К югу от Вирджинии Бочков Валерий

28

Ленц ушел. До этого еще раз поднялся на чердак, собрал останки енота в черный пластиковый пакет, хладнокровно вынес на улицу и, приоткрыв крышку, опустил в мусорный бак. Мелькнул хвост, дымчатый, с черными полосками. Полина кивнула и приложила ладонь к стеклу. Мальчишка помахал рукой, ловко запрыгнул на велосипед и покатил вверх по Розенкранц.

Полина отошла от окна, паркет скрипнул, сверху что-то отозвалось. Она прислушалась, ей показалось, что дом насупился, затаил обиду. Ей стало страшно, она хотела спуститься на кухню, но, заглянув в темный пролет лестницы, передумала.

Снаружи по подоконнику бродил голубь, царапал жесть и блаженно курлыкал. Солнце садилось, косой луч заблудился среди голых веток сирени, перебирал их, потом погас. Полина потерла ладони, казалось, к пальцам прилипла паутина. Отчего-то вспомнилось, что бабушка хранила яблоки на чердаке, она раскладывала их на старых газетах, восковые бока будто светились в полумраке, и по дому полз сочный антоновский дух.

Полина села на диван, ногтем долго выписывала восьмерку по шершавому гобелену обивки, потом, поджав ноги, уткнулась в угол. Из ватной тишины выплывало голубиное воркование, окно из золотистого стало серым, зимним, с болезненно-лиловым отсветом. Полина поежилась, дотянулась до пледа, укрылась. Снова стала крутить шершавые восьмерки.

«Лорейн сидела на этом диване, сидела, укрывшись этим пледом. Голубь так же бродил по карнизу, стучал клювом в жесть. Смеркалось, в феврале темнеет рано, сеял дождик с белой крупой. Или было сухо? Темнота густела, таращилась из лестничного пролета в распахнутые двери. Она дремала, очнувшись, слышала, как стукнула дверь, но в доме никого. Наверное, почудилось.

Так же пахло старым домом, сухим деревом, чайным листом, чем-то еще вроде лаванды. Такие летние запахи, а за окном февраль. Лорейн раскрыла Библию, но от одиночества и тоски Библией не загородиться. Или это был страх? По балкам чердака царапали коготки, острые когти, шериф советовал завести кошку – сам ну просто вылитый гриб! Да и кошкой от когтей этих не защититься.

Лорейн сидела на диване, Библия, плед, темное окно, она боялась зажечь свет, тайком поглядывая на ступеньки, что ведут наверх. Ступеньки обиты медью, дерево исшаркано – наверху спальня, с видом на бок кладбища и дальние крыши под красным и серым шифером. Кровать, над кроватью – когти.

Или она молилась? Вставала на холодные доски, а может, просто закрывала глаза, ведь с Богом говорить не обязательно на коленях, а Бог тут в Данциге совсем рядом, прямиком над крышей. Ведь местные только и делают, что молятся. Считай, прямая связь.

Разгадала ли я тебя, Лорейн? Ты просишь Его найти выход: пусть как этот нудный голубь, что долбит клювом жесть, но чтоб улететь, взмыть, исчезнуть. Вон отсюда. Пусть одна, жизнь штука такая – одинокая. Остальное – видимость, самообман. Одиночество не так уж страшно, когда паришь, а сверху бездонное небо. Воздух над тобой, и луна, и солнце. А это, милая моя Лорейн, уже почти бессмертие.

Я ступаю за тобой след в след, как по глубокому снегу, мороз забирается за голенища, тут главное не оступиться, не утонуть в холодной вате. И выхода у меня нет, лишь повторять все за тобой – след в след: Нью-Йорк, Колумбийский университет, профессор Лири – милашка Саймон и под конец Данциг. Данциг! Что за слово, что за звук – будто железной дверью клацнули – клац! – и все, возврата нет и быть не может. И городок этот – чопорный, на все пуговицы застегнутый, а взгляд такой замогильный, будто у похоронных дел мастера, да и при всей прилизанной чопорности своей по городку мертвечинкой так и потягивает. Как с чердака нашего, дорогая моя Лорейн!

Следы твои теряются в сумерках, я сделала еще шаг – вот она, обезглавленная птица, сколько у тебя их было – три? А что потом? Я знаю, если мне не разгадать тебя, мне тоже придется исчезнуть, растаять, испариться. Я вижу твою спину, нервную и худую, ты сходишь с тротуара, огибаешь каменную ограду; откуда здесь столько хризантем? Они серые, тусклые, как зола. Я ступаю по ним, по хрупким серым цветам… Цвета золы…»

Полина уткнулась подбородком в грудь, приоткрыв рот, задышала глубоко и печально. Рука обмякла и сползла с дивана, ладонь медленно раскрылась, словно в ожидании подаяния.

Утро среды брызнуло ярким светом, растеклось фальшивым венецианским стеклом по паркетным доскам гостиной. Полина удивленно огляделась, опустила ноги на пол. Спина затекла, Полина потянулась – она так и проспала всю ночь одетой на горбатом диване. Встала, громко топая по ступенькам, быстро поднялась наверх, распахнула дверь в спальню. Вчерашний страх сменился злой решимостью.

– Мисс Рыжик? – Вера Штаттенхаммер удивленно отозвалась после третьего гудка. – У вас в среду, по-моему…

– Нет занятий, нет, – перебила Полина. – Я не по этому поводу звоню.

– Чем могу помочь? – чопорно спросила Сахарная Вера.

– Лорейн Андик… – медленно начала Полина, ей показалось, на том конце возник вакуум – ни звука. – Которая преподавала тут до меня… Я хотела бы с ней связаться… – В трубке звенело космическое безмолвие. – В мае выпускные экзамены, мне нужно знать, какой материал она давала классу, в каком объеме… Вы меня слышите, мисс Штаттенхаммер? Але?

– Да, – выдавила Вера. – Да, да, – она поперхнулась и закашлялась.

– У вас же есть в файле ее адрес, мобильный телефон? У вас есть ее файл?

– Да… Но…

– Я записываю, мисс Штаттенхаммер, – жестко сказала Полина, щелкнула шариковой ручкой, ища, на чем бы записать. Под рукой ничего не оказалось, Вера на том конце, пошуршав бумагами, начала диктовать цифры.

– Сейчас, секунду… – Полина сняла со стены календарь Босха, быстро начала записывать. – Так, тридцать семь, пятнадцать, да?

Вера тусклым голосом повторила номер и повесила трубку. Это был нью-йоркский телефон, Полина быстро набрала, закусив губу, стала считать гудки.

– Номер, по которому вы звоните, отключен и более не обслуживается, – произнесла механическая женщина на том конце. – «Белл Атлантик», старейшая компания Америки, мы предоставляем своим клиентам отличный сервис и низкие тарифы. – Женщина-робот щелкнула и отключилась. Пошли короткие гудки.

Полина с минуту слушала гудки, потом, решившись, набрала номер Колумбийского университета.

– Соедините меня, пожалуйста, с факультетом международных отношений.

– С деканатом или кто-то конкретный нужен?

– Профессор Саймон Лири. – Полина произнесла имя легко, даже сама удивилась.

В трубке снова пошли гудки, Полина нервно чирикала ручкой по календарю – получались мохнатые спирали, похожие на мотки черных ниток.

– Ассистент профессора Лири слушает, – наконец отозвалась девица с сильным бруклинским акцентом.

Полина растерялась, она думала, что трубку возьмет Саймон.

– Добрый день, могу я поговорить с профессором Лири?

– Профессор на другой линии. Вы подождете или перезвоните попозже?

– Подожду, если можно.

– Без проблем. – Девица отключилась, из телефона потекла сладкая мелодия тенор-саксофона. Полина продолжала чирикать ручкой по обложке календаря. Во рту стало солоно – Полина прикусила губу до крови. Саксофон примолк, но тут же сладострастно заныл по новой. Закончилась и эта композиция, началась другая, еще более томительная и тоскливая.

Полина раскрыла календарь на январе, пролистала до марта, стала разглядывать репродукцию «Музыкального Ада»: тут чернильное небо было исполосовано рыжим пламенем, огонь отражался в озере, багряном, как кровь. На арфе был распят грешник, на ягодицах другого оттиснуты ноты псалма, который исполнялся хором грешников под управлением капельдинера с рыбьей мордой.

Полина видела оригинал в Мадриде, «Сад земных наслаждений», в музее Прадо. Это была то ли правая, то ли левая створка триптиха. На переднем плане кролик тащил окровавленную жертву, привязанную к шесту, по замерзшему озеру скользили грешники, один несся прямо к полынье с черной ледяной водой.

Полина перевернула лист – август был иллюстрирован почти идиллической центральной частью триптиха. Нежно-розовые фигурки мужчин и женщин играли с птицами и зверями, лакомились гигантскими ягодами, понуро совокуплялись.

У Полины затекла рука, горело ухо. Неуемный саксофон начал новую мелодию. В сетке сентября была отмечена первая и последняя неделя, перевернув на октябрь, Полина снова нашла пометки. Она раскрыла ноябрь, тут саксофон оборвал свое нытье на полуноте.

– Слушаю! – профессорский голос показался не просто знакомым, а почти родным. Полина растерялась, палец нащупал кнопку отбоя.

– Да! Я слушаю! – требовательно произнес профессор. – Говорите!

– Саймон, – Полина почти промямлила, смутилась, со злостью стукнула по колену кулаком. – Саймон, это Полина.

– Да, я узнал. – Она почти увидела, как профессор откинулся в кресле, ухмыляясь и вытягивая ноги в итальянских ботинках вишневой кожи. – Узнал… Полина. Ну как ты живешь, Полина?

Мысли перемешались, она не знала, с чего начать, она вдохнула и быстро заговорила:

– Саймон, я в Данциге, это Теннесси, дыра редкая, но не в этом дело, тут до меня работала Андик, Лорейн Андик, она тоже из Колумбийского, я ее не помню по университету, она тоже литературу преподавала… В смысле – тут, в этом чертовом Данциге преподавала литературу. А теперь я…

– Ну а я тут при чем? – Голос стал плоским и холодным. Полина увидела серые безразличные глаза, морщину между бровей.

– Я просто подумала, – она старалась говорить быстрей, боясь, что не успеет, что профессор перебьет, бросит трубку. – Может, она звонила тебе отсюда, скажи мне, что ты знаешь. Это очень, очень важно!

– Я не понимаю… – он начал, но Полина перебила его.

– Она исчезла! Пропала! На чердаке мертвый енот… Скелет и корм собачий в миске. Понимаешь? – Полина чувствовала, что Саймон вот-вот положит трубку. – Тут какая-то еще волчица, которую сожгли, Колинда (Господи, что я несу! Ну заткнись же ты, дура!), мне дрозда с отрубленной головой подкинули, и вообще, это не город, а какая-то секта…

– Если ты немедленно не… – строго сказал Саймон, и Полина тут же замолкла.

– Я не знаю, с какой целью ты мне звонишь… – начал профессор.

– Мне нужно узнать, где она, что с ней случилось! Если только она…

Саймон перебил ее:

– Я не знаю, зачем ты мне звонишь. – Он сделал паузу, проверяя Полинину сдержанность. – Не знаю и знать не желаю. – Еще пауза. – Так вот, я хочу, чтоб это было в последний раз. Ты поняла?

Полина зажмурилась, как от боли, нажала отбой, вскочила с кровати, подбежала к окну, вернулась обратно, сжав кулаки, закричала в потолок:

– Дура! Дура, дура, дура!

Мотая головой, плюхнулась на кровать, закрыла лицо ладонями.

– Вот ведь дура, – простонала она. – Стыдно-то как, господи…

Она пошла в ванную, открыла холодную воду. Стараясь не глядеть в зеркало, наклонила голову, набрала в ладони ледяную воду, опустила лицо. В спальне зазвонил телефон.

– Да! – прокричала Полина, едва успев вытереть ладони о джинсы. – Але!

– Я еще не закончил, – мрачно проговорил профессор. – Невежливо бросать трубку. – Он помолчал и тем же хмурым голосом продолжил:

– Лорейн позвонила в конце зимы, где-то в феврале… Спрашивала про аспирантуру, есть ли у меня знакомые на кафедре литературы, могу ли я помочь. Я сказал, что помогу, – профессор помедлил. – Потом она позвонила недели через две. Я ее даже не узнал, голос был странный, какой-то загнанный, что ли… Я толком ничего не понял, напомнил про аспирантуру – я говорил с Флетчером о ней, Лорейн ответила, что с аспирантурой вряд ли теперь получится.

Профессор снова замолчал.

– Это был последний разговор. Я звонил потом, уже весной. Сначала включался автоответчик, потом номер отключили.

Полина помолчала, сказала тихо:

– Спасибо, Саймон.

Ей хотелось сказать что-то еще, попытаться еще раз убедить его, что та история с серьгой была случайностью, досадной, отвратительной, но случайностью. Что не строила она никаких коварных планов, не мечтала окрутить, женить его на себе. Вместо всего этого Полина повторила «спасибо» и нажала отбой.

Календарь валялся на полу. Полина подняла его, стала листать. В сентябре было обведено второе число и двадцать девятое, в октябре двадцать четвертое, в ноябре – двадцатое. Лорейн Андик отмечала свой цикл, он почти полностью совпадал с циклом Полины. Она была уверена, что в декабре будет отмечено шестнадцатое, но декабрьская сетка осталась пустой. Из этого следовали лишь два вывода: Лорейн по какой-то причине перестала делать отметки или же цикл прекратился.

Снаружи взвыла пожарная сирена, Полина вздрогнула, подошла к окну. На северной окраине города рядом с озером что-то горело. По бледному небу плыли лохматые жирные клубы, растекаясь черными кляксами, дым лениво полз на восток.

Шериф наверняка тоже там, Полина достала телефонный справочник, нашла домашний телефон Ленцев.

– Михаэль? – настороженно спросила она.

– Мисс Рыжик? – Парень явно удивился.

– Ты свободен? Можешь сейчас подъехать?

– К вам? Домой?

– Да… – Полина запнулась. – Нет, давай… – Она пыталась сообразить.

– На кладбище! Рядом с вами, – выпалил Ленц. – Там вообще никого не бывает. По главной аллее, сразу у входа там фонтан с ангелом, трубит который. Минут через сорок, хорошо?

Парень хотел повесить трубку, Полина успела сказать:

– Погоди! Михаэль, что там горит? У озера?

– Не знаю, там вроде ничего нет. Но дымище валит – будь здоров!

29

Бронзовый ангел, потемневший, в зеленых лишаях патины, отчаянно дул в длинную трубу. Взмахнув орлиными крыльями, он, балансируя на цыпочках, подавался вперед худым мальчишеским телом. Длинная туника развевалась за спиной затейливыми складками, детское лицо казалось хмурым, почти сердитым.

«Страшный суд – дело серьезное», – хмыкнула Полина, обошла фонтан. Посмотрела на часы, Михаэль должен появиться минут через пятнадцать. Воды в фонтане не было, очевидно, он давно не работал, на бетонном дне валялись сухие листья и мелкий мусор. Полина ловко запрыгнула на каменный бортик, раскинув руки, прошла круг.

Дым на востоке посветлел, стал прозрачней, очевидно, пожар уже потушили. Полина спрыгнула на землю, огляделась, на кладбище действительно никого не было. Из живых, мысленно поправила себя она. Нужно было убить время и успокоиться, Полина пошла по северной аллее к центру кладбища.

Беременность Лорейн делала всю историю еще запутанней, Михаэль вряд ли знал что-нибудь, но ведь Данциг – это вам не Манхэттен, тут все на виду. Полина шагала, хрустя гравием дорожки, шла быстро, пару раз пыталась сбавить темп, но через минуту снова неслась как на пожар. «Дохлый енот на чердаке, безголовые птицы, а тут еще это! От кого? Тут ни баров, ни клубов, ни танцулек, с мужиками в Данциге ох как туго! А ты загнала себя в такую схимну, милая Лорейн, это уж я по себе знаю – молитва на ночь да проворные пальчики, а жизнь тает, песком струится, а каждое утро лицо в зеркале все отчаяннее, и на вопрос уже готов ответ – нет, не будет! Шуршит, шепчет песок – не будет! Струится, уходит в небытие красота – а эти брюнеточки стареют так рано, к тридцати и смотреть уже не на что… А любовь? Тоже – нет. И муж. И дети – все в небытие. Ты уже видишь себя старой девой – водевильная карга – седой пучок на башке, пенсне, зонт, квадратные каблуки. Школа, дом, штопаные шерстяные перчатки, штопка хоть куда – загляденье, да разве жизнь заштопаешь? Там прореха на прорехе, да и осталось-то всего ничего. Да и не жизнь – унижение одно. Бедная Лорейн! Милая, старая Лорейн… Помоги мне разгадать тебя. Кто он, откуда взялся? Не в церкви ж ты подцепила ухажера? Хотя, почему бы и нет?»

Надгробия становились темней, обветренней, ближе к центру располагались старые могилы, именно оттуда разрасталось данцигское кладбище. Слепые цифры и имена терялись в щербатых морщинах камня, в сизой плесени.

Полина наклонилась, провела пальцами по шершавому боку мраморной плиты, готический частокол сложился в слова: «Nur wer vergessen wird, ist tot, Du wirst leben». На могиле рядом стояла сломанная колонна – там, под плитой, лежал патриарх семейства, Полина на первом курсе прослушала несколько лекций по символике, кое-что, похоже, осталось в памяти.

Попадались детские могилы, на камнях были выбиты бутоны роз или бабочки. Катарина Гросс прожила всего девять лет, на овальном надгробии было написано: «Schne Tage, glckliche Stunden, nicht weinen, sich freuen, dass sie gewesen». Бисерные салфетки, шнурованные ботинки кукольного размера – мир праху – было, да прошло. Все верно, Полина вспомнила эпитафию другого немца: «Все было превосходно и совсем не больно». Да, все верно. Она посмотрела на часы и быстро пошла обратно к фонтану.

Михаэль уже ждал ее. Полина кивнула, сказала «привет» и неожиданно для себя самой протянула ему руку. Мальчишка смутился, но пожал, ладонь у него была сухая и горячая.

– Лачуга сгорела. – Михаэль проговорил быстро, тут же запнулся, сунул руки в тугие карманы джинсов, хмыкнул и покраснел.

– Лачуга? – рассеянно спросила Полина.

– Там, у озера. Латиносы там жили.

– Какие латиносы? Откуда в Данциге латиносы?

– Мексиканцы… Они прошлым летом мостили площадь, там, перед собором, потом работа кончилась.

– А тот бродяга или кто там он? Которого нашли тогда?

– Которого волчица убила? – Михаэль произнес обыденно. – Тот тоже. Латинос.

Они шли по той же северной аллее, Полина задержалась у могилы девятилетней Катарины, спросила:

– Переведи, что это значит?

– Прекрасные дни, счастливые часы, не плакать, радоваться, что они были.

Полина кивнула, они пошли дальше.

– А что вы читали с мисс Андик? – спросила она.

– Да я не помню точно, это ж год назад было. «Кентавра» разбирали, но мне Апдайк не очень, потом начали Доктороу «Регтайм»…

– Ну а как она вообще, мисс Андик?

– В смысле? – Михаэль удивленно посмотрел на Полину.

– Ну, нравилась она вам, классу?

Парень пожал плечами, стукнул ботинком камень.

– Ну а тебе она нравилась?

– Мне? Я не знаю… Ну, вроде ничего, нормальная…

Михаэль остановился у черного обелиска со стальной стрелой, стрела означала смертность. На камне было выбито имя Кристиан Дюпре.

– Роза, чистота повторения, страсть… – начал переводить Михаэль, Полина его перебила:

– Роза, о чистая двойственность чувств, каприз: быть ничьим сном под тяжестью стольких век.

Дюпре умер всего пять лет назад, умер тридцати двух лет от роду, Полина добавила:

– Это Рильке, Райнер Мария Рильке…

– Я знаю, – Михаэль посмотрел в сторону, потом тихо добавил: – Это мой отец. Тут…

Полина открыла рот, хотела что-то сказать, но в голову лезли одни банальности, она подошла и неловко положила руку мальчишке на плечо. Тот вздрогнул, Полина, смутясь, убрала руку.

– Я не хочу здесь жить. – Михаэль посмотрел ей прямо в глаза. – Три года назад, когда мать… – он запнулся. – Когда у нас стал жить этот… Вы просто не знаете… Даже вообразить… – он зло махнул рукой. – Меня поймали под Ричмондом, я почти убежал, случайно заснул на автобусной станции… Дурак был, ребенок, – он засмеялся. – Набил мешок конфетами, из продуктов ничего, кроме конфет, не взял, представляете? Шоколадки с орехами, карамельки!

– Да, на карамельках долго не протянешь, – ответила Полина. – Это точно.

Они побрели дальше, Михаэль хмуро глядел под ноги, Полина тоже молчала.

– А куда ты на этот раз собрался бежать? – спросила она.

– Куда? – буркнул он. – Да какая разница? Главное, отсюда.

– Не знаю… – Михаэль покачал головой. – Я ж нигде не был, откуда мне знать? Нью-Йорк? Или в Калифорнию? Главное – чтоб не замели, мне шестнадцать, по закону меня любой полицейский может отправить обратно домой.

– А два года подождать, а уж потом уехать?

– Два года? – Парень возмущенно замотал головой. – Это ж два года!

Над ними, каркая, пронеслась ворона, Полина проводила птицу взглядом. На востоке дым рассеялся, размытые серые кляксы уползли далеко на юг, небо к вечеру стало белесым, словно кто-то затянул его марлей.

– Душно… – пробормотала Полина. – Ну и климат у вас, зима ведь…

– Тут самая старая часть кладбища, – Михаэль кивнул на приземистые надгробия, больше похожие на дикие валуны.

Полина присела у каменной доски, она треснула по диагонали, надпись было не разобрать. По боку камня рос бархатистый мох, Полина пальцем дотронулась до мягкой зелени, похожей на губку.

– Тут где-то должно быть кладбище навахо? – спросила она.

– Вон там, – Михаэль показал рукой в сторону часовни, – там было. – Он пошел дальше, остановился перед мраморной плитой.

– А вот и сам Арчибальд Галль, – парень топнул ногой. – В шести футах под нами.

Мрамор потемнел, когда-то белый, он стал бурым, щербатым и рябым. Полина шепотом прочла «Hier ruht in Gott», повернулась к Михаэлю:

– А где Волчица? Колинда?

– Кто знает, ее ж сожгли, а то, что осталось, индейцы вроде тайно похоронили на своем кладбище. А там построили вот это…

Часовня – коренастая беленая постройка, напоминала базилику в романском стиле, с узкими стрельчатыми окнами и горбатым куполом, такие еще стоят по прибалтийским городкам и по прусскому захолустью. На двери висел замок, Полина попыталась заглянуть в окно, но ничего, кроме шахматных плит пола и серого куска стены, не увидела.

– А ты не знаешь, – Полина соображала, как бы спросить поделикатней. – Я про мисс Андик… Она с кем-нибудь встречалась? Ну, в смысле, с мужчиной?

Михаэль не удивился, пожал плечами. Он поднял голову, над часовней метались мелкие, шустрые птицы. Они голосили, сердито чирикали, будто ругались.

– Странно… Как перед бурей. У нас тут летом смерчи бывают, настоящие торнадо, как в «Волшебнике из Оз».

Он подошел к окну, ухватился за решетку, подтянулся, быстро вскарабкался по кованым прутьям, как по корабельной лестнице. Уцепившись за карниз, ловко перекинул ногу и оказался на крыше. Выпрямившись, взбежал на купол, начал оглядывать окрестности.

– Ну что? – Полина потрогала ржавую решетку, посмотрела наверх, крикнула, смеясь: – Не видать торнадо?

– Птицы будто с ума сошли, носятся как бешеные!

Полина встала на цыпочки, дотянулась до верхней перекладины, ржавое железо больно впилось в ладонь. Полина повисла, подтянулась, ей бы удалось вскарабкаться на узкий уступ подоконника.

– Ух ты! – раздался сверху голос Михаэля. – Вот это да!

Из окна несло холодом, пахнуло плесенью и мокрой землей. Самым сложным оказалось взобраться на крышу, без помощи Михаэля ей вряд ли бы это удалось.

– Вон, смотрите! – мальчишка показывал на север. – Вон там, видите?

Полина ничего не видела, кроме сизых облаков. Она, осторожно ступая, поднялась на купол. Часовня стояла на макушке холма: Полинина улица, прямая и скучная, уходила вниз, дальше шли дома, краснела черепица крыш, среди которых белым великаном торчала башня собора. За городом по холму взбегали фермерские домики, за холмом тускло, как кусок грязного стекла, светился край озера.

– Ух ты! – восхищенно прошептал Михаэль. – Да вы ж не туда глядите. Вон там!

Полина повернулась на север. Сразу за кладбищем начинались заброшенные огороды, дальше тянулся пустырь, потом – дымчатая голая роща. На самом горизонте появилась яркая линия, похожая на ртуть. Полоска стала шире, раздвинулась, там что-то жарко перетекало, казалось, что глядишь в плавильную печь.

– Что это? – Полина спросила тихо. – Что там такое?

С небом тоже происходило что-то неладное: оно будто потяжелело, придвинулось, стало пепельно-серым, словно кто-то старательный закатал его от края до края малярным валиком. Исчезли птицы, умолк птичий гомон. Полина выпрямилась, прислушалась. Ей показалось, что у нее заложило уши, тишина казалась вязкой и какой-то тяжелой.

– Как перед снегопадом… – Полина отчего-то говорила тихо, почти шепотом. – Такое небо в Нью-Йорке перед сильным снегом бывает.

– Во дает! – восторженно прошептал Михаэль.

Полина не сообразила, кто дает, но взглянув на север, поняла: по пустырю прямо на них двигалась серая волна пыли, она была выше деревьев рощи и двигалась очень быстро. Перекатив через холм, волна понеслась по огородам, вырывая мертвые помидорные кусты, поднимая мусор и красную пыль.

– Ложись! – закричал Михаэль, бросаясь на крышу. – Голову, лицо закрой!

Полина растерянно присела на корточки. Она видела, как парень, задрав куртку, накрыл голову. Стена пыли была уже совсем рядом, Полина не могла оторвать взгляд от несущихся прямо на нее вырванных с корнем кустов, сучьев, она заметила большую картонную коробку, которая летела выше деревьев и крутилась, как спичечный коробок.

– Ты что, с ума сошла! – заорал Михаэль, схватив Полину за локоть, он повалил ее и прижал к крыше.

Волна налетела, ударила и накрыла их. Песок, мелкие камни, комья сухой земли больно били по рукам и голове, сквозь вой ветра было слышно, как щебенка дробью стучит по стене часовни. Михаэль что-то прокричал, Полина не расслышала, крикнула в ответ. На зубах сразу захрустело. Прикрыв глаза ладонью, она пыталась рассмотреть, что творится вокруг.

Пейзаж потемнел и стал похож на мутную черно-белую фотографию, Полина с трудом могла разглядеть лишь южную окраину города, едва угадывалась пожарная каланча, собор растворился, словно его и не было.

– Сейчас ливанет! – Михаэль, пригнувшись, потянул Полину к краю крыши. – Экстренно катапультируемся!

Он выпрямился, взмахнул руками, словно собирался взлететь, и прыгнул вниз. Полина вскрикнула, на четвереньках добралась до карниза, она была уверена, что мальчишка переломал себе ноги. Михаэль, отряхивая пыль с колен, поднял голову и крикнул:

– Прыгайте!

Порыв ветра упруго толкнул ее в спину, Полина едва удержалась на краю крыши. Тут же испуганно присела, крикнула вниз:

– Нет! Я не могу!

– Прыгайте! – заорал Михаэль.

– Вот дурак… – вполголоса выругалась Полина, над ее головой, кувыркаясь и каркая, на невероятной скорости пронеслась ворона. Полина оглянулась, с севера наползала чернильная тьма, внутри клубилась свинцовая хмарь. Чернота затянула уже полнеба.

Полина легла на живот, свесив ногу, попыталась нащупать решетку. Ботинок беспомощно елозил по стене, окно было ниже. Она перекинула вторую ногу, медленно, мучительно стала сползать. На крыше зацепиться было не за что, Полина ногтями впилась в камень купола. Михаэль что-то крикнул, она не расслышала, в этот момент она почувствовала, что неумолимо соскальзывает. В последний момент ей удалось уцепиться за край крыши, Полина беспомощно повисла, но пальцы разжались, и она полетела вниз.

Она услышала свой крик, жесткий удар, на секунду кладбище взлетело вверх, небо оказалось под ногами, потом качели полетели обратно, и она оказалась на земле. Из-под нее выкарабкивался Михаэль, он пытался ее поймать, впрочем, не совсем удачно.

– Я ж говорил – прыгать надо! – крикнул он, смеясь.

Полина осторожно поднялась, она не могла поверить, что все кости целы. Сделала шаг, оступилась, – от удара гудели пятки, ноги не слушались и казались чужими. Но вроде все цело. Она засмеялась нервно, начала отряхивать пыль. Вдали послышался какой-то шум, дробный, словно ссыпали горох. Шум нарастал, быстро приближался.

– Ливень! – Михаэль потянул ее за локоть. – Бежим!

Но это был не ливень. Белые градины размером с черешню заплясали по сухой земле, забарабанили по могильным плитам, по куполу часовни. Полина подняла скользкий ледяной шарик, закричала:

– Огромный какой!

Они побежали. Главная аллея на глазах покрывалась белым. Жухлая трава на могилах стала в белую крапинку, градины звонко колотили по камням надгробий, хрустели под каблуками. Уже остался позади трубящий ангел, до главного входа было всего ничего, и тут начался ливень.

Он обрушился сразу, без раскачки, обрушился сплошной стеной ледяной воды. Полина наивно считала свою куртку непромокаемой, попыталась накрыть голову, плюнула – они оба уже были мокрые насквозь. У ворот Полина поскользнулась, Михаэль кинулся к ней, помог встать.

– Лодыжку подвернула! – морщась от боли, крикнула Полина.