможные ситуации, сопряженные с летним отдыхом в палатках, на берегу озера, представила звездные ночи, искры костра, летящие в фиолетовое небо, шепот невидимых губ с запахом лесной земляники… Хотя, может, у них в Данциге и это не так. Она хмыкнула и запахнула халат на груди. Мокрая одежда крутилась в сушилке, тихо позвякивая пуговицами.

Михаэль встал, поддерживая локтем полотенце, прошелся на цыпочках, развернулся, сделав ловкий пируэт.

– Мисс Рыжик! – он торжественно взмахнул руками. – Угадайте, кто это?

Неожиданно его тело округлилось, лицо умильно сморщилось, он закатил глаза и, переваливаясь уткой, проплыл мимо Полины.

– Вера! – смеясь, закричала Полина. – Штаттенхаммер!

– Точно! – довольно кивнул парень. – А это?

Его движения стали резкими, лицо вытянулось, он весь теперь состоял из углов.

– Погоди-погоди! – Полина кусала ноготь. – Сейчас, сейчас!

Михаэль выпучил глаза и начал злобно колотить пальцами по невидимым клавишам.

– Кассирша! – выпалила Полина. – Из «Глории»!

– Ага! Моника. А вот это? – Парень выпрямился, раздался в плечах и превратился в директора Галля.

– Ну, это легко! Директор.

– Легко? – обиженно воскликнул Михаэль. – Сами попробуйте! Легко…

– Нет, я не про то… – смутилась Полина. – Ты совершенно гениально все это… изображаешь… представляешь… ну, я даже не знаю, как назвать. Ты учился?

– Да нет, я сам… – Парень смутился. – По отцовской линии я какой-то внучатый племянник Марселя Марсо.

Полина кивнула.

– Вы знаете Марселя Марсо? – строго спросил Михаэль.

– Нет, – созналась Полина. – Что-то слышала вроде…

– Ну-у! Это ж величайший мим. Вроде Чарли Чаплина. Как же так – не знаете. А вот – глядите!

Парень опустил голову, наклонился вперед, словно пытался идти против сильного ветра. Мышцы напряглись, босые ноги мягко переступали по полу на одном месте, создавалась полная иллюзия движения. Выставив ладонь, словно прикрываясь от урагана, он клонился вперед все ниже и ниже, удивительным образом сохраняя равновесие. Ноги продолжали шагать, вся фигура приобрела невероятную пластичность, словно стала частью тягучего мощного потока, которому его тело пыталось противостоять.

– Потрясающе… – прошептала Полина.

Неожиданно ураган стих, Михаэль выпрямился, рассмеялся:

– Ну, вот это, это-то вам знакомо? – Он натянул воображаемую перчатку, кинул невидимую шляпу в сторону и, быстро переступая, плавно попятился назад.

– Ха, Майкл Джексон!

– Точно! Майкл стащил у Марселя Марсо свою лунную походку. Вообще вся современная пантомима основана на его школе, и в Европе, и в Америке. Отец говорил, что Марсо во время войны был в Сопротивлении, в маки. Вся родня наша погибла в Освенциме, а ему дали орден Почетного легиона.

– Так тебе нужно к нему поехать! – Полина горячо взмахнула руками. – У тебя ж талант! Он где – во Франции?

– Он умер. В две тысячи седьмом году. Я его ни разу не видел, у меня только фильмы остались, от отца. «Давид и Голиаф», потом «Париж плачет, Париж смеется». Его дочка, Аурелия, нас приглашала… А потом отец… Ну, короче, ничего не вышло.

Михаэль присел на корточки, начал кочергой ворошить угли в камине. Дрова почти прогорели, по потолку бродили бордовые тени, лицо мальчишки вспыхивало то рыжим, то малиновым. Полина видела его профиль, в полумраке лицо казалось взрослым, почти мужским. Михаэль, словно ощутив взгляд, повернулся и улыбнулся ей. Полина сделала вид, что поправляет компресс.

– Посмотри, одежда, наверное, высохла уже, – она сказала торопливо. – Поздно, тебе домой пора.

Он протопал на кухню, вернулся одетый.

– Вы завтра в школу… – он кивнул на ногу. – Или нет?

Полина пожала плечами, она ощутила вдруг неловкость, парень тоже смущенно потоптался, сунул руки в карманы.

– Ну, я тогда… – Он мотнул головой в сторону двери. – Ботинки совсем мокрые, – он хмыкнул и замолчал.

– Спасибо тебе. – Полина хотела протянуть руку, передумала, скрестила руки на груди.

– Если что-нибудь нужно, вы…

– Да-да, – перебила его Полина. – Иди. Спасибо.

– Замок не забудьте…

– Запру. Иди.

Хлопнула дверь, простучали ботинки по ступенькам крыльца. Все стихло. Полина ударила кулаком по валику кресла, закусила губу. Уставилась на остывающие угли, они уже ничего не освещали, краснели тусклым жаром.

– Нет больше сил моих, – она прошептала, стараясь не разреветься. – Господи, ты что, издеваешься?! – Она ощутила, как по щеке скользнуло горячее и щекотное. Полина зло вытерла лицо ладонью.

Единственный нормальный человек на весь город, и на тебе! – мой ученик и ему еще нет шестнадцати. Это что – игра в искушение святого Антония? Господи, какой в этом смысл? Тебе-то зачем все это? Или мало дохлых зверей на чердаке и обезглавленных птиц? Мало, что я угодила, как муха в варенье, в этот чертов Данциг? Мало? И если я не свихнусь здесь, то закончу старой девой. А скорее всего, и то и другое вместе – чокнутой старой девой! И этого мало?!

Полина размотала шарф, пакет горошка оттаял, она бросила его на пол вместе с шарфом. Попыталась встать, голень тупо ныла, но боль оказалась вполне терпимой. Она, боль, даже показалась уместной, почти приятной. Полина с тихим злорадством захромала на кухню, распахнула холодильник, долго смотрела внутрь. Сердито захлопнула, не двигаясь, постояла в темноте, снова раскрыла холодильник, достала бутылку шампанского. В бледном холодном свете долго возилась с фольгой, пробка выстрелила неожиданно, звонко и весело, Полина вздрогнула. Налила вино в чашку, пена зашипела, перелилась через край, Полина быстро нагнулась, отхлебнула. Потом осторожно подняла чашку и мелкими глотками выпила до дна.

– Вот так! – с вызовом сказала она в темноту.

Шаркая босыми ногами, прошла через кухню; холодное вино сразу ударило в голову – Полина всегда с опаской относилась к шипучке. Она поднялась наверх, прихватив чашку и бутылку, зажгла свет в ванной, долго разглядывала себя в зеркало, потом налила полную чашку и выпила до дна. Устало опустилась на край ванной.

«Господи, я ведь совсем одна, у меня нет друзей, у меня вообще никого нет! А кто тебе нужен? Да и нужен ли кто-то? Ты всегда была одна – ты всегда страдала даже не от застенчивости, а скорее от лени, тебе никогда не хватало ни терпения, ни смелости, главное, желания раскрыть свою душу. Раскрыть кому? Им? Злым пошлым глупцам, которых интересуют сплетни, тряпки и блестящие побрякушки? Зачем им твоя душа, что они в ней могут понять? Бедная Полина, ты наивно полагала, что тебя ждут в жизни чудеса, что со временем все изменится, что впереди – заповедное царство с умными и добрыми обитателями. Бедная, глупая Полина! Милосердие – они не знают этого слова». От жалости к себе хотелось плакать, хотелось забраться под одеяло, забиться в угол, накрыть голову подушкой и плакать.

Вместо этого она заткнула ванну пробкой и пустила воду. Жаркая струя с грохотом забила в белый фаянс, Полина дотянулась до шампуня, выдавила в ванну зеленую тягучую жидкость. Тут же обильно полезла пена, едко пахнуло фальшивой елкой. Зеркало затуманилось, Полина превратилась в безликий силуэт, потом пропала совсем.

Она сбросила халат на пол, медленно опустилась в горячую воду. Легла – клочья пахучей пены громоздились, как горные облака, щекотали лицо, лезли через край ванны. Зажав пальцами нос, Полина погрузилась с головой, грохот воды стал тише, словно доносился с улицы. Вместе с шумом отодвинулась и реальность, подводный мир показался таким спокойным и приветливым. Она смирно лежала под водой и улыбалась.

Закрыла кран. Стало слышно, как с шелестом, похожим на тихий шепот, таяла пена. В спальне тикал будильник, где-то, уныло жужжа, билась о стекло муха. Внизу скрипнула половица. Полина перестала дышать – полная тишина, ничего, кроме шелеста и мухи. Дом старый, просто рассыхаются доски – не слишком уверенно подумала Полина. Она осторожно поднялась, чуть качнувшись, стянула с перекладины полотенце. Все делала тихо – ей казалось важным не произвести ни звука. Запахнув халат, выскользнула из ванной. Заглянула вниз, в темный пролет лестницы. От вина все вокруг казалось зыбким, ненадежным – поручни, стены, ступени. Прислушалась, начала спускаться, бесшумно ступая босыми ногами. На последней ступени застыла, было абсолютно тихо, но она почувствовала, что там, в темной гостиной, кто-то есть. Холодея, она заглянула в комнату – на диване кто-то сидел. Она не могла двинуться с места, сердце подпрыгнуло к горлу, Полина, задыхаясь, открыла рот. Она хотела закричать, громко и грозно, но получился лишь сиплый всхлип:

– Кто тут?

– Я, мисс Рыжик. Это я – Михаэль.

– Ну, ты… – Полина без сил опустилась на диван. – Ты…

– Вы не заперли дверь, я ж говорил – запереть, а вы забыли. Я просто подумал, что вы наверняка забудете, поэтому вернулся. А вы и точно забыли…

– Зачем ты… Тебе домой надо, – устало произнесла Полина. – Поздно, поздно.

– Домой! Что я, дитя, что ли? – Мальчишка рассердился. – Я не ребенок, не надо со мной, как с маленьким…

– Ну ладно, ладно…

– Вы думаете, я не вижу, как вы ко мне!.. – вскрикнул он. – Думаете, глупый ребенок, а я не глупый и не ребенок – вот! Вы же сами, сами – я видел, какое у вас лицо было сегодня, как у девчонки. Вы всего боитесь, думаете, я не знаю, как вам страшно? Как вам тут одиноко! Но вы делаете вид, важничаете, если кто-то младше вас на чуть-чуть, так он и глупец желторотый, и понять вас никак не сможет. Сможет!

Михаэль говорил яростно, задыхаясь. Полина не видела его лица, лишь темный силуэт, она нерешительно протянула руку, он оттолкнул ее.

– И не надо меня жалеть! Я тут вам не собачонка или морская свинка! Если хотите знать, я такой же человек, как вы! А вы… вы… – Мальчишка закашлялся. – Вы просто слепая, не видите, не чувствуете… А если кто-то вас любит, то вам наплевать – ну да, конечно, ребенок! Вот я понимаю, если бы это был господин директор, думаете, никто не видит, как вы на этого Галля смотрите, с каким обожанием, а ему-то на вас наплевать!

– Прекрати… – попросила Полина робко. – Замолчи, не надо…

– А если кто-то другой готов для вас все сделать и даже жизнь… И готов и рад, но просто немного младше… Как будто это какое-то преступление – что младше! – Михаэль задохнулся, всхлипнул. – Во всех ваших книгах только про любовь и написано, за любовь там на смерть идут, под паровоз… Не зря, выходит, все там про любовь, в книгах? Видать, стоит она, эта любовь, того, чтоб про нее столько писали? Или нет? Нет! – Он махнул рукой. – Для вас вся эта любовь в книжках, а когда… а если… кто-то…

Михаэль снова махнул рукой, закрыл лицо ладонями и отвернулся. Полина подалась вперед, хотела обнять его за плечи, он отстранился, вяло оттолкнул ее руки. Она прижала его к себе, крепко обхватив, она ощутила, как вздрагивает его спина. Полина что-то зашептала, быстро и бессмысленно, вдыхая запах его волос, его тела, от него пахло древесной стружкой и еще чем-то горьковатым. Дымом – догадалась она.

Всхлипнув, он что-то проговорил, горячо дыша ей в шею, Полина не расслышала, она почувствовала его губы, тоже горячие и мокрые. Она испуганно замерла, Михаэль поцеловал ее в шею, потом в подбородок, потом в губы. Она чуть не задохнулась, безуспешно и слабо сопротивляясь, хотела отодвинуться. В голове что-то жарко застучало, его рука легла на ее затылок, сильная ладонь дрожала, в этот момент Полина была почти уверена, что все происходящее сон, бред – все что угодно, но только не явь.

Полина приоткрыла губы и подалась вперед, халат сполз с плеча. Его грубый свитер елозил по ее груди, царапал сосок. Она стянула свитер через голову, бросила на пол. Михаэль выпрямился, потом, нагнувшись, принялся быстро и больно целовать ей шею и грудь.

– Погоди… – прошептала Полина. – Погоди, не так…

31

Полина проснулась. Выплывала из странного сновидения, где она бесконечно долго возилась со скатертью: во сне она накрывала большой обеденный стол, белая материя капризно морщилась, топорщилась картонными складками, а когда наконец удалось расправить скатерть, оказалось, что она вся в винных пятнах и крошках от еды. Полина начала тереть и чистить, с растущим ужасом видя, что скатерть становится только грязней.

Долго не открывала глаза, вчерашняя ночь постепенно проступала все яснее, собираясь, как мозаика, складывалась из мелочей и подробностей, от которых хотелось выть в голос. Полина накрыла голову подушкой и замычала, как от зубной боли.

«Что теперь? Сделать вид, что ничего не было? Или поговорить, объясниться? И что сказать? Ну что тут можно сказать, господи?»

Будильник показывал без пяти семь, она поплелась в ванную. В углу стояла пустая бутылка и чашка. Стараясь не глядеть в зеркало, Полина вылила остатки вина в раковину, пустила воду.

– Кислятина… – пробормотала она, включая душ. В спальне затрещал телефон. – Ну, кто там еще, господи?

Она подняла трубку.

– Это я, – раздался восторженный шепот. – Я не мог просто дождаться, мисс Рыжик, даже не спал! Я хочу вам сказать… – Михаэль задохнулся. – Хочу вам сказать, что вы… что я… Я знаю – такие вещи нужно говорить с глазу на глаз, но я не могу ждать, хочу сказать вам сейчас…

Женский голос на том конце позвал его, мальчишка закрыл мембрану, но Полина услышала: «Иду, мам, сейчас иду!»

– Я хочу вам сказать, – он зашептал еще быстрей, – что вы самая красивая, самая волшебная женщина на свете! И я вас люблю! Люблю!

В трубке пошли гудки, Полина их слушала не шевелясь, чувствуя, как лицо ее наливается жаром.

Через полчаса, уже садясь в машину, она увидела, как к дому майора подкатил черный «Бьюик», из него вышел худой господин с хмурым крокодильим лицом, тоже весь в черном, макинтош, шляпа, лаковые штиблеты. Заметив соседку, крокодил приподнял шляпу, показал зубы и циркулем зашагал к веранде. Полина кивнула, закрыла дверь, повернула стартер.

Она остановилась у «Глории», купила картонку апельсинового сока и пару яблок, рядом с кассой лежала стопка свежего выпуска «Данцигского вестника». Жирной гельветикой было набрано: «Голодная свадьба – Волчица наносит удар». Под заголовком шрифтом помельче шло: «Пожар и два трупа! Колинда делает работу полиции, очищая город и окрестности. Вчера после полудня сгорел притон, где находил пристанище бездомный сброд, наркоманы и пьяницы. Там же скрывались нелегальные эмигранты и прочие преступники. Пожарные безуспешно боролись с огнем, однако лачуга сгорела дотла. Полиция обнаружила два обгоревших трупа, установить личность которых не удалось. Скорее всего, это были нелегальные эмигранты». Дальше шло интервью с шерифом.

Кассирша, сонная, с белым брезгливым лицом, небрежно протарахтела по клавишам, аппарат с хрустом выплюнул чек. Не глядя на Полину, отсчитала медяки сдачи, сунула покупки в пластиковый пакет.

– Эти… – она кивнула на газету. – Продукты у меня тут покупали, иногда. – Она шмыгнула и скривила лицо: – Такая вонь от них шла! Чиканос…

Оба урока тянулись кошмарно долго, Полина старательно избегала смотреть на Михаэля, тот сидел в первом ряду и неотрывно пялился на нее. Мысли путались, она сбивчиво что-то говорила, запинаясь и забывая, с чего начала, три раза назвала Вронского Болконским.

После звонка она сразу сбежала в учительскую и с полчаса пряталась там. Вышла, прицепившись к школьному тренеру по лакроссу, краем глаза заметила Михаэля в конце коридора, юркнула в кабинет Веры Штаттенхаммер. Вера удивленно взглянула на нее, предложила чаю. Полина отказалась.

– Меня беспокоит… – начала она без малейшего представления, что скажет дальше. – Очень беспокоит…

Вера внимательно смотрела ей в лицо, в дверь постучали. Полина отвернулась, отошла к окну.

– Войдите! – пропела Вера.

– Мисс Штаттенхаммер, я ищу мисс Рыжик. – Это был Михаэль. – У меня вопрос по внеклассному чтению.

– Подожди в коридоре, Ленц, пожалуйста, – ласково сказала Вера. – Мисс Рыжик сейчас освободится.

Дверь закрылась, Вера участливо спросила:

– Так что вас беспокоит, мисс Рыжик?

Полина пальцем водила по окну, стекло противно скрипело.

– Вы сегодня в соборе будете? Господин Галль проповедь будет читать. – Вера просияла. – Я просто обожаю его! Такой талант… Непременно приходите, непременно!

Полина рассеянно пожала плечами.

В коридоре Михаэль догнал ее.

– Ты с ума сошел, да? – не оборачиваясь, зло проговорила она.

– Я хочу…

– Вот именно, я хочу! – Полина быстро шагала, размахивая руками. – Я хочу!

– Мисс Рыжик…

Они вышли на школьный двор, яркий и шумный, Полине показалось, что все – ученики, родители, негр-садовник, даже мохнатый скотчтерьер – все сразу же уставились на них, на нее. Было ощущение, что она голая и все разглядывают ее, обсуждают, делают остроумные замечания.

«А ведь я – преступница! Уголовная преступница. Это же элементарное совращение малолетних!» От этой мысли Полине стало совсем тошно, она почти бегом выскочила на парковку.

До нее только сейчас дошло, что любой судья запросто влепит ей лет пять тюрьмы. Как минимум! А здесь, в Данциге, да еще за сына шерифа… Она вспомнила прошлогодний скандал где-то в Вирджинии, там математичка спала со своим учеником, пару дней по всем новостным каналам крутили. Да, пять лет, кажется, пять лет тюрьмы.

Полина распахнула дверь, рухнула на сиденье. Ленц догнал ее, нагнулся к окну. От его собачьего взгляда ей захотелось удавиться.

– Мисс Рыжик…

– Все! – заорала Полина. – Все! Хватит!

Мальчишка отпрянул.

– Оставь меня в покое! – Она хряснула кулаками по баранке, руки дрожали, она с трудом повернула стартер. – К черту! Все!

Выехав за город, сбавила скорость, опустила окно. Пахло весной, нагретой мокрой землей, дорога взобралась на гору и плавно покатила вниз. Из-за голой лиловой рощи выглянул голубой край озера. Полина съехала на обочину, заглушила мотор. Стало тихо, лишь где-то за горизонтом в невидимой дали усердно пыхтел локомотив.

Полина спустилась к воде, пошла вдоль берега. На той стороне среди обгоревших осин чернели остатки вчерашнего пожарища. Она остановилась, разглядела желтую полицейскую ленту, растянутую среди черных головешек. Ветер принес горький запах сырой золы.

С дороги донесся шум мотора, хлопнула дверь. Полина обернулась, ничего не увидела – шоссе загораживал ельник; она пошла быстрей, время от времени оглядываясь назад. Она не хотела никого видеть, ни с кем разговаривать.

Прибрежный песок был сырым, ее лаковые туфли вязли, она решила идти по траве, но высокий орешник здесь подходил к самой воде. Она пошла по кромке, голые ветки цеплялись за одежду, царапали ноги. Поднялся ветер, прибрежный камыш нагнулся, загулял седыми волнами. Полина услышала сзади плеск воды, словно кто-то быстро шагал по мелководью.

Полина попыталась бежать, тут же потеряла туфлю. Вернулась, подобрала, сняв другую, босиком ступила в воду, быстро пошла дальше. От холода пятки тут же онемели, она почти не чувствовала, когда наступала на осколки ракушек и острые мелкие камни.

Камыш стал выше, он плотно рос вдоль берега. Полина быстро шла по узкой полоске воды, словно по коридору, прибрежный кустарник слева, стена камыша справа. Останавливалась, слушая, бежала дальше. В висках тупо стучало, теперь она ничего не слышала, кроме шуршания камыша и этого стука. Она продиралась сквозь заросли, здесь камыш был выше ее роста, он рос уже и на берегу.

Полина вышла из воды, натянула туфли, огляделась – вокруг был только камыш. Она подпрыгнула и не увидела ничего, кроме камыша и куска неба. Она двинулась дальше, раздвигая острые листья руками. Совсем рядом вспорхнула какая-то болотная птица и свечой взмыла вверх. Полина вздрогнула, остановилась. На ладони был свежий порез; слизнув кровь, она сплюнула на землю. Теперь она уже точно не знала, где озеро.

«Надо просто вернуться назад», – решила она. Повернула, сделала несколько шагов – уверенности, что она пришла именно оттуда, у нее не было. Присев на корточки, попыталась найти свои следы. Дохлый номер – земля была сплошь покрыта сухим камышом и мертвыми листьями. Тогда она встала и пошла наугад.

Метелки камыша шуршали над головой, словно что-то шептали. Скорее всего, что главное – не ходить по кругу. Если идти по прямой, непременно уткнешься в озеро или выйдешь к дороге. Еще был вариант, что будешь брести вдоль воды. Или что этот чертов камыш разросся, как лес, и шумит себе бескрайним полем на много миль до самых Аппалачских гор.

Полина попыталась найти какой-то ориентир. Солнце висело низко, видно его не было, узкие полоски света мельтешили, плясали по лезвиям листьев и метелок. Полина, подумав, ухватила толстый стебель, вырвала с корнем. Подняла камыш над головой, солнце осветило правую сторону.

– В сторону солнца, – пробормотала Полина. – В сторону солнца надо идти.

Она пошла. Время от времени поднимала камыш вверх и проверяла направление. Появилась странная уверенность, что она шагает прямиком к шоссе, к машине.

– В сторону солнца! – весело пропела она и тут увидела змею. Полина едва не наступила на нее, черная гадина ленивой восьмеркой обвивала толстые стебли. Полина застыла, хотела завизжать, но горло схватила судорога. Змея подняла голову, глаза были похожи на две черные бусины.

Полина качнулась, ей показалось, что она сейчас грохнется в обморок. Она повернулась и напролом бросилась назад. Камыши хлестали по лицу, по рукам, несколько раз она спотыкалась, падала. Тут же вскакивала и неслась дальше. Неожиданно заросли стали ниже и поредели, Полина увидела холм с рощей, за рощей дорогу. Не останавливаясь, она добежала до шоссе. На обочине стоял ее «Форд».

Задыхаясь, она перешла на шаг. Доплелась до машины, раскинув руки, упала на капот, прижалась щекой к теплому железу. Было тихо, из рощи доносился птичий гомон, над ухом мирно зудела какая-то мошка. Полина лениво отмахнулась, подняла голову. На стекле, за щеткой дворника белел лист бумаги, Полина вытащила, это была страница, вырванная из книги. Полина развернула, часть текста была обведена красным карандашом: «… в один день придут на нее казни, смерть и плач и голод, и будет сожжена огнем, потому что силен Господь Бог, судящий ее».

32

Полина на ходу захлопнула входную дверь, взбежала по лестнице на второй этаж. Распахнула шкаф, дотянувшись до верхней полки, достала Библию. Начала быстро листать, руки тряслись и не слушались; наконец, она нашла Откровение. Страница была вырвана из этой книги. Она расправила бумагу, поглаживая грязной ладонью по листу. Линия обрыва идеально совпала.

Она сняла грязную одежду, свалила на пол, отодвинув ногой в угол. Стянула и скомкала рваные колготы, бросила в мусорную корзину. Встала под душ. Пятки были в ссадинах и порезах от озерных ракушек. Полина взяла мочалку и начала тереть, от ног по ванне поползли розовые полоски. Полина, вывернув оба крана до упора, зажмурилась, подставила лицо под колючие струи.

К началу вечерней службы она опоздала, церковь была полна. Орган сонно гудел, перебирая басами, вдруг звук оборвался, эхо улетело под купол. Все стихло, и тут вступил хор, из многоголосия выплыл тенор:

– Благодарим Тебя, Всемогущий Боже, что укрепил нас спасительным даром Твоим, и молим Тебя ради милости Твоей…

– Милости Твоей! – подхватил хор.

– Да утвердится им наша вера в Тебя и искренняя любовь среди всех нас, ради Иисуса Христа Господа нашего. Аминь!

– Аминь! – откликнулся хор.

– Аминь! – нестройно пропели прихожане, встали и начали креститься. Полина тоже перекрестилась. Пригнувшись, она прошла боковым нефом, села с краю на лавку. Соседка, крупная рыжая тетка, повернула к ней толстое лицо с красными от слез глазами. Полина улыбнулась и кивнула.

– Молитва в покое – есть дар благодати, – звонко пропел тенор. Хор ладно подхватил, прихожане тоже начали подпевать, рыжая тетка, громко фальшивя, скосила взгляд на Полину. Та беззвучно стала открывать рот.

Орган проснулся тонкой нотой и тут же обрушился могучим аккордом, бас, казалось, загудел в скамье, в плитах пола. У Полины перехватило горло, она тихо всхлипнула, рыжая соседка вытирала слезы скомканным платком. Хор гремел:

– Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже!

Полина вместе со всеми пропела:

– Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!

Тенор взвился на октаву выше:

– Слава Тебе!

– Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, – откликнулся хор и прихожане.

– Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, – подхватила Полина. Соседка скривила лицо, рыдая, завыла в голос. Впереди кто-то сильно захлопал в ладоши, где-то сбоку завизжал младенец. Все вплелось в мощную коду.

На северный амвон поднялся человек, он не вышел к пюпитру, а незаметно остался стоять в тени. Постепенно шум стих, кто-то еще долго кашлял, младенец вконец разревелся, и его, наконец, вынесли. Человек на амвоне поднял руку. Сверху вспыхнул софит, Полина узнала директора Галля. Директор приподнял стойку микрофона, хрипловато произнес:

– Добрый вечер, дорогие мои… Добрый вечер.

Полина ожидала жаркой речи, пафоса и огня, голос директора звучал по-домашнему обыденно, даже скучно.

– Ну и град был вчера! – Галль, отвернувшись от микрофона, прокашлялся в кулак. – Не меньше голубиного яйца. А еще этот пожар, у озера. Ну и денек, да? А еще кто-то говорит, что у нас в Данциге скука, ничего не происходит.

В зале сдержанно зашумели, кто-то засмеялся.

– Ну да, вот и я о том же, – улыбнулся директор. – Сначала пожар, потом град! Но вот о чем я подумал – ведь и то и другое от Бога. Ведь все на земле и в небе от Бога, без Его ведома и волос не упадет. Ведь так?

Слушатели согласно закивали, заерзали, кто-то уронил то ли зонт, то ли клюку на пол.

– Но откуда тогда зло? Ведь Бог добрый, не будет же Он нарочно творить зло? Бог есть высочайшее Добро, абсолютное Добро, ведь так?

Прихожане примолкли.

– Откуда это, если все это создал Бог. Большее и высочайшее Добро создало добро меньшее, но и Творец и тварь – добры. Откуда же зло? Не злой ли была та материя, из которой Он творил?

Директор сделал паузу, Полина услышала, как потрескивает фитиль у свечки.

– Он придал ей форму и упорядочил ее, ибо оставил в ней что-то, что не превратил в доброе? Почему это? Или Он был бессилен превратить и изменить ее всю целиком так, чтобы не осталось ничего злого. Он, Всесильный? И наконец, зачем захотел Он творить из нее, а не просто уничтожил ее силой этого же самого всемогущества?

Директор поглядел наверх, словно оттуда могли ответить.

– Или она могла существовать и против Его воли? А если она была вечна, зачем позволил Он ей пребывать в таком состоянии бесконечное число времен, и только потом угодно Ему стало что-то из нее создать? А если вдруг захотел Он действовать, не лучше ли было Ему, Всемогущему, действовать так, чтобы она исчезла и остался бы Он один, цельная Истина, высшее и бесконечное Добро?

Полине стало душно, она расстегнула куртку, кнопки клацнули, рыжая соседка осуждающе скосила взгляд и закусила губу.

– Я не стану спорить с Блаженным Августином, но, на мой взгляд, все гораздо проще. Проще и логичнее. Бог оставил зло не по недосмотру или лени, зло было намеренно оставлено для нас – людей, тварей Божьих. Зачем? Резонный вопрос. – Галль усмехнулся. – И вот вам логичный ответ.

Он потер ладони, сухой звук шершаво прокатился по церкви.

– Зло оставлено для испытания нас. Я не про искушения и грехи говорю сейчас. Он оставил зло, чтоб посмотреть, как мы с ним будем справляться, сможем ли мы его одолеть… зло это. Ведь Господь не только творец, он еще и воитель. И, создав нас по образу и подобию Своему, Он вдохнул в нас и этот дух, дух борьбы.

Директор говорил громче, он выпрямился, положив крепкие кулаки на крышку пюпитра.

– Если ты видишь зло и ничего не делаешь, то считай, что ты соучастник этого зла! Если зло распускает свои ядовитые цветы в твоем саду, а ты беспечно качаешься в гамаке, то не удивляйся горькому урожаю! Не плачь, не вопрошай Всевышнего: «Как же так, Господи? Ведь я не грешил, молился, за что ж Ты меня караешь?»

Последнюю фразу директор проговорил высоко – картавым потешным голосом, но никто даже не хихикнул.

– А я скажу тебе – за что. – Галль приблизился к микрофону, медленно произнес: – За соучастие.

Христос, грустно склонив голову, смотрел вниз с креста на собравшихся, небо за витражами потемнело, Полине хотелось страшно пить, она облизнула сухие губы. Пауза тянулась бесконечно. Потом директор открыл книгу и начал читать вслух:

– Да погибнут от лица Твоего, Господи, как они и погибают, суесловы и соблазнители, которые, заметив в человеке наличие двух желаний, заявили, что есть в нас две души двух природ: одна добрая, другая злая. Злы же на самом деле они, ибо злы эти их мысли, но и эти люди могут стать добрыми, если постигнут истину и достигнут согласия с истиной.

Галль запнулся.

– А если нет? – Он обвел взглядом прихожан. – Если эти люди не могут стать добрыми? Если они продолжают творить зло, развращать наших детей своим примером. Ведь дети сами еще не в силах отличить сочное яблоко от ядовитой смоквы. Что ж, мы будем стоять в стороне и наблюдать, как гибнут наши дети? Не схватим за руку мерзавца, убаюканные ложным христианским миролюбием и всепрощением?

Директор сделал паузу, угрожающе поднял кулак:

– Или…

– Схватим за руку! – буркнул бас.

– Раздавим гадину! – звонко раздалось из первых рядов. Полине показалось, что она узнала голос Хильды.

Галль стукнул кулаком по пюпитру:

– Да! Раздавим!

Прихожане одобрительно загалдели, поднялся шум. Директор, улыбаясь, терпеливо ждал. Потом кивнул кому-то в сторону, тихо, словно крадучись, вступил орган. Галль приблизился к микрофону:

– Царь Небесный, Утешитель, – он заговорил тихим взволнованным голосом, – Дух Истины, везде пребывающий и все наполняющий… – директор остановился, поощрительно кивнул вниз. – Ну?

Прихожане нестройно повторили за ним:

– Дух Истины, везде пребывающий и все наполняющий.

Галль довольно кивнул головой, раскрыл руки, будто собирался кого-то обнять от души.

– Сокровище благих и жизни Податель! – воскликнул он с неожиданной страстью. – Приди и вселись в нас! Очисти нас от всякой скверны и спаси, Благой, души наши!

– Спаси души наши! – повторила паства, и тут же орган зарычал на всех регистрах, ладно вступил хор ангельским многоголосьем, Полина опять стерла слезы со щеки. Вся церковь пела:

– Я не в домах из дерева и камня. Расколи кусок дерева – и Я буду там, подними камень – и там найдешь Меня.

Соседка повернула толстое мокрое лицо к Полине; счастливо улыбаясь, она пела громким грудным контральто. Все встали. Полина поднялась, она подтягивала концы слов и тоже улыбалась. Галль, сложив руки на груди, обводил толпу глазами, кивал кому-то. Он не пел.

Все закончилось, без толкучки горожане вытекали из церкви, Полина сидела, собираясь с духом. Она не сводила глаз с директора, он теперь живо беседовал с двумя старухами в одинаковых розовых шляпках. Полина подошла, поздоровалась, встала сбоку. Старухи прошамкали какие-то комплименты и исчезли.

– Я так рад, что вы пришли… – начал Галль.

– Да, да, спасибо, – перебила его Полина. – У меня важный разговор.

– Давайте важный на завтра отложим, меня Шнурре ждут на ужин… – Директор вытянул руку, посмотрел на запястье. – Через семнадцать минут. А мне еще…

– Это касается Лорейн Андик. – Полина снова перебила его, она заметила, что улыбка тут же исчезла. – Я нашла в доме кое-какие записи…

– Дневник? – быстро спросил директор. – Это дневник?

Полина запнулась, застыла на несколько секунд, потом сказала:

– Да. Я нашла ее дневник.