Качели судьбы Глебова Ирина
– Нас тоже интересует, способствовал ли кто-нибудь тому, что Дмитрий решил оборвать свою жизнь… Сергей Петрович, у вашего сына были друзья? Не давние – школьные или институтские. А кто-то особенно ему близкий и появившийся рядом недавно? Возможно, значительно старше его?
В глазах у мужчины на больничной койке появилось тревожное недоумение.
– Но… да. У него был друг. Новый. Старше Димы.
– Кто он?
Жилин растеряно оглянулся, словно спрашивал у кого-то подсказки.
– Мальчик просил никому не рассказывать…
У Сергея Петровича с сыном была крепкая дружба и полное доверие. И когда последние полгода парень стал отдаляться, уходить от откровенных разговоров, замыкаться в себе, отец очень переживал. Но старался понять и оправдать Диму. Может быть тот безответно влюбился, а об этом так легко не расскажешь… Или бурное время перемен, которое буквально обрушилось на всех, угнетает душу молодого человека… А, может, он просто стал взрослым… И когда сын однажды, как в старое доброе время, захотел рассказать о своём новом друге, отец был рад. И пообещал, что всё сохранит в секрете.
– Пойми, папа, – говорил Дима, – он очень известный человек. Мне станут завидовать, а его упрекать в выборочной покровительстве… Нет, конечно, мы специально нашу дружбу не скрываем, но зачем афишировать…
Сергей Петрович кивал, заставляя себя согласиться и понять, поскольку человек, названный Димой, был уважаемым и достойным. И всё же… Такая таинственность… Она явно исходила не от парня… Но теперь, когда Дима ушёл из жизни, а серьёзный молодой следователь ждал ответа, ждал названного имени, Сергею Петровичу показалось: вдруг он предаёт сына…
* * *
Когда дежурный позвонил Кандаурову, тот сам спустился вниз встретить своего посетителя. Невысокий толстячок средних лет в смешной кепочке с пуговицей, приветливо протянул ему руку:
– Это я вам звонил!
Ожидая его, Викентий принёс к себе в кабинет из буфета бутерброды, заварил крепкий чай. Он помнил, что человек приедет к нему прямо с работы.
– Перекусите, Фёдор Иванович, попейте чайку, погрейтесь.
Посетитель немного смутился, но скоро уже уплетал бутерброды и прихлёбывал чай. Викентий тоже пил маленькими глотками, он был весь в напряжении, но старался этого не показать. Смотрел на сидящего напротив человека и всё больше верил: вот он, тот долгожданный свидетель! Наконец Фёдор Иванович вытер платком пальцы, промокнул губы, весело сказал:
– Спасибо вам, товарищ майор. Приятно встретить в милиции душевного человека. Среди гаишников на дорогах такие попадаются редко.
– Так ведь разница большая, – Кандауров тоже улыбнулся. – Там вы от них убегаете, а сюда сами пришли.
Они посмеялись.
– Ваши сотрудники до меня ещё не добрались. Но я услыхал от соседа по даче, что уже по второму разу всех наших дачников опрашивают на предмет машины в вечер убийства.
– Спасибо, что не стали ждать, – мягко сказал Кандауров. – А разве первый раз, в сентябре, с вами не разговаривали?
– Так я же в отпуск укатил, в тот самый вечер! – радостно воскликнул толстяк. – Вернее, вечером я уехал с дачи один. А уже утром погрузил в машину семью и махнул в Крым. Долго гулял, за два года сразу.
Кандауров непроизвольно вскинул брови, вспомнив ещё одного важного свидетеля – владельца сеттера Гранта, – только тот в день убийства вернулся из отпуска. Что ж, август-сентябрь – бархатный сезон… И Фёдор Иванович продолжал:
– О происшедшем я и знать не знал. Когда вернулся, слухи дошли, что рядом с нашими дачами погибла женщина, но когда, в какой день, я не интересовался. И только вчера соседа встретил, он и сказал: «А женщину, Федя, убили как раз в тот вечер, когда ты уехал. Теперь вот машину какую-то разыскивают». А ведь я видел одну машину, в тот вечер, поздно – как раз рядом с дачами.
– Фёдор Иванович, – предупредил Викентий, – я включу магнитофон и запишу ваш рассказ. Пожалуйста, подробнее: в какое время, в каком месте и какую машину вы видели.
– Подробнее быть не может! Я её номер запомнил. Очень примечательный: наш, городской, 66–99. Полная «карусель»!
– Какая марка? – быстро спросил Кандауров.
– Новенький «Москвич» в экспортном исполнении. Бордовый.
Майор перевёл дыхание и уже спокойнее поинтересовался:
– А что такое «полная карусель»?
Его собеседник покрутил круглой головой, словно подсмеиваясь над чем-то забавным.
– А это я себе ещё в юности такую вроде игру придумал. Мечтал когда-нибудь купить свою машину, вот и обращал внимание на автомобильные номера. И давал им разные названия. Например, «пустышки» – это если в номере три нуля. Или «счастливчики» – это все четыре одинаковые цифры. «Перевёртыши» – это когда цифры повторяются в обратном порядке, например 23–32. И так много других названий. Ну а «полная карусель» – это только два номера: 66–99 и 99–66. Как ни поверни, один и тот же номер получается. Очень редко встречается. Вот тем вечером у меня и сработала давняя привычка. Как же – «полная карусель»!
– Где вы встретили эту машину?
– Я перед отъездом в Крым два дня провёл на даче, приводил всё в порядок. В субботу хотел уехать пораньше, засветло. Да не рассчитал, задержался. Когда выехал, посмотрел на часы, мама моя! – четверть двенадцатого! Ругая себя, провёл осторожненько машину по аллее нашего дачного городка, а когда выехал за ворота – газанул, выскочил на трассу… Да не тут то было: у переезда уже красный огонёк мигает и звоночек звенит. Пришлось остановиться, пропустить поезд. Сразу у переезда – пригородная платформа, но это был товарняк, промчал без остановки. Вот там у переезда я и увидел эту машину. Она успела проскочить, хотя звонок уже звенел. И всё же её номер на миг мелькнул в свете моих фар.
– И вы за этот миг успели всё разглядеть: марку, цвет?
Собеседник пожал плечами:
– Я автомобилист. Но я эту машину потом ещё раз увидел. Товарняк проехал, я перевалил через рельсы и помчал по пустой трассе. Но перед тем как набрать скорость, опять выхватил светом бок этой машины. Она свернула с дороги, стояла почти вся в кустах.
– Кто был в ней?
– Этого я ни первый, ни второй раз просто не успел увидеть. Сразу о ней забыл: дома жена волнуется, приеду – будет ругать…
Проводив собеседника, Викентий Владимирович сразу же набрал номер компьютерного отдела, запросил данные на «Москвич» номер 66–99. Ему позвонили через десять минут. Знакомый капитан сказал:
– Майор, твои ребята этим номером недавно интересовались. Это машина Лесняка Вадима Романовича. Ну, знаешь, конечно – советник…
Нет, названное имя не оказалось для Викентия неожиданностью. И всё же ошеломило его. Заболела голова. Он закурил, но сигаретный дым, может быть впервые, показался ему тошнотворным. «Нет, – думал он, – машина за городом, даже в час и в месте убийства, это ещё не доказательство». Но в висках тяжело и больно пульсировала кровь: «Да, да, это он».
И вновь зазвонил телефон. Миша Лоскутов говорил прямо из больницы.
– Вик, это Лесняк Вадим Романович…
В подробности своих доверительных бесед с Антоном Антоновичем Кандауров помощника не посвящал. Потому и улыбнулся печально, уловив по голосу, что Михаил удивлён и озадачен.
– Всё верно, Миша, – только и ответил. – Это он.
Глава 25
Вадик Лесняк был вундеркиндом. С пяти лет он играл на пианино и сочинял стихи. Интеллигентные компании, которые собирались в доме его отца – директора научного института, и матери – режиссёра театрального кружка в доме пионеров, – всегда бурно восхищались юным дарованием. Сначала незамысловатыми песенками «Жили у бабуси два весёлых гуся», которые отстукивали по клавишам пальчики дошколёнка, да смешными стишками: «У меня живёт щенок, у него звонкий голосок!» Потом – «Ноктюрном» Шопена, который серьёзный подросший мальчик соглашался сыграть после некоторых уговоров мамы и её восторженных разъяснений гостям: «Это его любимое произведение!» И стихи теперь он сочинял другие: авангардные, с резкими рифмами и необъяснимыми образами. Читал он их, уже не становясь на табурет, а сидя со взрослыми за одним столом, не поднимаясь, однако дожидаясь полной тишины и внимания. Вид при этом у него был скучающий и слегка презрительный, словно он заранее знал: не поймут и не оценят. Хотя напряжение в глазах выдавало: очень хочется, чтоб оценили! И гости не обманывали ожиданий, всё так же бурно хвалили его.
Но скоро эти привычные слушатели с их привычными приветствиями паренька стали тяготить. Он понимал, что многие их них и в поэзии, и в музыке разбираются слабо, хвалят потому, что любят его или хотят угодить родителям. А папа с мамой – тем вообще всё, чтобы он ни делал, кажется верхом совершенства. Вадику нужен был другой простор, другое общение. И он его нашёл.
К восьмому классу заниматься музыкой он бросил. То, что раньше давалось легко, теперь требовало много времени, усилий, упорной работы. Зачем? Профессиональным музыкантом он быть не собирался, музыкальную семилетку окончил, бегло играл с листа и несложную классику, и популярные песенки. И хотя мама поначалу пришла в ужас от его решения, но Вадик был своеволен, логичен, убедителен, и всё сделал по-своему. А вот поэзия – другое дело! Стихи писались легко, наполняли его радостью и гордостью. А повышать свою эрудицию, читать книги – это было вообще сплошным удовольствием. И Вадик уверился – литературное творчество – вот его призвание!
От своих знакомых папа узнал, что при городском Союзе писателей есть литературная студия для молодёжи. И четырнадцатилетний Вадим Лесняк пришёл однажды на занятие центральной студии с рекомендацией к руководителю и со стопкой стихов, отпечатанных на недавно подаренной ко дню рождения машинке.
Мальчишку приняли на «ура!». Девушки умилялись, парни почувствовали себя взрослыми мэтрами. Вадика хвалили и пророчили будущую известность. Его стали брать на выступления и поэтические вечера. И когда он выходил на сцену, худенький, юный и красивый, читал не устоявшимся ломким баском свои стихи, ему хлопали громче всех. Вообщем, он стал чем-то вроде «сына полка» в центральной студии. На филфак Вадик поступил сразу. Но папиной и маминой помощи здесь не потребовалось. Это была заслуга лично его – молодого талантливого поэта, которого знали уже даже в университете.
Но вот прошли годы, и однажды, совершенно неожиданно для себя, Вадик заметил, что он уже не самый молодой и не самый талантливый поэт на литстудии. На него перестали обращать внимание. А когда он выходил читать стихи – обрушивались с критикой. Не так, конечно, как на новичков: всё-таки свой парень, проверенный собутыльник! Но снисходительно-поучительные тирады тех, кто вчера ещё им восхищался и кто сам не Бог весть что из себя представлял, доводили Вадика до тихого бешенства. А когда Андрей Викторов – слава Богу, не на занятии, а после, за бутылкой вина, – сказал ему: «То, что казалось симпатичным у юного дарования, слабо и пошло у взрослого поэта», – Лесняк разобиделся и покинул студию.
Правда, ненадолго. Тоскливо было ему без привычного круга. Он уже работал в редакции молодёжной газеты, но коллеги-журналисты люди совсем иные. Задёрганные текучкой, пишущие с оглядкой на завотделом, редактора и цензуру… Верхом смелости им казалось слегка пожурить секретаря райкома партии, причём тут же отметив и всё положительное в его работе. Противно! То ли дело литстудийские ребята, дух нигилизма, витающий над их кругом! Разве он, Вадик, не так же критически воспринимает эту совдеповскую действительность! Не раз, пребывая с отцом в номенклатурном санатории, он спорил, говоря о позорности подобных привилегий для избранных. И по приёмнику постоянно ловил зарубежные «голоса», несмотря на запрет родителей. Правда, папаша время от времени интересовался: «Ну что там говорят?..»
Вообщем, Вадим вернулся в литстудию. Его недолгое отсутствие, как и возвращение, свершилось незаметно, а дальше всё пошло по-прежнему. Хотя были и перемены. В залах писательского дома, в дни занятий студии, толпились какие-то новые мальчишки и девчонки. Ладно, если бы все были такие, как Борюня – тактичный мальчик с ласковой улыбкой, вежливый, понимающий, что такое «студиец-старик». А то ведь какая-то рабоче-крестьянская молодёжь из окраинного кружка! Горластые, бесцеремонные. Одни имена чего стоят – Иван, Родион… А стихи – сплошной примитив, что вижу, то и пишу. Тоже, Есенины выискались: простым русским языком хотят вершин поэзии достичь!.. Да, Вадик стал для этих пришлых самым язвительным критиком. Да что им, шкура у таких дублённая. Ходят, хоть бы что, пишут, читают. А однажды этот Прошин, Родион, взял да и высказался о его, Лесняка, стихах:
– Невозможно понять, что же хочет сказать поэт? Думаю, это не от большого мастерства, а от того, что автор не умеет выразить свои мысли. А может, просто сам в них толком не разобрался?
Вадик не смог сдержаться, выкрикнул:
– Куда уж тебе понять! Ты хотя бы такое имя – Пастернак – слыхал?
Прошин пожал плечами:
– Пастернак в последние годы жизни тоже пришёл к почти прозрачной простоте. Помните: «Свеча горела на столе, свеча горела»?
Кто-то в зале засмеялся и захлопал. Вадик прикусил губу.
Из этих пришлых он воспринимал только одну девчонку, Лариску. Да и то потому, что Викторов взял её под своё крыло, ввёл в компанию. А всё равно, она как была дикаркой, так и оставалась. Куда ей до раскованных, без комплексов своих девочек-поэтесс. Они хорошо понимают, что творческому человеку нужно испытать самому все чувственные взлёты, иначе о каком самовыражении говорить! И Нинка, и Аллочка переспали со всеми парнями компании. Причём, всё было: и любовь, и ревность, и ненависть. Но все всё равно оставались друзьями. Современно, интеллигентно.
А эта Тополёва, хоть вполне и не недотрога, но ни с кем кадриться не стала. Ну, Викторов, положим, её наверняка оседлал – это тот ещё котяра, никого не упустит! А то стал бы он за так ехать провожать её к чёрту на кулички! Может, она вообразила, что он теперь постоянно при ней будет, оттого и отказывает другим? Он, Вадик, тоже ей глазки строил – отчего же не попользоваться! Да и девчонка, чего уж там, хороша. Глазищи огромные, и огонь в них какой-то тёмный, глубокий – тянет, как магнитом! Ресницы на полщеки, губы, как нарисованные, а фигурка гибкая, высокая… Вадик подкатил к ней со своим испытанным приёмом: сел рядом на продавленном диване Аркашки Жирова, сравнил её с булгаковской Маргаритой, стал читать наизусть свой любимый кусок: «В белом плаще с красным подбоем…» Девчонка глаза распахнула. Она, небось, об этой книге только слышала. Ещё бы: лишь редкие счастливчики имели журнал «Москва», где роман был напечатан. Вадим за большие деньги достал на три дня и переснял на ротапринте в институте у отца… Лариса послушала, восхитилась, но когда Вадик сказал ей, взяв ласково за руку: «Давай сбежим отсюда! У меня тут недалеко дача, ключи с собой. За двадцать минут на троллейбусе доберёмся. Представляешь: уют, тишина, ночной сад, луна, яблоки прямо с дерева, бокал вина при свечах…» – она продолжила в тон: «И жаркая постель…» Его такая откровенность восхитила, он хохотнул, нагнулся, прошептал: «Это точно – будет жарко! Не пожалеешь…» Но Лариса вдруг встала и сказала – хорошо, хватило ума понизить голос, чтоб другие не слыхали: «Тебе, Лесняк, не хватает коровьевского обаяния. Так что, прости…»
Вот сучка! Он перед ней распинался, а она-то книгу, похоже, читала… Нет, Вадик к таким насмешливым отказам не привык, знал, что хорош собой, нежен, умён…Потом, правда, как-то встретились случайно, он поехал её провожать, завёл в бар, подпоил, думал – последует продолжение. Так нет же, вновь отшила его! Ну, да фиг с ней. Девчонки, особенно если их менять почаще, занятие, конечно, приятное, бодрящее. Но есть другое дело, которое нравится ему больше всего – азартное, будоражащее кровь.
Они были нигилистами. Вся эта «советская действительность», в которой волею рождения приходилось жить и творить, вызывала насмешки и неприятие. Их любовь была отдана могучим западным оплотам демократии и свободы, откуда по радиоволнам шли призывы именно к ним, молодым: переустроить свою страну! Нинка Картуш, Аркаша Жиров и Боря Шевелев давно подвизались в правозащитном движении. Вадик только почитывал «самиздат», слушал радиоголоса да после хорошей выпивки с головой окунался в жаркие диссидентские споры. А эти ребята уже не раз подписывали письма в Комитет защиты прав человека в ООН – протесты против осуждения Синявского и Даниэля, заключения в психушку генерала Григоренко… Правда, подписи их стояли не в списке инициативной группы, а среди поддерживающих. Но всё же!
Вадику тоже очень хотелось конкретного дела. Это так возвышало его в своих собственных глазах, возводило над головой нимб правозащитника. И возбуждало даже больше, чем постельная возня. В редакции, на работе, ему приходилось, как и другим, писать «ура»-репортажи, заметки и очерки о том, «как хорошо в стране Советской жить». Он был противен сам себе, но, сцепив зубы, писал – что же оставалось делать? Только и отводил душу, что позволял себе каждый раз подпустить ироническую фразочку: то намекнуть, что пафос не серьёзен, то сыронизировать о герое очерка… Делал это настолько тонко и умно, что главный редактор – олух жизнерадостный, – ни разу ничего не уловил. Однако Вадик был уверен – читатели его сарказм понимают, хотя, может, и не все.
Но тут, на удачу, решили выделить особый отдел – литература и искусство: газета всё-таки молодёжная, должна быть интересной. Поэт Вадим Лесняк его, конечно же, и возглавил. Это стало для него отдушиной. Критические статьи о местных театрах, о выходящих книгах, литературные обозрения позволяли делать язвительные замечания – такова специфика жанра. Но особенно отводил душу Вадик, составляя литературные странички. Ходу тем, кого он не любил – всяким иванам и родионам, – сюда не было. Тут паслись все его приятели из компании да их более высокие покровители и собутыльники – профессиональные писатели из городской организации.
Хорошо быть самому себе хозяином! Вадим почувствовал это. Главный редактор в литературные подробности не вникал, подготовленные им материалы просматривал по диагонали – доверял. И когда однажды ребята за бутылкой вина стали высмеивать его: «Что же ты, начальник отдела, сплошную лирику гонишь на литстраницах, трусишь!..» – Вадим загорелся.
– Давайте всё, что хотите! Устроим фейерверк!
Викторов попытался остудить его:
– Главный не пропустит…
Но Лесняка уже несло:
– Да он лопух, даже не читает. Всё пройдёт!
В самом деле – прошло отлично. Нина Картуш дала подборку стихов «северные мотивы», где явно и неприкрыто веял дух солженицынского «Архипелага», только что не назывались имена. Аркаша Жиров выступил с небольшой поэмкой в честь академика Сахарова – тоже, конечно, без имён, но с очень прозрачными аллегориями. Аллочка Палиевская, заявив: «Я исключительно интимный лирик», – дала стишок, искривила насмешливо губки: «Попробуй, напечатай!» В нём очень образно и волнующе рассказывалось о том, как некий мохнатый живой зверёк, мечтая попасть в некую уютную норку, становится дерзким, смелым, наливается мощью и, к конце концов, добивается своего, ныряет в норку… Читая, Вадик почувствовал, как шевельнулся его «мохнатый зверёк» при воспоминании об интимных встречах с Аллочкой… У Лили Быковой тоже была подборка «Крестный ход в Китеж-граде» – поэзия, где непонятно чего больше: мистики или религиозности. Сам Вадим предстал со стихами об октябрьской демонстрации: по виду под Маяковского, а на самом деле – иронично-насмешливыми, ёрническими…
Литературная страница получилась отличной – неожиданной, раскованной, интересной. И главный редактор повёл себя так, как и предполагал Вадим. Махнул рукой при виде груды положенных ему на стол отпечатанных листков со стихотворными строчками: «Давай, Лесняк, сам решай, ты в поэзии понимаешь больше меня».
Вадик сумел сделать так, что дежурным по номеру именно накануне выхода этой газеты был он сам. Когда полосы уже набирались, ему наверх, в кабинет, из типографии позвонил знакомый линотипист.
– Ну ты даёшь, Вадим! – сказал он.
– Что, здорово? – обрадовался Вадик.
– Здорово-то здорово, – согласился тот. – Но тебе это аукнется.
– А, ерунда! – отмахнулся Вадим. – Разве там есть какой-то криминал? Это же поэзия, каждый понимает, как хочет!
– Ну гляди, – сказал ему приятель. – Моё дело маленькое, мне приказано, я набираю.
Вадик положил трубку и почуял, как тяжело и больно потянуло низ живота – словно камень положили. «А-а-а, чёрт! – подумал. – Не надо было затевать!» Эйфория последних дней вмиг улетучилась, он ощутил необратимость содеянного. И оттого, что это было так, постарался отбросить пугливые мысли, воспрянуть. Удалось. Но ненадолго. Через день после выхода газеты главного редактора увезли прямо из обкома партии в больницу с сердечным приступом. Но перед тем как поехать туда, на ковёр к высокому партийному начальству, он успел вышвырнуть с работы Вадима, обозвав его мерзавцем и провокатором – интеллигентный человек всё-таки был редактор, слов покрепче употреблять не умел.
Зато на квартире у Аркаши Жирова Вадика встретили, как героя.
– Это дело, Вадька! Вот это дело! – обнимали его и хлопали по плечам. – Не болтовня, а дело! Весь город гудит!
И если поначалу Вадик вымученно улыбался, то после, согретый выпивкой и всеобщим восхищением, хохотал, рассказывая о перепуганном редакторе. Конечно, «город гудит» – это слишком сильно сказано. Многие ли читают литературную страничку в молодёжной газете? Но ему хотелось верить. Где он будет работать? Ребята подбадривали: «Не пропадёшь! Придумаем что-нибудь!» И он не забивал себе голову.
Домой вернулся поздно, заснул, как в яму провалился. А проснулся от какого-то звука или предчувствия сразу, сел испуганно на кровати, и сейчас же заломило виски, желудок потянуло вверх, к горлу. Отец в соседней комнате говорил с кем-то по телефону: доносились однообразные «да», «хорошо», «я понял». Потом он заглянул в комнату к сыну. Сказал мрачно:
– Быстро приведи себя в порядок. Сейчас к тебе приедут.
Так Вадим никогда до конца и не был уверен: знал ли отец, что именно в тот день его сын стал агентом КГБ? Возможно думал, что серьёзный человек из органов пожурил, поучил глупого мальчишку… Но почему тогда отец перестал резко возражать против его, Вадика, общения с «мерзкой компанией»? Раньше у них постоянно вспыхивали ссоры по этому поводу. Теперь же отец угрюмо молчал.
А в душе у Вадика поселился страх. Это было странное чувство – разных оттенков и разного настроения. Сначала – скрытый, безотчётный, который он пытался подавить бравадой:
– В чём моя вина? Никаких законов я не нарушал, а свобода мысли у нас гарантируется Конституцией! Я ещё и в суд подам на редактора!
Но когда подтянутый, серьёзный человек в строгом костюме тихо, но очень внятно разъяснил, что есть такая статья – 187-я прим: распространение клеветнической литературы, порочащий советский государственный и общественный строй, и что его, Вадика, действия прямо так и ложатся под эту статью и тянут на все полные три года колонии особого режима и пять лет ссылки, – тогда страх стал паническим. Но ещё больше проняло парня, когда кагэбист присел рядом на диван и вроде бы сочувственно, но жёстко и красочно рассказал ему о тюремной жизни и её особых прелестях для молодого, изнеженного, интеллигентного мальчика. Этап в столыпинских вагонах, пересыльные тюрьмы, забитые уголовниками камеры, толпы дюжих извращенцев, облизывающихся при виде юного новичка, зона в северном, тяжёлом для здоровья климате, физическая работа, унижения, карцеры…
Умел этот спокойный человек говорить так доходчиво, что страх стал уже непереносимым, по-звериному визжащим: он плескался в глазах Вадика, рвался наружу с дыханием. Выхода, казалось, не было. И тогда кагэбист мирно и уступчиво открыл перед ним выход. Очень простой, можно даже сказать – классический. Господи, это было спасением! Перед Вадиком сначала забрезжил лучик, а потом свет хлынул полным потоком. Конечно же, он загладит свою вину! Он не станет жалеть тех, кто втянул его в мерзкую историю. Они ведь его не жалели, чуть не погубив ему жизнь! Подставили, как пешку! Сами-то наверняка имеют связи со всякими там «международными амнистиями», «Комитетами защиты прав…» И получают оттуда, небось, доллары! Он всё узнает, всё выведает…
Когда все покаянные и договорные бумаги Вадиком были подписаны, он робко спросил своего собеседника:
– Я вернусь работать в редакцию?
– Нет, конечно. Никто не должен знать о вашем раскаянии. Для всех – вы твёрдо стоите на диссидентских позициях. Так что работа нужна попроще. Сторожем, кочегаром, грузчиком… Это то, что нужно для имиджа опального и гонимого поэта.
– Лучше кочегаром, – попросил Вадик, вспомнив, как год назад заходил с компанией в кочегарку к знакомому парню: тёплый, сухой подвал, тихое журчание воды в трубах, гудение газовых агрегатов, приборы разные там – манометры, датчики. «Раза два за смену пройду, приборы проверю, и – хоть спи, хоть книги читай, хоть девчонку дави», – хвастался молодой кочегар, показывая им свою уютную комнатку: стол, диван…
Кагэбист сразу согласился:
– Хорошо, подыщем вам хорошую кочегарню в центре, чтоб вашим «друзьям» удобно было вас навещать, вести беседы. Зарплата будет невелика, но мы компенсируем её вам, хорошо компенсируем.
В животе у Вадика стало горячо, как после первой стопки водки. Грела мысль и о самих деньгах, и о том, что его ценят. А собеседник добавил ещё больше:
– И вот что: надо, Вадим, чтоб у вас вышла книга. И, со временем, вы стали бы членом Союза писателей. Ведь мы рассчитываем на долгое сотрудничество…
Честное слово, Вадик не смог сдержать выступивших слёз. Как он мечтал о своей книге стихов! И каково ему, чей талант признан с детства, было получать раз за разом отказные рецензии из издательства! Теперь он всем им покажет!
Но даже в минуты торжества страх, загнанный вглубь души, теплился, не угасал. Так было, например, когда Вадик случайно, стоя на остановке троллейбуса, услышал сообщение о себе. Рядом стоял мужчина, крутил колёсико маленького приёмника. Наверное, у него был хороший аппарат, потому что вдруг, сквозь визг глушилки, прорвался диктор какого-то зарубежного «голоса»: «… уволен с работы талантливый поэт и журналист Вадим Лесняк. Итак, в Советском Союзе продолжаются репрессии против людей свободомыслящих, правозащитников…»
Книжки у него вышли, сначала одна, вскоре – вторая. И правление городской писательской организации рекомендовало его принять в Союз писателей. Да только окончательное решение оставалось за столицей, а там Лесняка дважды заваливали с резолюцией: стихи претенциозно-слабые, автор неперспективный. Вадим представлял, в чём дело: члены приёмной комиссии съезжались на свои заседания из разных городов, потому воздействовать на них даже кагэбистам было не просто. Вадик злился на своих шефов из всесильной конторы: такое простое дело не могут довести до конца! А, может, не хотят? Может, им нужен он именно такой: непризнанный, гонимый?.. Он и впрямь многого добился в этой роли. Не член Союза? Да кто на это обращает внимание? Он поэт, автор двух книг! Ходит, как и другие, в писательский клуб на собрания, ездит на разные выступления с творческими бригадами, уже коротко дружен со многими маститыми, и они, особенно подвыпив, поверяют ему, младшему другу, сокровенные мысли.
Познакомился он и с опальным поэтом Бабичевым, своим тёзкой. Около этого пожилого, сдержанного на эмоции, с добрыми глазами и улыбкой человека, роилась дерзкая молодёжь. Вадик вошёл в этот круг, и вскоре Бабичев, вероятно узнав его историю, проникся к нему тёплыми чувствами. Хотя от обсуждения стихов Вадика всегда мягко уклонялся. «Ясное дело – не нравятся!» – понимал Лесняк, пряча растущую ненависть за восхищённым блеском глаз. Да, у него явно имелся артистический талант, мама на это ещё в детстве напирала.
Бабичев был из явных и активных диссидентов. И дружил – переписывался, встречался, – со своими единомышленниками в столице, Ленинграде, Прибалтике… Скоро Вадик тоже стал общаться с этими людьми. Шефы были им очень довольны. Он же чувствовал себя, как рыба в воде, и в диссидентских компаниях, и на кагэбистских явочных квартирах. И тех, и других скрытно презирал, ощущая себя суперменом, суперагентом. Но страх, даже загнанный в тёмный уголок его раздвоенной души, постоянно лизал его горячим, напоминающим о себе фитильком.
Долгое время страх был абстрактным. Кого бояться? Кагэбистов? С ними Вадик повязан одной верёвочкой, одним делом. Болтающих под пьяную руку непризнанных гениев или усталых классиков? Их общий образ такой расплывчатый… Да, страху не хватало реального лица, чёткой направленности. Но однажды, выходя из арки большого, хорошо знакомого ему дома, Вадик увидел девушку: тоненькая фигурка, тёмные глаза, лёгкий жест руки, отбросившей со лба прядь волос… Лариса Тополёва рассеянно поздоровалась, прошла мимо, вглубь двора, да, к тому самому подъезду! И страх Вадима Лесняка обрёл своё реальное воплощение.
Глава 26
Майор Кандауров слушал записанное на плёнку признание Лесняка. Чувствовалось, что в ораторском искусстве Вадим Романович поднаторел. Его интонации были то взывающие к жалости, то патетические, то покаянно рыдающие. Викентий замечал, что временами подсудимый забывал, где он. Маленький микрофон репортерского магнитофона в такие минуты представлялся ему привычным трибунным. Плечи расправлялись, голос начинал модулировать… Но вот Лесняк вздрагивал, затравленно озирался, и Кандауров с брезгливой жалостью видел, что перед ним скрученный страхом человек.
Викентий Владимирович мог гордиться своей работой. У него, розыскника, была полная убеждённость в вине Лесняка, но ни одного прямого доказательства – только косвенные. Потому так тщательно продумал он каждый шаг: от ареста до допроса.
Сняли Лесняка с поезда – тот ехал в столицу, вызванный на заседание «Совета». Знал, что вокруг «трона» происходят большие передвижения. Предвкушал: вот оно, свершилось долгожданное! Он, конечно же, теперь войдёт в главную команду страны, а, может быть даже, возглавит её! И тогда – власть, почти неограниченная, в его руках. И средства. И реальная возможность сделать следующий, последний шаг к самой вершине…
На первой же небольшой станции, уже поздним вечером, его вывели из вагона, посадили в машину и, не включая в кабине света, в полном молчании за полчаса домчали до города, к массивному серому зданию, подняли лифтом в кабинет Кандаурова. Майор объявил ему: «Вы арестованы по подозрению в убийстве Ларисы Алексеевны Климовой», достал из папки листок – предсмертное письмо Димы Жилина, стал читать сразу, без объяснения: «Дорогой Олег! Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых…» После слов: «Рядом со мной появился человек, которого я полюбил и стал чуть ли не боготворить. Но это оказался дьявол-искуситель», – Викентий сделал паузу и поднял глаза. Лицо сидящего напротив человека сморщилось, искривилось, по трясущимся щекам текли слёзы.
– Еще читать, Вадим Романович? – спросил Кандауров и почти сразу же продолжил: «Да, да, мне стыдно, но я скажу тебе: я был его любовником!» И уже повысив голос, чтобы перекрыть всхлипы Лесняка, прочитал ещё кусочек: «Но, может быть, я ещё долго продолжал бы, как кролик, преданно глядеть в глаза этому удаву: если бы не смерть Ларисы Алексеевны…» Викентий замолчал. Дальше он должен был бы прочитать имя. Но Дима в своём письме имени не называл. Если Лесняк захочет отказаться, всё очень осложниться. Очень… Но сидящий по другую сторону стола мужчина уже рыдал в голос, приговаривая:
– Она, она меня вынудила! Травила много лет! Держала в страхе…
Страх вместе с признанием изливался из него, как гной из лопнувшего нарыва. И Кандауров включил магнитофон.
* * *
Вадик видел, как Лариса вошла в тот самый подъезд. Но она не оглянулась, словно не боялась его. И внезапно он понял. Как всё просто! Его сегодня вызвали не в своё время, не в привычный день. И разговор был какой-то незначительный. А потом дали Тополёвой его увидеть! Теперь она знает: он, Вадим Лесняк, агент КГБ. Для чего это им нужно? О, этого ему не разгадать! Возможно, эта девчонка у них более доверенное лицо.
Теперь Вадик в ином свете увидел многое, на что раньше не обращал внимание. И внезапное появление в компании этой провинциалки. И её сосредоточенный взгляд, и молчаливость, и отказ много пить. Вот только такие бабы в постель легко ложатся: когда лежишь рядом голяком, покуривая сигаретку, язык болтает легко и бездумно. А эта… Но, может, в её отказе тоже есть своя продуманность и свой план?
Вадик даже стал избегать компании – ничего не мог с собой поделать. Когда Тополёва поднимала на него глаза, он видел в её зрачках отражение арки, двора, подъезда… Начинала кружиться голова, тошнить…
Но скоро Лариса сама перестала приходить на их сборища, и парень воспрянул, взял себя в руки. Что он вообразил? Что девчонка следит за ним? Зачем? Что она может рассказать о нём ребятам? Но она и сама во всём этом завязана… Страх, казалось, отступил. Но ненадолго.
В писательском клубе с Тополёвой Лесняк встречался редко. Она хоть и была членом Союза писателей, но на собраниях и семинарах появляться не очень-то любила. Он знал, что вышла замуж, родила ребёнка. И книжку ещё одну выпустила. Когда же всё-таки сталкивался с Ларисой, взгляд её и разговор был спокоен и приветлив. Он так же по дружески отвечал, шутил, а кровь со злым напором начинала пульсировать в висках, запястьях… Видит же его насквозь, издевается! Держит на поводке страха, чтобы когда-нибудь притянуть этот поводок, а, может, и вообще затянуть у него на шее, как петлю!
Если бы он тогда ещё, раньше, переспал с ней, насколько было бы проще! Он и сейчас не отказался бы. Но стоило ему как-то раз попробовать фривольный тон с эдакое полудружеское-полуинтимное объятие за плечи, как глаза у неё стали понимающе-насмешливые, на губах зазмеилась ухмылочка: «Вадик, ты и по молодости моим кумиром не был, а уж теперь и подавно. Побереги своё обаяние для них», – и кивнула на табунок новой молодёжи, которая уже собиралась в вестибюле писательского клуба перед занятием литстудии. С тех пор, при встречах с ним, в её глазах начинали мелькать насмешливые искорки, и Вадим, мысленно матерясь, доводил свою злость до кипения, заглушая чувство затравленности и паники. Но и когда он улыбался, под этим взглядом мышцы его рук, ног, шеи напрягались до судороги. Это напоминало мужское возбуждение. Настолько напоминало, что однажды Вадик не выдержал, от Тополёвой прямо пошёл в туалет и там позволил розовому липкому туману окутать себя. В этом тумане он задрал на Тополёвой свитер, сдёрнул юбку, прислонил её упругий зад к бильярдному столу, раздвинул и поднял её ноги, согнув их в коленях, и своим мечущимся и пульсирующим членом мощными толчками вошёл в неё. На глазах у всех, постанывая и покусывая её тугие соски…Розовый туман затопил мозг. Когда он рассеялся, и Вадик очнулся, сидя на крышке унитаза, телом владела опустошённость и вялость. Он расстегнул брюки, опустил плавки, вымылся под краном и вытерся бумажной лентой. Чтобы там чёртовы умники не говорили, но онанизмом он не занимался – руками себя не трогал. Работало только его воображение, а воображение, способное доводить до экстаза, – это не извращение. Наоборот – признак гиперсексуальности и чувственности. Он в этом уверен. Если стервы-девки этого не понимают и не ценят – наплевать! Воображение у него всегда при себе! Понять такое может другой мужчина – юный, только начинающий познавать мир чувств и физической радости.
Эта Тополёва – дрянь проницательная! Как она сказала: «Побереги своё обаяние для них», – и указала на группку ребят. А там и девушек почти не было – больше парнишки. Неспроста! А, может, просто имеет информацию? Ведь там, в «конторе», всё про всех знают.
Ещё в памятный, самый первый разговор, когда кагэбист стал стращать Вадика тюрьмой и матёрыми насильниками, парень и в самом деле испугался. Он очень легко смог представить, что с ним может сделать орда грубых уголовников. Представить не абстрактно, поскольку уже приобщился к однополому сексу. Однажды после посиделок у Аркаши Жирова он возвращался домой вместе с Борюней Шевелевым – всеобщим любимцем, мальчиком с ласковыми глазами и обволакивающим голосом. И тот сказал: «Родители мои в разъездах, а мне так одиноко дома. Зайдём, Вадик? Я сделаю отличный глинтвейн. Ты такой мужественный, сильный, с тобой уютно…» Слова-то какие, Господи, словно девушке говорит. Вадик, как и все в компании, поговаривал, что Борюня педик, но как-то всё это казалось несерьёзным. А тут вдруг в паху стало горячо, голова закружилась, и он пошёл… Но то ведь был Борюня – нежный, женственный, изощрённый. А в тюрьме… О, нет! Это страшно!
Впрочем, Вадик не собирался совсем переключаться на мальчиков. Так, для разнообразия. Понятие того, что настоящий мужчина имеет дело с женщинами, было крепко вбито в его голову. Правда, жизнь вносила свои коррективы: с девчонками у него получалось всё хуже и хуже. Всё чаще он навёрстывал своё только в воображении, в розовом тумане…
Глава 27
Новое время налетело, как гигантская волна. Захлёбываясь, отчаянно выгребая и отплёвываясь, люди тем не менее пьянели от неведомых доныне понятий и ощущений. Гласность, перестройка, новое мышление, реформа, рынок!.. И, как это бывает в естественной природе, так случилось и в природе общественной жизни: на гребне своём волна несла пену.
Вадим Романович Лесняк стремительно стал самым популярным человеком в городе. Изгой прежнего режима, он, конечно же, был ярым демократом и реформатором. Без него, прекрасного оратора, практически не проходил ни один митинг. И депутатом в Верховный Совет он был избран легко, на «ура!». А потом так же легко сложил свои депутатские полномочия, чтобы принять новую должность – из рук «Самого». И это уже по-настоящему мощно. И очень перспективно.
Никто, конечно, не догадывался о разговоре на «конспиративной» квартире – последнем разговоре на последней встрече. Кагэбист – их за последние годы сменилось несколько, но все были корректны, спокойны, властны, – сказал ему:
– Пока, Вадим Романович, встречаться не будем. Вы отлично вживаетесь в новую ситуацию, продолжайте это делать. Считайте, что выполняете наше особое задание, пробирайтесь в верха новой власти. И что бы там ни говорилось и ни писалось в нынешней свободной прессе, будьте уверены: наша организация сумеет постоять за себя, и за своих лучших агентов. А счёт ваш в банке будет, как и раньше, пополняться.
Внешне у Вадима всё складывалось прекрасно. Года через три после этого разговора он был уже крупным политическим деятелем, популярным и авторитетным. А в душе – в душе у него клубились переплетённые и запутанные чувства. Ненависть к новой власти: она разрушила его устойчивый и спокойный мир, где всё было ясно и привычно. Но, ненавидя, он всё больше вживался в новые обстоятельства. Они давали ему невероятные возможности – власть и деньги. Большие деньги! Он уже был акционером нескольких коммерческих банков, учредителем трёх совместных с зарубежными фирмами предприятий. Гонцы приходили к нему сами, сами предлагали. Он просто соглашался. И деньги текли таким потоком, что ручеёк кагэбистских взносов казался жалким. Но, в то же время, Лесняк не был уверен, что «контора» не имеет отношения к этому бурному денежному потоку. Он ведь их агент и выполняет задание – ни на день Вадим об этом не забывал. Знать это было и сладко, и страшно. И с каждым днём страшнее. Ведь в журналах и газетах открывались такие тайны КГБ, о которых, казалось, никто никогда не узнает. Становились доступны архивы. Всё чаще журналисты писали о том, что вот-вот начнут публиковать списки агентов… Но, может, все эти слухи тоже исходили из «конторы» и имели тайную цель? Душа Вадима разрывалась от непонимания и растущего страха. И вот тогда на его пути вновь стала попадаться Тополёва – случайно или нет?
Однажды на митинге, когда он пламенно разоблачал уже почти опальных коммунистов и кагэбистов, он увидел её. Лариса стояла в первых рядах и смотрела на него знакомым насмешливым взглядом. Он испугался, с трудом закончил, скомкав, свою речь. И увидал, что когда начал говорить следующий оратор, она спокойно выбралась из толпы и ушла.
Вскоре он выступал по городскому телевидению. Шла запись беседы с ним, когда, подняв голову, он увидел в кабине режиссёра Тополёву. После записи он подошёл к ней, поздоровался. Она сказала, что делает сценарий для другой редакции, а сюда заглянула навестить подругу. Они немного поговорили, очень мимо так, ни о чём. Однако фразочку: «Твоё время пришло, Вадик», – она явно ввернула с подтекстом. И он не поверил в случайность встречи. Особенно когда столкнулись они и третий раз – за короткий срок. Это случилось на заседании городского депутатского корпуса, куда Лесняка всегда охотно приглашали, просили совета и помощи. Лариса была среди журналистов, которые обычно эти заседания посещали. Но она пришли впервые, именно теперь.
Вадим знал, что Лариса Тополёва – или теперь уже Климова, – не работает в штате ни одной редакции. Однако часто делает материалы на радио, телевидение и даёт статьи, обычно в одну городскую газету. Публицист она отличный: когда надо – хлёсткий и доказательный, в других случаях – мечтательно-романтичный. Читатели её знали, ждали этих статей. Лесняк с ужасом представил: что, если она напишет о нём всё, что знает! Ведь сейчас публикуют всё, что угодно. А это будет разорвавшаяся бомба, сенсация! И полная его гибель. Раньше государство защищало его – он был его разведчиком во вражеском стане. А теперь? Теперь он шпион в своём государстве. А Тополёва явно собирает на него компромат…
Недавно Вадим побывал в Соединённых Штатах с группой депутатов. Встречался там с диссидентами, которые давно туда уехали, среди них были и его знакомые. Но вот в город Цинциннати он не поехал, не смог себя заставить. Там жили Аркаша Жиров и Нинка Картуш, самые, казалось бы, близкие друзья. Аркаша отсидел пять лет в политических лагерях, а когда освободился, сразу уехал в Штаты, прихватив с собой Картуш. Та, стерва, угомонилась наконец-то, стала добропорядочной женой. Вадик знал, что живут они довольно обеспеченно, издают свои книги, редактируют чужие, занимаются всё той же правозащитной деятельностью. Вадим завидовал им – до чёрной боли, до бессонных ночей! Иногда думал: лучше бы, как Жиров, отсидел тюрьму, теперь бы жил в Америке спокойно, у Бога за пазухой… Но нет! У него свой путь. Он пробьется на самый верх власти, будет управлять миллионами людей, целой страной. «Контора» поддержит его, как всегда это делала – он ведь выполняет особое задание! Если только на пути не станет Тополёва. А она, похоже, уже становится.
Последние три года Вадим переписывался с Аркадием и Нинель, написал и о том, что собирается в Штаты. Но они почему-то долго не отвечали, а когда письмо пришло, оно показалось Вадику слишком коротким, слишком сдержанным и осторожным. И у него заныло сердце от догадки: это Тополёва! Она написала им, всё рассказала. Они ждут его, чтобы разоблачить, предать огласке! И хотя Вадик понимал, что это всего лишь догадка, но не поехал в Цинциннати, не сумел преодолеть страх. И там, в Америке, впервые подумал: «Хорошо бы Тополёва умерла». Он не сомневался – вместе с ней умрёт и его страх.
Он стал об этом думать. Всё чаще и чаще. Казалось: столько людей погибают от несчастных случаев, от внезапных болезней – рака, инфаркта. Почему бы этому не случиться с ней? Ведь погубит же она его, кругами ходит вокруг, выжидает момента! И он знает, какого момента: через год должны начаться выборы правительства. Вадим был одним из немногих, кто знал: предполагается введение должности Президента страны! Конечно, эту должность займёт «Сам». Но время сейчас такое непредсказуемой! Как знать, как знать…
Вадим мог бы уже сейчас постоянно жить в столице, лишь наезжая в родной город. У него была там квартира – правительственная, и ещё одна, наличие которой он не афишировал: собственная, купленная на свои деньги. Когда-нибудь – скоро – он купит себе коттедж и в Америке, в тихом приятном городке. Но для этого нужно будет сначала сделать два дела. Первое – войти в самые близкие к будущему президенту круги. Потому Лесняк и не переселился окончательно в столицу – ещё не время. Ему нужен родной город: здесь его авторитет на виду у всей страны. В столице «советников» слишком много. Простые люди их толком не знают. А скоро эти «простые люди» станут избирателями. Кого тогда они вспомнят? Молодого, делового, не столичного – и это тоже плюс! Вот тогда и сделает он последний шаг – к президентскому креслу. А, может, и в само кресло? – от себя-то Вадим подобных планов не скрывал. Но чтобы это случилось, нужно сделать и второе: обезвредить человека, который держит его в постоянном страхе разоблачения и единственный может его погубить. Пока жива Тополёва, не иметь ему ни президентского кресла, ни спокойной жизни в Америке.
Так он пришёл к решению. И был последний толчок. В начале весны Вадим выступал в городском лектории перед молодёжью. Такая непринуждённая беседа: о себе с экскурсом в прошлое, о трудностях государственной работы, о прекрасных планах, которые он мог бы воплотить, будь у него побольше власти… Да, выборы будут ещё только через год, но он человек предусмотрительный – предвыборную компанию начинать надо уже сейчас. Беседа шла очень хорошо, легко, со множеством вопросов, на которые он отвечал, когда надо – весело и остроумно, когда надо – задумчиво и серьёзно. А когда публика стала расходиться, к нему подошёл паренёк. Он назвался Дмитрием Жилиным, сказал, что пишет стихи и что был бы счастлив, если бы Вадим Романович, как поэт старшего поколения, дал им оценку.
Мальчик был хорош! Румянец смущения делал его лицо ещё нежнее, мягкие волосы кольцами лежали на лбу, в движениях скользили лёгкость и грация. У Вадима перехватило дыхание, жжение, возникшее в груди, поползло вниз, к животу… Но он сумел справиться с голосом, с рукой, которой так хотелось обнять мальчика за плечи, притушить предательский огонёк в глазах. Рано, пока рано, можно отпугнуть парнишку. И он спросил доброжелательно:
– Стихи у тебя с собой, Дима?
– Нет, я, честно говоря, не думал, не знал… Дома.
– Ничего, я на машине. Подъедем сейчас к тебе, возьмёшь стихи, посидим где-нибудь в кафе, обсудим.
И в ответ на восторженный взгляд Димы позволил себе похлопать его по плечу, чуть задержав руку:
– Всё нормально, парень! Мы же с тобой коллеги по творческому делу.
Он подождал в машине, пока Дима сбегает домой за своей рукописью, отвёз его в частное кафе-бар своего приятеля-бизнесмена, где всегда мог взять отдельную кабину, оббитую бархатом, с интимным светом. Там они приятно поели, немного выпили хорошего вина и много – крепкого кофе. Там Вадим Романович перелистал стихи молодого поэта и дал своё заключение: у Дмитрия определённый талант и большое будущее. Там же и узнал, что Дима до недавнего времени ходил на занятия студии Климовой Ларисы Алексеевны, но уже перестал. Разошёлся с руководителем в политических и литературных оценках, хотя о его стихах она всегда отзывалась хорошо.
Вадим сразу почуял: пришла удача! Не просто хорошенький мальчик – полезный.
– Лариса Тополёва… – протянул небрежно. – Я её хорошо знаю, когда-то начинали вместе. Неплохая поэтесса.
– А она о вас другого мнения, – сказал Дима и покраснел.
– Ну-ка, ну-ка… Интересно.
– Кто-то из ребят слушал ваше выступление, похвалил. Лариса Алексеевна усмехнулась – знаете, она умеет так… – сказала: «Да, говорить он всегда умел, стихи вот только слабые писал».
– Ну-у, – развёл руками Лесняк. – Каждый имеет право на собственное мнение.
– У Ларисы Алексеевны оно слишком тенденциозно. Но это не всё, она ещё сказала: «Впрочем, он может далеко пойти. Хотя вряд ли. Кто-нибудь да остановит…»
В ту ночь Вадим не спал. Фраза «Кто-нибудь да остановит» выдавала Тополёву с головой. В её намерениях он теперь не сомневался. Нужно было эту мерзавку поскорее саму останавливать.
Дима стал информатором Лесняка. Мальчик в его руках был что воск, особенно когда Вадим сумел преодолеть убеждённость того в природе мужественности, непременно якобы связанной с отношением к женщине. Довольно легко Вадим убедил Диму, что мужественность – синоним любви к мужчине, а то, что вбивали мальчику с детства в голову – просто одно из проявлений той же тоталитарной реакционной идеологии. Свобода многим открыла глаза и на мир иных, высших ощущений…
Всё же Дима так и не был до конца раскованным, как страстно хотелось его учителю. Он даже не называл Вадима ласковыми уменьшительными именами и в самые интимные минуты. А Вадим любил его. И книжку стихов непременно помог бы издать…
Вообщем, мальчик давал ему информацию, сам о том не подозревая. И скоро Вадим уже знал: он убьёт Тополёву в одну из суббот, поздно вечером после окончания занятия литстудии. Встретит её в машине, на улице недалеко от дома. Он уже изучил и улицу, и путь, по которому поедет дальше, и место, где оставит тело.
Ту пригородную платформу он помнил с юности – ездил туда с друзьями в ближний лес по грибы. Он специально прокатился туда на электричке, удивился: место не узнать, дач понастроили… Но потом решил: так даже лучше, пусть её быстро найдут, ведь это должен быть как бы несчастный случай. И пускай милиция разбирается, как она попала в электричку, кто её столкнул. Кому придёт в голову подумать о нём, Лесняке?
Но случая долго не представлялось, хотя Дима постоянно был в курсе студийских дел через какого-то своего друга. Прошла весна и начались летние каникулы. Вадим нервничал, временами просто терял голову: выборы приближались, а петля вокруг его шеи сжималась. И вдруг – удача! Буквально после первого сентябрьского занятия литстудии он узнал: следующее занятие окончится поздно, а провожатых у Тополёвой не должно быть. И он понял: это его шанс…
* * *
Кандауров и сам уже знал, что всё прошло у Лесняка так, как он задумывал. Легко и гладко. Почти гладко: два свидетеля всё же были, хотя Лесняк о них не догадывался.
Когда Вадим притормозил машину и окликнул Ларису, она удивилась, но сразу узнала его. Пожала плечами:
– Спасибо, Вадик, но мне тут близко.
Он улыбнулся:
– Ну раз уж я остановился, что ж теперь – бросить тебя и уехать? Неудобно. Садись, хоть немного, а подвезу.
Она поняла, что ему и вправду неловко будет уехать. Хотела сесть на заднее сидение, но Лесняк услужливо пояснил:
– У меня там ручка испортилась, не открывается. Садись рядом, – и распахнул ей дверцу. А потом захлопнул за ней.
Лариса кивнула вперёд:
– Прямо и на первом перекрёстке – направо.
Когда же они проехали перекрёсток, сказала:
– Проскочил, Вадик, не понял. Ну, ничего, объедим квартал и подъедем к дому с другой стороны.
– А, может, развернёмся? – спросил он, сворачивая машину в тёмную арку, намеченную им ещё задолго до этого вечера. Притормозил, потом остановил машину:
– Погоди, приму лекарство.
Достал из бардачка пузырёк, стал отвинчивать крышечку.
– Что с тобой? Сердце? – спросила Лариса, но больше ничего сказать не успела. Он плеснул на платок сильную дозу эфира, прижал ей к лицу, жестоко запрокинув женщине голову…
Когда её тело обмякло, перебросил его – откуда силы взялись! – на заднее сидение, платок и пузырёк сунул в целлофановый пакет, выбросить где-нибудь по пути, подальше. И погнал машину по намеченному маршруту…
Магнитофонная плёнка ещё крутилась, патетически-рыдающий голос Лесняка ещё что-то бормотал об общей вине и всеобщем покаянии, о роковом переплетении судеб… Викентий уже не слушал. Он с печальным откровением думал о другом. Эти двое – мужчина и женщина, – в юном возрасте угодили в одни сети, прошли через одно искушение. Один – для того, чтобы с чёрной злостью в сердце, с развращённой, предательской душой подняться к вершинам власти. И другая – для того, чтобы остановить его. Своей жизнью. Вернее, своей смертью… Может, это и есть то роковое переплетение судеб, то самое высшее предопределение, о котором бормочет нынче убийца?
Эпилог
Лариса проснулась оттого, что губы Всеволода коснулись её губ. Нельзя сказать, чтобы она спала – так, лёгкая счастливая дремота перед новыми объятиями мужа. Они, молодожёны, почти не спали в эти очень светлые ночи в добротно рубленном доме, который строил ещё прадед Севы. Теперь здесь жила дальняя родственница, радушно приютившая их.
Это было их свадебное путешествие, хотя женаты они были уже полгода. Но только сейчас, летом, сумели приехать в маленькую северную деревню – родину Севиных предков.
Если всю ночь не спать, то хотя бы один раз понадобится прогуляться к деревянной будочке в конце двора. Лариса стеснялась идти к выходу через комнату хозяйки. Как ни старалась она ступать тихо в первую ночь, женщина, конечно же, проснулась, спросонья спросила:
– Кто это? Что?..
Потом поняла, сама застеснялась, сказала ласково:
– Иди, Ларочка, иди, ничего…
А на вторую ночь, посмеявшись над женой, Сева придумал: распахнул окно, выпрыгнул сам первый и протянул руки Ларисе. Она раздвинула густые заросли хмеля, обвивающего стены дома и окно, спрыгнула, и он легко подхватил её, прижал, стал целовать.
– Пусти, – смеясь, шептала она, – а то сейчас случится авария!..
Он поджидал её, сидя на широкой доске качели, слегка отталкиваясь от земли босой ногой. На добротных столбах, надёжной толстой проволоке, эти качели стояли здесь много лет, с его детства. Лариса подошла, полузакутанная простынею, наподобие индийского сари.
– Покатай меня! – И легко вскочила на доску.
Сева стал напротив, присел, пружинисто выпрямился, послав доску вверх. Сказал:
– Держись крепче!
Он был в одних плавках, и она не могла оторвать взгляда от его гибкого, сильного торса, длинных, мускулистых, узких в щиколотках ног. Её муж нравился ей необыкновенно!
С каждым размахом доска взлетала всё выше. Лариса легонько вскрикивала, но не от страха, а оттого, что захватывало дух. И вдруг некрепкий узел у плеча ослаб, и простыня белым облачком слетела на кусты малины. Это случилось на самом взлёте, широкая доска понесла вниз нагое, юное, красивое тело. Судная прохлада тёплой ночи волною прошлась по коже.
Всеволод ахнул. Они ни разу ещё не видели друг друга обнажёнными. Он, её муж, оказался удивительно застенчивым. Под её ладонью его стройное сильное тело дрожало. И его нежные руки ничего не боялись. Но всегда при этом была или темнота, или натянутая до плеч простыня. И Лариса сразу приняла эту его молчаливую просьбу, сама стала стесняться, если в утреннем бледном рассвете приходилось вставать с постели. Тогда она нащупывала на близком стуле ночную рубашку, набрасывала её на себя. И скоро к ней вернулось чувство первородной невинности и светлой девичьей наивности. И этот человек, утомлённый и счастливый, в чьих объятиях ей так радостно и спокойно, – первый в её жизни мужчина. Единственный. Навсегда… За это обретённое возрождение она ещё больше любила своего прекрасного мужа.
И вот порыв воздуха обнажил её, и Всеволод замер, ошеломлённый. Его руки невольно отпустили прутья качели, словно он хотел прикоснуться к ней. Доска завибрировала, Лариса вскрикнула, и Севка успел удержаться. А потом вновь оттолкнулся, набирая высоту. Они молчали, но глаза их сияли глубоким и необыкновенным светом. Воздух, рассекаемый мощными бросками, струился по телу, и Ларисе казалось, что это сама ночь, светлая и чистая, смывает с неё всё прошлое, что уже не нужно, что можно забыть, чего почти уже и не было.
А забыть так хотелось. Забыть аборт, который она сделала буквально за месяц до её знакомства со Всеволодом…
Когда Лариса сказала графу, что беременна, он растерялся. Это было и противно, и смешно. Как будто он, отец двоих детей, не догадывался, что такое может произойти!
– Что же делать? – бормотал он. – Ларочка, я рад, милая, но… Что же делать?
– Нужно делать аборт.
Ей хотелось сказать это спокойно, но голос невольно прозвучал резко, обвиняюще. Однако он даже не заметил, обрадовался:
– Да, да! Ты правильно решила…
Господи! Как ей хотелось другого! Идя на встречу с ним, Лариса представляла, что Валерий скажет: «Это знак судьбы! Она давно предопределила быть нам вместе, но я плохо прислушивался к ней. Но этот знак нельзя отвергнуть. Мы будем вместе!»
Конечно, не такими словами, но именно об этом граф должен был ей сказать. И ожесточение от услышанного сжало ей сердце, видимо, больше не отпустило никогда. Через годы, когда у Ларисы родился сын, её Федюша, она поняла и, наконец, простила Валерку Сарматова. Ведь ему предстояло выбирать между гипотетическим, ещё не виденным ребёнком и двумя живыми, любимыми малышами, которые бегали, смеялись, смешно картавили, карабкаясь ему на руки… К тому же она, Лариса, не дала графу даже опомниться, подумать. Через день сказала:
– На операцию нужны деньги, двадцать пять рублей.
– Да, конечно. Вот, возьми.
Он достал из нагрудного кармана хрустящую купюру. Она взяла. А что? Где ей было достать такие деньги! Свою месячную стипендию – почти такую же! – она отдавала родителям.
Читать бесплатно другие книги:
