Мне снился сон… Глебова Ирина

Глава 11

Джимми Чартерис вышел из кабинета и сразу увидел впереди давнего приятеля.

– Лорд Энтони, – крикнул он, – сэр!

С Энтони, вторым сыном маркиза Энкореджа, Джимми учился в Итоне. Конечно, они были друг с другом накоротке. Но здесь, на службе, поощрялись твёрдые традиции – и в субординации, и в общении. Впрочем, молодые люди работали в разных отделах, имели одно звание. Правда, капитан Чартерис – практик, а капитан Энкоредж – аналитик.

– Обедать? – спросил Джимми. – В «Кафе-Ройяль»?

Это было отличное кафе за территорией Воксхолл Кросса, сотрудники часто ходили туда.

– Нет, – Энтони чуть поубавил шаг. – Времени мало, перекушу в «Пине».

– Пожалуй, присоединюсь к тебе.

В «Пине», приятном кафе во внутреннем дворе, все были хотя бы немного друг другу знакомы. Обеденное время у сотрудников чётко не нормировалось, однако в определённые часы людей здесь бывало больше. Как и теперь. Два приятеля всё же нашли свободный стол, заказали еду.

– Интересная поездка намечается, – рассказывал Джимми. – Снова Хольгер объявился, этот бешенный из «Компрачикосов». Давно о нём не было слышно. Но и сейчас уверенности нет, проверяем.

– Хольгер… – задумчиво протянул Энтони. Задержал салфетку у губ, потом резко бросил её на стол. – Какой цинизм назвать свою организацию «Уродующие детей»!

Джимми скривил губы.

– Этот Хольгер мнит себя интеллектуалом и мастером сложных комбинаций. Наверняка в этом названии он зашифровал какой-то особый смысл, это точно! Думаю, он что-то выжидает, но обязательно выступит с разъяснениями… Ты знаешь, сегодня в «Брэтта» Руперт Ванбург устраивает вечеринку.

– Да, я приглашён.

– Там и увидимся, – сказал Джимми, вставая. – Если, конечно, срочно не зашлют куда-то.

Они вместе прошли через небольшой сквер внутреннего двора. Джимми Чартерис вошёл в главное здание штаб-квартиры, а Энтони – в научный центр Британской разведки МИ-6. Учреждение это считалось больше штатским, чем военным, в отличие от других отделов. Тот, в котором работал Чартерис, например, организовывал, а часто и выполнял рискованные операции внедрения, условно называемые «пятая колонна». В своё время этот отдел создал и долго им руководил отец Энтони. И сейчас сыну часто приходилось слышать от сотрудников постарше: «Как поживает лорд Эшли?», «Что там полковник Сент-Винсент, здоров?»

Полковник был здоров относительно, но бодр духом. Три года назад, после смерти жены, леди Корделии, он перенёс гипертонический удар. Военная закалка и оптимизм помогли ему оправиться с минимальными потерями – он стал прихрамывать и плохо сгибались пальцы правой руки. Он сразу подал в отставку, хотя его и просили не делать этого. Но лорд Эшли твёрдо заявил:

– Да, согласен: рука и нога не помеха мне в работе. Но я отдаю себе отчёт: после инсульта мой мозг не мог остаться таким, как прежде – острым, аналитичным, с быстрыми реакциями. А в нашем деле это очень важно. Я патриот Интеллидженс Сервис и не хочу быть для неё мёртвым грузом. Или, чего хуже, подвести, принять неверное решение.

Он ушёл спокойно, с достоинством. Теперь, в свои 62 года, лорд Эшли, барон Сент-Винсент, маркиз Энкоредж жил в своём лондонском доме «Винс-хаус», много читал, писал мемуары, которые пока ещё никому не показывал. Сам управлял автомобилем, навещал клуб «Бирма», где собирались в основном пожилые джентльмены. Энтони часто бывал в «Винс-хаусе»: он там родился и долгие годы жил, на втором этаже и сейчас оставались три его комнаты: спальня, учебный кабинет и игровая. Он любил иногда проводить здесь, с отцом, несколько дней. Но всё же больше жил в своей квартире, которую купил недалеко от работы.

…Энтони поднялся лифтом на этаж, где полностью располагался отдел статистических исследований и аналитики. Это был, неоспоримо, мозг научного центра. Данные из всех других отделов, из разных ведомств МИ-6, из множеств лабораторий стекались сюда. Рабочее место капитана Энкореджа было здесь. Так можно было сказать: большую часть своего времени он и правда проводил в кабинете. Обработка потока поступавших сведений, вычленение главного, классификация второстепенных, на первый взгляд, данных, которые – и такое бывало, – однажды станут очень важными. Анализ… Для того, чтобы из невероятного разнообразия «цветных стёклышек» составить «мозаику» – завершённую картину происходящего, сделать верный вывод и спрогнозировать события, нужен особый ум и глубокие знания. Тем и другим обладал Энтони Энкоредж. Особый, философско-логический склад его ума заметил много лет назад его отец, а знания недаром он получал в лучших учебных и военных заведениях Англии.

Энтони зашёл в свой кабинет. Это была небольшая комната: стол письменный, стол компьютерный, встроенные сейфовые полки для хранения информации в электронных носителях и в более традиционных папках с распечатками. Отделяла его от ряда таких же кабинетов не глухая перегородка, а стеклянная стенка. Очень удобно. У них с коллегами выработалась целая система условных жестов: «Привет», «Пойдём покурим», «Перекусим», «Подойди, у меня для тебя новость», «Что, перепил вчера? Дать таблетку?», «Начальник зол», «Начальник в хорошем настроении» и тому подобное.

Однако не такая уж сидячая служба была у капитана. Приходилось и ездить, иногда в отдалённые места: лично проверить кое-какие данные, разобраться на месте в некоторых аспектах… Два месяца назад, например, он летал в Дакар.

Энтони откинулся на спинку кресла-вертушки, щёлкнул «мышью». Компьютер, который он не отключал, уходя на обед, сразу выдал ему искомое. Экстремисская организация «Компрачикосы», позиционирующая себя как левая, революционная. Но какая там идеология: теракты, наркотики, налёты на банковский транспорт – обычные корыстные мерзавцы. Возникли «Компрачикосы» недавно – выросли, как гриб-поганка, на развалинах разгромленной международной банды «Моритури». «Идущие на смерть» – тоже всего лишь поза. Хольгер в «Моритури» был рядовым членом, в «Компрачикосах» стал одним из главарей.

Между прочим – Энтони покрутил колёсико, найдя нужный абзац в мелькавшем на экране тексте, – «Компрачикосы» подозревались в причастности к исчезновению над Атлантикой одного из самолётов полтора года назад. Были кое-какие улики, но точных доказательств – нет.

Угон самолёта… Энтони глубоко вздохнул и, словно наказывая себя, резко закрыл сайт. Хватит! Сердечное томление, мечты, фантазии – это приятно. Но не бесконечно же! И не для взрослого, тридцатидвухлетнего человека, реалиста и прагматика, занимающегося серьёзными вещами…

«Брэтта» был клубом аристократическим. Не часто, но Энтони бывал здесь. И любил бывать. По работе, просто по жизни он общался с людьми разных сословий, но аристократия – это всё же был его круг. Когда твоя семья соединена несколькими поколениями дружбой, родством с такими же титулованными семьями, когда с детства играешь с такими, как и ты, маленькими лордами и леди, учишься с ними, пересекаешься в различных компаниях, – это всё становится настолько твоим… Энтони не испытывал угрызений совести по поводу своего происхождения. С чего бы? Среди высших аристократов столько замечательных деятелей, сделавших так много для страны! И молодёжь – она тоже разная. Многие, как и он сам, занимаются серьёзными делами.

Мокрый снег перешёл в мелкий промозглый дождь. Асфальт отражал свет фонарей, блики реклам. На стоянке перед клубом было много автомобилей, но от двери уже бежал служащий.

– Не беспокойтесь, сэр, место вашей машине зарезервировано.

Энтони отдал ему ключи, поспешил вовнутрь. Давно знакомый швейцар взял его пальто:

– Добро пожаловать, виконт Энкоредж.

Двухэтажный особняк в викторианском стиле очень подходил для клубного помещения. Были здесь уютный читальный зал, совмещённый с курительной комнатой, кабинет с шахматными досками, комната с ломберными столиками, чайная, кофейня, небольшой компьютерный офис – уступка времени. На первом этаже – гостиная с буфетной стойкой и выход из неё в ресторанный зал. Небольшой, но здесь и не устраивали званые ужины. А для свойских вечеринок – в самый раз. Вечеринки собирались периодически. По разным поводам. Вот Руперт Ванбург, например, отмечал своё возвращение в родные пенаты: два года он обитал в Америке.

В гостиной и ресторане было много знакомых, да почти все. Четверо или пятеро итонцев, славных ребят, с которыми Энтони поздоровался издали кивком. Двоих парней он знал по академии «Сендхерст»: на год и на два старше его самого, один из роты «Ватерлоо», другой – из «Инкерман». С ними он с удовольствием обменялся рукопожатиями. Кого-то знал близко по давним семейным связям, кого-то просто по именам, без тесного общения. А вот и хозяин вечеринки, старина Руперт!

Молодые люди обнялись. Они были друзьями: два года жили в одном номере общежития, причём, объединились по обоюдному желанию.

Когда Энтони поступил в Ноттингемский университет, он поначалу стал жить сам, в люксовом номере. Было очень неплохо: две комнаты и кухня, где ему готовила приходящая служанка. Отец положил ему хорошее ежемесячное содержание – хватало на всё. К концу учебного года у Энтони образовалось уже много приятелей. Он сам был общительным юношей, а жизнь в университете кипела. И не столько на лекциях, сколько в кампусе – чудесном «University Park Campus», который ребята называли сокращённо «Ю.Пи.» Здесь, в Центре искусств, ставила спектакли театральная труппа, где Энтони стал одним из актёров. Вошёл в актив Студенческого союза, который располагался в Портленд-билдинге – здесь же, в Парковой зоне. К нему в люкс толпами стали ходить ребята, часто с подружками, вечера проходили весело. Но скоро это стало его утомлять, да и заниматься мешало. Энтони же хотел получить основательные знания по своей специальности «Право и общественные науки». К тому же он посещал и лекции другого факультета – «Точные и естественные науки».

К середине второго курса Энтони Энкоредж и Руперт Ванбург решили объединиться. Они сняли спаренный люкс. Теперь одну неделю двери для всех друзей были открыты на половине Руперта, вторую – на половине Энтони. Можно было присоединяться к компании или удаляться к себе. Это оказалось отличным выходом. Энтони и Руперт ладили прекрасно. Их семьи были давно хорошо знакомы. Руперт учился на медицинском факультете, здание которого вместе с университетской больницей образовывало Королевский медицинский центр. Вся эта территория также примыкала к Ю.Пи. Кампусу. Энтони, чей инстинкт познания был безграничен, ходил и с Рупертом на лекции, правда, не слишком часто…

Руперт, в бежевой рубашке с монограммой и твидовом пиджаке от Кардена, выглядел совсем не по-американски. Крепко взяв Энтони за руку, он отвёл его к столику.

– Ты по-прежнему предпочитаешь бордо? Есть Линч-Баж и Шато-Лафит.

– Лафит, – кивнул Энтони. – И салат с фуагра.

Они выпили за встречу.

– В Штатах бешенный ритм и жизни, и работы. Особенно в госпиталях. Я практиковал в Вашингтоне, в отличной клинике. Там прекрасное оборудование, и условия для врачей, для больных, лаборатории результаты выдают почти мгновенно. Очень полезно поработал. Но, знаешь, я так и не привык к бесконечным воплям: «Давай!», «Быстрей», «Чёрт!», «Мы его теряем!». От «Макдональдсов» просто воротило. То ли дело бары в Портленд-билдинге, в нашем Шервудском лесу, помнишь?

Ещё бы не помнить! «Шервудским лесом» Энтони и Руперт называли Кампус Университетского Парка, ведь он располагался как раз на том месте, где в двенадцатом веке шумел Шервудский лес и бродили лучники Робина Гуда…

Недалеко, в круге весело щебечущих женщин, Энтони увидел Памелу Винеблс… нет, теперь Мортон. Она смотрела на него, улыбаясь. Памела, Пэм, его первая любовь… Они оба были на первом курсе, познакомились в Уоллатонском парке, когда оба пришли осмотреть дворец Уоллатон-холл. Юная, тоненькая, с восторженно распахнутыми глазами, в шёлковом платье с рукавами-крылышками и под пояском, она показалась ему девушкой из того далёкого времени, жительницей этого дворца. У них были романтичные отношения и страстная близость. Они ходили в церковь Сент-Мэри, в Каунти-холл, особенно любили гулять в парке Арборетум. Пэм училась на факультете биологических наук, жила в другом кампусе – Sutton Bonington, но это не имело значения. Она оставалась в люксе Энтони, отдавалась ему с таким неистовством, которое сначала ошеломило молодого человека, потом восторгало и возбуждало, а через время стало утомлять – не физически, а морально. Причём, днём Пэм выглядела такой наивно-невинной девочкой, что трудно было поверить…

А потом Пэм объявила ему, что влюбилась в другого человека – в студента-старшекурсника Джона Мортона. Мортон был лидером Студенческого союза, в нём явно проглядывался будущий парламентский деятель. Так, кстати, и случилось: ныне Мортон довольно активный и успешный политик… Пэм уходила с заламыванием рук, слезами и раскаянием, в полной уверенности, что разбивает Энтони сердце. Он не стал её тогда разочаровывать, разыграл глубокую скорбь – недаром участвовал в спектаклях! Но в душе был благодарен девушке: она избавила его от тягостного и подловатого поступка – самому разорвать связь… Им приходилось иногда пересекаться, и Энтони явно видел: Памела считает, что повергла его в пожизненную любовную тоску. То, что Энтони всё ещё был не женат, питало эту её фантазию. Вот и теперь она смотрела на него ласково и кокетливо. Энтони не стал разочаровывать бывшую подружку: улыбнулся с налётом печали, вздохнул как бы украдкой и медленно отвёл взгляд… Получилось неплохо!

На застеклённой веранде, в зимнем саду, ему пришлось слушать восхищённые рассказы о своём старшем брате: кто-то недавно видел графа Катерхема на яхте, в Адриатическом море. Энтони приветливо кивал и думал о том, что Чарльз в своём амплуа. Блестящий выпускник Оксфорда, его брат своеобразно использовал свои знания в литературе, географии, истории. Он ездил по миру, мелькал в светских хрониках, слыл заядлым театралом и покровителем подающих надежды писателей. Конечно же, играл в поло и гольф, участвовал в международных авторалли, непременно на скачках Ройял-Эскот… Последний раз Энтони общался с братом два года назад, на юбилее отца. Тогда Чарльз провёл с родственниками целый вечер, а рано утром улетел в Южную Америку, где собирался спускаться с экстремалами в какой-то каньон. Потом несколько раз видел издалека: на бегах, в проносящемся мимо автомобиле, в ложе театра. Каждый раз Катерхем махал ему издалека рукой – белозубо-улыбчивый, загорелый, спортивный… Энтони любил брата, однако в Оксфорд не стал поступать именно потому, что Чарльз, старший на два года, учился там и был звездой первой величины.

Когда он вернулся в ресторанный зал, там уже не было первоначальной толчеи. Гости разбрелись по разным комнатам: курили, играли в карты, спорили о политике, в открытой двери бара мелькали танцующие пары. За одним из столиков сидел Джимми Чартерис и махал рукой, официант как раз ставил перед ним напитки и блюда. Энтони подошёл, опустился рядом на стул.

– Только освободился, – пожаловался Джимми. – А всё этот чёртов Свен!

Вне стен Воксхолл Кросса сотрудники не называли своих «подопечных» настоящими именами. Только условными. Террорист Олаф Хольгер носил прозвище «Свен», его организация именовалась «Парабеллум».

– Значит, след подтвердился? – спросил Энтони.

Джимми кивнул, прожёвывая мясо, запил красным вином, ответил:

– Да, его видели в Румынии, это точно. Он сейчас не боится «светится», думает, нам ещё неизвестно его новое обличие. Таким красавчиком стал после пластической операции!

– Он и раньше был неплох собой, – бросил Энтони. – Помнишь ведь: когда его чуть не взяли в Дублине и он, выворачиваясь, подорвал дом, ему слегка обожгло лицо… Думаю, пластика связана скорее с этим, чем с желанием изменить себе до неузнаваемости.

– Помню хорошо. Но этому оборотню всё на руку, даже ожёг. Впрочем, – Джимми улыбнулся, – мы тоже свою игру играем хорошо. Знаем, как он выглядит, но вида не подаём. Во Всемирной Сети висят его старые фото, вот он и думает, что конспирация полная. Пусть думает и гуляет по Румынии до поры, до времени. А я на днях отправляюсь туда, в район Трансильвании.

– Трансильвания… – протянул Энтони и кивнул, позволяя Джимми налить ему в бокал вина. Отпил глоток, пошутил: – Это, если не ошибаюсь, в гости к самому Дракуле?

– Похоже! Свен если не сам Дракула, то из его когорты, это точно! Но сначала, возможно, заеду в Германию.

– Там он тоже наследил?

– Да, именно оттуда и потянулась ниточка… Месяца два назад его впервые заметили там. В аэропорту Франкфурта. Он, вроде бы, собирался лететь одним из тамошних рейсов, но не полетел. Передумал или чего-то испугался. Очень осторожный зверь!

Бокал, который Энтони нёс к губам, дрогнул, несколько капель пролились на скатерть. Он этого не заметил. Медленно поставил бокал, спросил осторожно:

– А куда Свен собирался лететь, известно? Каким рейсом.

– Нет, – покачал головой Джимми. – Этого мы не знаем. Сам понимаешь, аэропорт огромный, рейсов множество.

– Когда, говоришь, это было?

– Два месяца назад, в октябре. День точно не помню, но у меня все данные есть. Ты ведь тоже одно время занимался Свеном? Как аналитик.

– Да. – Энтони сам не замечал, что легонько массирует грудь в районе сердца. – Джимми, я завтра зайду к тебе, и ты мне дашь все эти данные. Пополню свою коллекцию. Возьму официальное разрешение и приду.

– Договорились. А, может, и в Румынию со мной слетаешь?

Джимми, конечно, пошутил, но Энтони, улыбнувшись, ответил почти серьёзно:

– Кто знает…

Утром он с трудом заставил себя выждать сорок минут от начала рабочего времени, прежде чем пойти в Джимми Чартерису. Полчаса назад получил разрешение на доступ к секретным данным и просто сидел у себя в кабинете, ничего не делая. Состояние было такое, словно его температурило: кружилась голова, расплывались мысли. Ночью Энтони почти не спал: временами впадал в полусон, начинало что-то сниться, он просыпался, пытался поймать, вспомнить эти обрывки снов… Почему, почему ему больше никогда не снился тот сон! Он всегда так думал: «сон»… Нет, не надо себя обманывать – не всегда. Поначалу пытался найти нечто реальное по эту сторону сновидения. Но потом научился иронизировать над собой, отыскал вполне приемлемые объяснения многому… И вдруг – все чувства снова в нём вывернуты, взбудоражены!..

Но нет, не торопись – остановил Энтони себя. Надо выяснить до конца: настолько ли разительны совпадения? Пора идти к Джимми.

Чартерис дал Энкореджу диск в опечатанной упаковке с грифом «Для внутреннего пользования». Открыв на мониторе содержание диска, Энтони быстро листал страницы, бегло их просматривая. Он знал, что искать. Аэропорт Франкфурта-на-Майне, октябрь, тот самый день… Именно тогда он летел из Дакара в Нью-Йорк, и в том самолёте ему приснился сон. Сон, который был явью – страшной и прекрасной… Был явью до того момента, когда он проснулся…

Вот он! Рейс из Франкфурта на Лос-Анджелес!

Энтони быстро прикрыл глаза, потому что уже успел увидеть то, чего видеть не хотел – время вылета. Перевёл дыхание и посмотрел – тяжёлым, обречённым взглядом. Время разительно не совпадало, на несколько часов. Он посидел, приходя в себя, переживая настоящий стресс разочарования. Пришлось признаться – он почти поверил… Во что? Господи, во что!

И всё-таки – вот же упорный характер! – Энтони открыл программу с географическими картами, проложенными маршрутами воздушных и земных путей. Стал прикидывать: рано утром его рейс проходил над Саргассовым морем, в районе, который принято называть «Бермудским треугольником». А как летают из Германии в Калифорнию? Маршрут проходит в тех же местах, немного в стороне. Однако если приблизительно за час до времени «икс» в немецком рейсе поменять курс, то оба самолёта как раз сойдутся в районе «треугольника»… Могли бы сойтись, вот только если бы самолёт из Франкфурта не улетал значительно раньше. Эти три недостающих часа вновь заставили его понять – есть только фантазия, его воображение…

Зазвонил телефон. Энтони взял лежащую под рукой трубку, сказал обычным, уже спокойным голосом:

– Да, слушаю.

– Это Чартерис. Слушай, Энтони, в тех данных, которые я тебе дал – по Хольгеру, – есть одна неточность. В тот день, когда он был замечен во Франкфуртском аэропорту, все рейсы, вылетающие после пяти вечера, были задержаны. На три часа. Это мне уточнили только что. Так что можешь исправить. А Хольгер, судя по всему, собирался отправиться в Южную Америку. Был как раз рейс на Лос-Анджелес, похоже, им собирался лететь, а там до Мексики рукой подать… Может, это и неважно, в конце концов, он ведь не летел. Но факт есть факт.

Энтони подержал трубку на весу, слушая гудки отбоя, потом осторожно, медленно положил её на базу. И ударил кулаком по столу! Его глаза блеснули горячим пламенем, голос зазвенел гавайской струной!

– Тори, я тебя найду!

Глава 12

Первый раз он произнёс вслух имя девушки, которую любил. До этой минуты запрещал себе: разве можно любить фантом, выдумку, сон? Он ведь не извращенец! Даже если сон такой реальный, такой «настоящий» по подробностям, ощущениям, переживаемым чувствам! С того момента, когда Энтони очнулся от сильной вибрации самолёта и успокаивающего голоса стюардессы: «Не волнуйтесь, это небольшая зона турбулентности»… – когда осознал, что всё, только что пережитое, лишь сон, он много думал и анализировал. Анализировать он умел, это была его профессия…

Нужно было ответить на многие «почему?». И он нашёл все ответы. Некоторые – легко, на поверхности. До некоторых пришлось додумываться, роясь в памяти и даже в подсознании.

Почему авиакатастрофа? Это просто: последние его служебные исследования касались именно гибели самолётов. Процентного соотношения человеческого фактора, технических неисправностей, роковых случайностей и совпадений, необъяснимых явлений, террористических актов. Отсюда и второе – почему террористы. И именно Олаф Хольгер – тоже понятно: он им довольно долго занимался. Неизвестное поселение пленённых, забранных в рабство людей, производящих наркотики? Это яснее ясного! Он ведь летел из Дакара, возвращался из соседней с Сенегалом Мавритании, а туда ездил за материалом для своего большого научного труда, связанного, в том числе, и с современным рабством…

Почему остров в океане – красивый, пригодный для жизни, даже несколько обустроенный? Что ж, немало он видел современных фильмов на подобные темы. Даже так, навскидку, может вспомнить: «Возвращение в Голубую лагуну», «Пляж» с Леонардо-ди-Каприо, ну и, конечно, «Робинзон Крузо», «Таинственный остров» – и фильмы, и книги… Впрочем, не только современные. А любимый бабушкин русский фильм «Сорок первый» – недаром в этом сне он всплыл отдельным сюжетом! Энтони и правда пересматривал его два раза…

Вот откуда взялась во сне русская девушка! Он над этим ломал голову, пока не вспомнил «Сорок первый»! Но, вспомнив фильм, Энтони вспомнил и другое: давний бабушкин рассказ. Надо же, до сих пор не вспоминал ни разу, напрочь забыл, а теперь выплыло из глубин памяти… Что-то из военной молодости его бабушки, из времени её поездки с конвоями на русский Север… Какой-то маленький остров, где она оказалась вместе с русским моряком… Она что-то начинала рассказывать ему, ещё мальчику, потому что он увлекался книгами о путешествиях, о необитаемых островах. Но, видимо, книги казались Энтони-подростку куда интереснее, и он просто не стал слушать, а потом вообще забыл рассказ бабушки. А вот теперь так сильно захотелось вновь услышать. Да и просто увидеть леди Викторию. Да, так звали его бабушку, потому так во сне он назвал ту, которую полюбил. Во сне…

В потоке статистических данных, которыми он занимался, наверняка попадались какие-то сведения о стране «Украина», о городе с названием Харьков, о детских песнях советских пионеров, и множество других деталей, которые встречались во сне. Как же всё-таки их много было, и какие они конкретные, ясные! Если, скажем, бетховенскую «К Элизе» можно объяснить работой его собственной фантазии, то обильность реальных деталей смущала Энтони. И всё же он убедил себя, что всё объяснимо. А когда убедил – приказал себе перестать думать о Тори, как о живой девушке. Прекрасная фантазия, сновидение… Об этом можно иногда вздохнуть, но с долей иронии…

Не бывает таких совпадений! Тот самый Хольгер, в тот самый день, из того самого аэропорта собирался лететь тем самым самолётом… Да, не полетел – в этой реальности. Но ведь и то, что до сих пор Энтони называл «сном», происходило тоже не в этой реальности! Да, этого не было, но и… было. Где было, вот вопрос. В параллельном мире? В интегральной реальности? Или произошёл скачок по событийной шкале?… Разве среди материалов, которыми он занимался уже несколько лет здесь, в научном центре службы разведки, не попадались необъяснимые явления? Необъяснимые с точки зрения обыденного человеческого восприятия? И всё сильнее убеждающие в существовании иной материальной субстанции, иного временного отсчёта, чего-то иного, чему и названия ещё не дано? «Есть многое на свете, друг Горацио, что не подвластно нашим мудрецам…» Шекспир в семнадцатом веке это знал.

В тот момент, когда Джимми позвонил и произнёс свою корректировку по времени вылета из Франкфурта, Энтони сразу же понял, поверил: есть на свете девушка Виктория! Из Украины, из города Харькова! По фамилии… «маленькая птичка».

Он не смог вспомнить и воспроизвести звучание её фамилии на русском языке. Но это ерунда! Он многое знает о ней. Она архитектор, у неё есть музыкальное образование. Её брат живёт в Калифорнии, в Лос-Анджелесе или около. Она отлично плавает, похоже, занималась этим спортом… Конечно, он много о ней знает, ведь они провели вдвоём на острове семь или восемь дней. Он поразился: точно даже не скажет, так незаметно летело время! Наверняка, он может ещё что-то вспомнить о Виктории, надо только восстановить в памяти те дни… Впервые за минувшие месяцы Энтони дал себе волю вспомнить свой «сон». Опустил ролеты на стеклянной стене кабинета, отключил телефон, откинулся на спинке стула…

Тогда, в самолёте, он проснулся от неосознанной тревоги. Мгновенно огляделся, но было тихо, люди спали. В иллюминаторе посветлело, Энтони подумал: «Рассвет… Что это я, всё спокойно…» На экране светилась карта маршрута, пульсирующая точка, изображающая их самолёт, двигалась над океаном. Ему захотелось посмотреть поближе, он поманипулировал пультом, и прямо перед ним, на индивидуальном экранчике, обозначились острова «Бермудского треугольника», даже самые маленькие. «Ещё часа два, и Нью-Йорк», – подумал Энтони, вставая. Он понял, что уже не заснёт, и решил размять ноги. Пройтись в отделение стюардов. Попить воды, а, может, и попросить кофе. И был уже рядом, когда самолёт резко пошёл вниз, метнулся вправо, влево!.. Слух заложило от сильного рёва, причём Энтони сразу понял – не их, чужой машины! Дальше помнит смутно: удар, вой и скрежет, стремительное падение. Он успел подумать: «Внизу океан, если выпрыгнуть, может, спасусь…» Аварийный люк был совсем рядом…

Дальше было отчаяние, не столько от необъятного океана вокруг, сколько от беспомощности, невозможности никому помочь. Его самолёт весь ушёл на дно, Энтони накрыло огромной волной. Хорошо, что он был в сознании и знал, как с ней справиться. Немного дальше он увидел следы второй катастрофы: обломки того лайнера, с которым они столкнулись. Эта машина, видимо, развалилась ещё в воздухе: на воде качались части обшивки, деревянные панели, чемоданы. И несколько мёртвых тел. Остальные канули в глубину вместе с большей частью машины, а тех, сверху, было пятеро. Он проверил каждого– вдруг кто-то жив. Увы… Тогда Энтони мысленно воспроизвёл карту полёта, сориентировался и поплыл. А вскоре увидел впереди другого плывущего человека. Он испытал такую радость, которая граничит со счастьем. И не знал ещё, что это и в самом деле его счастье. Настоящее…

Когда девушка сидела на высоком холме, съёжившись, поджав колени к подбородку, обхватив их руками, злилась на него за то, что перед ними и вправду оказался остров, – уже тогда он понял, какая она маленькая и беззащитная. Да, она сумела выжить в страшной катастрофе, прекрасно плавала, была красива, спортивна, ловка. Но в том, как она отчаянно злилась, была вся её ранимая и беззащитная суть. Ещё до того, как она потеряла сознание, стала бредить, он знал: её надо оберегать, о ней надо заботиться! Её надо спасти! И это сделает он – Энтони Энкоредж.

Каждый день он вставал рано – спутница ещё спала, – уходил вглубь острова. На разведку, за пропитанием. А возвращаясь, не сразу появлялся из-за деревьев. Останавливался и глядел на бунгало. Тори стояла там на веранде, поджидая его. Она не знала, что он наблюдает за ней, стояла каждое утро. А Энтони смотрел на неё – на гибкую, загорелую фигурку в топике и джинсах, разметавшиеся по плечам тёмные локоны, на движения, исполненные такой непосредственной грации, – и сердце его наполняла нежность. А потом он бодро выходил, шагал через поляну, дружески махал рукой, подшучивал над ней, помогал, учил, наставлял… Как старший брат.

Вот Тори сказала ему, что они разные. Но это же не так! Сколько дней они были на острове почти неразлучны, и всё время находили общие темы для разговоров. Иногда поразительно общие! Это при том, что он многое не мог ей говорить о себе. Но сейчас – другое дело! Когда он найдёт её, привезёт в Англию, когда она станет его женой – тогда он сможет, пусть не всё, но многое рассказывать ей о своей работе. И обязательно расскажет о поездке в Мавританию, о своих очень интересных и, как он надеется, практически полезных исследованиях.

В последние годы, занимаясь помногу статистикой и анализом разных аспектов терроризма, Энтони пришёл к неожиданному открытию. В террористическом движении подавляющее большинство людей – выходцы таких народов, чьи корни произрастают из кочевых племён. Да что там корни – некоторые народности и поныне ведут подобное существование! Получается, что разбоем – не в единичном, а массовом, хорошо организованном масштабе, захватом заложников занимаются люди определённого уклада жизни, определённых исторических и культурных традиций.

Энтони считал себя человеком широких взглядов, веротерпимым, толерантным. Его согревала мысль о том, что у терроризма нет религии, нет национальности. Но с фактами спорить невозможно! Вновь и вновь он убеждался, что и национальность у террористов есть, есть исторические и религиозные традиции, которые впитываются с детства, становятся частью натуры… Да, разбойничают на просторах земных, водных и воздушных группы европейских бандитов, таких, например, как Олаф Хольгер. Но их в процентном отношении так немного! И потом – у них очень меркантильные цели, практически нет идеологии. У тех, кого принято называть «террористами» – мощная идеология, настоящая ненависть к инородцам, героизация смерти… Энтони стал мысленно называть их «кочевниками». Захотелось провести настоящее исследование, может быть даже написать научный труд… Он стал собирать и обобщать сведения именно в этом направлении, и однажды составил подробный доклад, пошёл с ним к руководству. Его внимательно выслушали. Отнеслись сдержанно: всё-таки он подрывал привычные принципы политкорректности. Однако в разведке всегда поддерживали неожиданные инициативы: любое, даже чахлое семечко могло дать поразительные всходы… Капитану Энкореджу официально разрешено было продолжать исследования. А когда он попросил командировку в Мавританию – для практических подтверждений своих мыслей, – получил документы за подписью самого руководителя МИ-6.

Он долго выбирал страну, где мог бы лично убедиться в правоте своего открытия. Остановился на Мавритании. Здесь и поныне существовали рядом ведущие достаточно цивилизованный образ жизни арабские общины, более примитивные, но тоже оседлые негроидные племена, и – главное! – туареги. Эти самые туареги, одна из ветвей народности берберов, кочуют по каменистым, песчаным пустыням Сахаре и Тенере со стадами верблюдов и коз. И находятся в постоянных конфликтах со своими оседлыми соседями.

С теоретическими материалами Энтони поработал ещё до поездки, знал довольно много. А практическую работу он начал через одного богатого и влиятельного арабского шейха. В своё время тот учился в Англии, закончил ту самую военную академию, что и Энтони. А это кое-что значит… С шейхом Джаббаиром не нужно было лукавить – тот был готов помочь во всём: он уже оказывал услуги Интеллидженс Сервис. Энтони, конечно, не посвящал его в суть своих изысканий, просто сказал, что интересуется бытом и культурой некоторых племён, хочет узнать о них «изнутри». Собственно, это было почти правдой.

Очень удачны оказались связи шейха с главой одного из кланов туарегов. Дочь его была женой сына самого мощного лидера туарегов. Шейх заранее договорился, что в стан приедет его друг-англичанин – учёный-этнограф, который исследует народности Африки. Были получены уверения, что учёному окажут почёт, помощь, предоставят свободу действий.

Однако Энтони не сразу поехал к туарегам. Под видом того же этнографа он побывал сначала в негроидных племенах волоф и фульбе… Мысленно Энтони уже рассказывал Тори об этой интереснейшей поездке. О деревне, где было чуть больше ста то ли домов, то ли хижин – глинобитных, круглых, с коническими соломенными крышами, о людях, среди которых он жил две недели и которые ему очень понравились. Открытые, простодушные, очень трудолюбивые. Мужчины занимались рыболовством, охотой, гончарным делом. Вместе со своими женщинами – ручным земледелием, выращивая просо, сорго, арахис, бобовые. Женщины-волоф вручную ткали, плели циновки, сумки, пояса. Они же пасли коз и овец. А вот свой крупный рогатый скот – полукоров-полуантилоп зебу, – волоф отдавали пастухам-фульбе. Лагерь этого уже полуоседлого-полукочевого народа примыкал к деревне волоф. Между этими двумя племенами был некий симбиоз, но всё-таки волоф главенствовали.

Был этот народ когда-то обращён в мусульманство, но от своих древних верований не отказался. Колдун-джабаркат повесил на шею Энтони амулет «гри-гри» – отшлифованную деревянную фигурку животного-химеры: смесь носорога с крокодилом. Это произошло первым же вечером, когда люди собрались в центре деревни, на специальной площади с мечетью. Но они не молились, а танцевали, рассказывали сказки, загадки. Оказалось, что у них, для исполнения песен, есть профессиональные певцы и поэты, которые называются «гриоты». Такой праздник был устроен не специально для Энтони – практически каждый вечер на площади звучали барабаны, трещётки, колокольчики, свистки…

Вообще-то у этого народа есть свой язык, но худо-бедно все говорят по-французски, и Энтони достаточно легко с ними общался. Однако песни и сказания приходилось переводить. Молодой местный парень, поживший довольно долго в городе и недавно вернувшийся в деревню, помогал ему в этом. Вот как раз из фольклора Энтони впервые услышал печальные повести об угнанных в рабство людях, о похищенных девушках, о разлучённых влюблённых. Прозвучала и героическая история: мальчик, рождённый уже в плену женщиной-волоф от убитого во время набега мужа, стал воином-туарегом, пришёл с другими разбойниками в родную деревню и вступил в схватку со своим дедом… «Прямо янычар какой-то», – думал тогда Энтони, слушая перевод.

Туарегов люди волоф и фульбе боялись и не любили. Было время, когда эти племена жили на более плодородных землях, но потом ушли оттуда. Причина? Близость поселений туарегов. Те просто приходили и забирали урожай, скот, людей… Сейчас, в отдалении, это труднее делать, и у двух народов даже наладились некоторые торговые связи. Но нет-нет, а люди, ушедшие на охоту или в другие поселения, пропадают. Слухи доходят – они в рабстве у туарегов…

В стан туарегов Энтони сопровождали четыре арабских воина-охранника. Шейх Джаббаир настоял на этом, сказав, что до конца верить туарегам нельзя. Вдруг, несмотря на все уверения, они соблазнятся возможностью получить хороший выкуп за богатого англичанина. А вот силу, умение постоять за себя там очень уважают. У этого народа сохранялось племенное деление. В одной из таких довольно многочисленных групп и оказался Энтони. Как раз тогда они разбили свои временные жилища на каменистых землях Сахары, пасли там большие стада верблюдов. Его поразили закрытые лица мужчин: тёмные покрывала-банданы на головах и такие же тёмные платки на лицах. Видны только глаза. Когда группа таких кочевников мчит на верховых верблюдах – зрелище устрашающее… Но выяснилось, что это не боевая экипировка, а что у мужчин-туарегов принято носить на лицах нечто вроде чадры. Да, у этого племени сохранялась с давних времён матрилинейная организация. Главными в племени и семьях были женщины.

Очень интересно было пожить среди этих людей. И, главное, он убедился в своих предположениях. Туареги в самом деле совершали набеги, захватывали пленных. Рабы жили во многих семьях, и вовсе не как члены этих семей, а как рабочий скот: в ямах или, в лучших случаях – в сараях с животными. Это было обычно, привычно, никого не шокировало, не вызывало сочувствия к пленённым. Даже у тех туарегов, которые жили в городах, наезжали в стан проведать родню, считались образованными людьми. Как «этнограф», Энтони интересовался фольклором людей клана. Что ж, его предположения полностью подтвердились. Песни, которые пели люди этого племени, легенды, которые они рассказывали, были о воинах, о богатых набегах, о лихо отрубленных головах врагов, о смельчаках, не боящихся смерти… Красивые, гордые люди! Когда мужчина-туарег мчит на коне или боевом верблюде – можно засмотреться! Классический воин-кочевник из фильмов о Востоке. И Энтони засматривался. Но постоянно вспоминал строки Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда…»

Да, Энтони вновь и вновь находил подтверждение неожиданным выводам, к которым его подвела статистика. Есть большие группы людей, у которых разное отношение к «норме» в жизненном укладе. То, что шокирует и вызывает отвращение у европейца – условно: «оседлого народа», – может быть предметом гордости для условного «кочевника». Так по-разному исторически складывались условные ценности. Ведь для кочевника принцип «приди и возьми силой» – совершенно естественен. Они живут по своим законам. Законам, которые европеец может назвать «варварство», а они называют это просто обычной жизнью.

Вопрос «Как же быть?» не мог не возникнуть. И Энтони нащупал ответ здесь же, в Мавритании, в истории этого государства. Лет шестьдесят Мавритания была колонией Франции. Вот тогда колониальные власти очень умело управляли туарегами через клановых лидеров. Использовалась непрекращающаяся межклановая вражда как рычаг, который поворачивали в нужном направлении. Поддерживали одних лидеров и добивались низвержения других. Причём, выбирали таких вождей, которых можно было прельстить, склонить на свою сторону. Их возвышали, осыпали наградами и подарками, присылали в племена врачей и продукты. И, конечно, всячески помогали оружием, но, при этом, окружали своими военными советниками. Это была мудрая и твёрдая политика. При ней туареги потеряли возможность угнетать оседлые племена. Но с 60-го года прошлого столетия Мавритания обрела свободу – французы отдали власть «народу»… Сколько с той поры прошло здесь военных переворотов, свержений правительств, захвата власти – трудно сосчитать. И, конечно же, «кочевники» легко стряхнули с себя бремя цивилизации…

Когда пришло время возвращаться, Энтони получил сообщение: его ожидают в Нью-Йорке на консультации в отделении Интерпола. Вылетев из Дакара, после нескольких часов полёта, уже засыпая, он думал о том, что сейчас Англия – хочет он того или нет, – превратилась в многонациональную и многоязыкую страну. Далеко не просто уживаться таким разным культурам. Иногда жёстко, неприемлемо разным – до проявления открытой ненависти! Может быть его изыскания и выводы помогут умным политикам влиять на новоявленных британцев. Учитывая и умело используя всё то, что теми впитано с молоком матери, с национальными песнями, легендами, семейными преданиями…

А потом он увидел плывущую впереди девушку – одну в океане. Не станет он сейчас разбираться – во сне увидел, или наяву, в иной реальности. Главное – увидел. А значит, он её найдёт!

Глава 13

Скоро должны были начаться рождественские праздники, и Энтони с нетерпением ждал этих дней. Он поедет к бабушке – это решено. Он ругал себя, что так долго не навещал её. Правда, леди Виктория жила далеко, в Корнуолле, и он по службе очень занят, но ведь звонить ей можно было бы и чаще. А в ожидании отъезда Энтони навестил отца.

Винс-хаус находился в районе Найтсбридж. Внутренний двор дома выходил прямо в Гайд-парк. Мальчиками братья, Чарли и Тони, чуть ли не серьёзно думали, что Гайд-парк – это продолжение Винс-хауса. В то время их отец, полковник Сент-Винсент, снимал ещё и квартиру в районе Ламберт, недалеко от работы – так ему было удобно. Но все выходные и праздники, да и просто любое свободное время старался проводить с семьёй, в родном доме. Выйдя же в отставку, почти не покидал Винс-хаус.