Одесский фокстрот Соломатина Татьяна

Одесский привоз и его последствия

Измучен

в чувствах разобраться

сил уж нет

и мысли

словно в трафарет

в слова ложатся

и искра божья

семенем чужим

произрастает там где раньше жили

лишь свет и нерв

измучен ли

иль вновь готовь рождаться

ещё раз тенью умерев

Октябрьское утро. Одесское октябрьское утро. Я перекуриваю с восходом на игрушечной веранде пластиковой гостиницы «Пальма». Я в некотором раздрае от вчерашней встречи с моим пузатым киевским дружком и его женой – моей подругой. Да, я не заночевала на диванчике в гостиной снятой ими квартиры-номера. В Одессе много мини-гостиниц. Модный бизнес. Модный не только в Одессе.

Нет, будь я настойчивее… А они – посообразительней. Ну да чёрт с ним, с этим! Все мы утрачиваем живость, приобретая взамен не всегда уместную тактичность. В данном контексте «тактичность» – всего лишь синоним слова «лицемерие».

Или я последняя дура? И не будь я лицемерно-тактичной (честнее сказать: мелочно обидчивой), мы бы и не спали вовсе. Ни в кровати в спальне – они, ни на диванчике в гостиной – я. Мы бы всю ночь пили виски, и смеялись, и подкалывали друг друга, и сиял бы Кубрик, и нудил бы фоном старичок Ницше, и язвительно бы блистал Вольтер. Да, именно я – не права. Но для того чтобы это понять, понадобилась одинокая ночь в игрушечной пластиковой гостинице «Пальма». Ночь наедине с морем. Приходишь к морю со всяческой бытийной шелухой, забрасываешь тело в волны, плывёшь до волнореза и обратно. Выпиваешь в ночной тиши наедине со звёздным небом. Снова забрасываешь тело…

И к утру – вуаля! – ты снова чист помыслами и тебе стыдно. Потому что в ночи у моря приходит осознание того, что не изменённые они предстали перед тобой. А сама ты, мать, забубённая, как те немецкие философы. Тоже мне, урок трудового воспитания на тему «Выворот Канта».

Всю ночь администраторша из этих, из «брачного неликвида», гутарила с заезжим молодым человеком подходяще-средних лет. В игрушечной пластиковой гостинице всё слышно. Особенно когда ты сидишь на веранде с сигаретой и стаканом и пялишься в безбрежную даль ночного моря. Вот уж когда – действительно Чёрного.

– Может, вам чего надо будет, так вы ко мне зайдите! Я тут же, на втором этаже. Поднимаетесь по лестнице – и сразу дверь. На ней табличка: «Администратор». Так я там всю ночь. Одна… – нежно, многозначительно, бархатно-переливисто клекочет невидимая мне администраторша в невидимого мне мужчину-постояльца.

Анекдоты – они ведь соль земли, да? «Найдёшь – я твоя! Не найдёшь – я в шкафу».

– Ой, а мне прямо сейчас нужна чашка кофе! – ласково отвечает невидимый мне собеседник.

Администраторша тут же срывается с места.

Ночь разрывают вспышки фотоаппарата. С в-о-о-т такенным объективом. Это модно и стильно. Разглядываю при свете мимолётных вспышек мужика. Ничего так. Третий сорт – не брак. Во всяком случае – при стробоскопическом эффекте. Мужик фотографирует ночное море. На мужике – моём ровеснике – хорошие ботинки, хорошие брюки, хорошая курточка. Ну и объектив, да. Это, наверное, важно – чтобы объектив. Если уж не для самих носителей, то для администраторш уж точно.

Возвращается с чашкой кофе.

– Извините, растворимый.

– Ничего. На безрыбье и жопа соловьём поёт.

Он не особо церемониться. Что не совпадает с его вполне себе интеллигентным обликом. Даже в мимолётном всполохе яркого света можно разобрать интеллект. Причём – не в глазах. Я не вижу глаз. Просто понятно, что мужик – интеллигентен и образован. Возможно, по предыдущим речам. Так что «безрыбье» слегка режет слух. Или он так пытается отделаться от навязчивого внимания администраторши? Или вычисляет подобие, как любой идеальный мимикрант?

– Может, вам ещё чего? – ласково стелется она.

Он отшучивается. Переводит тему на политику. Она, полагая, что его искренне интересует эта тема, тут же подстраивается. Если так идеально подстраиваться друг под друга, можно подстроиться «на нет».

Некоторое время они говорят о политике.

– Может, к кофе – коньяку? – щебечет администраторша, распалённая страстями. Кажется, вовсе не политическими.

– Коньяку – отлично!

Администраторша срывается с места.

Серия вспышек.

– Извините, а коньяк почему-то закончился. Водка.

– Отлично. На шару и уксус сладкий.

Снова режет. Я вообще это высказывание адресно и персонально не люблю. Детская травма.

Администраторша пластмассово хохочет.

– Может, удобнее пить у меня? Там мы никому из постояльцев мешать не будем!

– А мы и здесь никому не мешаем!

Мужик упорен. Таких до коечной кондиции водкой не накачаешь. Такие достаточно долго остаются трезвыми. А потом сразу – опа! – и безмятежный сон в пластиковом кресле кафешки пластиковой же гостиницы.

Но администраторша твёрдо решила затащить мужика в койку.

А мужик твёрдо решил в койку с администраторшей не ложиться.

Рассказывает ей весёлую историю про гагаузскую свадьбу. Талантливо рассказывает. Искромётно. Даже я посмеиваюсь, надёжно защищённая темнотой.

Администраторша куда-то уходит, заплетая ногами.

Мужик наливает себе рюмку до краёв – даже проливает слегка. Опрокидывает в себя. Всё это слышно по звукам и междометиям. Сразу после – серия вспышек.

Незлой, презентабельный, талантливый мужик.

Администраторша возвращается с бутербродами.

– Да вот… Закусить… А то… Вы же, наверное, голодный? Может, ко мне?

– Нет. Спасибо. Я не настолько голодный!

Многозначительность администраторшей не замечена. Она уже дошла до кондиции.

– Я не настолько голодный. Но бутерброды – то же не еда, а закуска.

После следующей рюмки администраторша уходит и уже не возвращается. Мужик остаётся наедине с недопитой бутылкой водки, с ночным морем и вспышками фотоаппарата.

Мы с ним сидим до утра. Каждый на своём месте. Пьём, салютуя морю.

Встречаем рассвет.

Я захожу в номер, принять душ. Точнее – согреться в душе.

Когда я выхожу выпить и покурить с ещё не окончательно оторвавшимся от горизонта солнцем, мужик уже вовсю балагурит с охранником гостиницы «Пальма». Я вижу у мужика обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки. Мне приятно, что мужик любит свою жену. Остался верен – значит, любит. И никак иначе. Не бывает измен там, где есть любовь. Кстати, администраторша вполне себе ничего. Несмотря на утреннюю хмурость из-за холостой ночной стрельбы. Кажется, если бы рядом с мужиком полночи торчал охранник – было бы всё то же самое. Ну, помимо эпизодов пошлейшей бестактности этого мужика. А как ещё с ними, с администраторшами?

Иду наверх через Ланжерон, через парк Шевченко.

Страшно хочется кофе. В «Пальме» ещё нет, а необходимость пребывания на пластиковой веранде уже исчерпана.

На Чичерина, сразу после трамвайного круга, по левой стороне – маленькая ресторация. Чай и кофе. Только открылась.

– Кофе-машина ещё не работает.

– А разве вы не можете?..

– Я вам сварю! Действительно! – дядька в возрасте, весьма достойной наружности. – Я вам сварю! На плите. В турке.

– Ура.

Сажусь за уличные столики. Уютные. Под навесом. Наблюдаю людей. В Москве все безвкусно-черны. Здесь все – безумно-аляповаты. И то и другое – за гранью. Одна поездка в электричке из Можайска в Москву может свести с ума. Похоронный состав. Нет, реально – все в чёрном! За исключением редких экземпляров в кроваво-красных аксессуарах. В Одессе – малиновый пир в крапинку цвета парникового салата, обклёпанный самоварным золотом. Я в своём кремово-голубом сливаюсь с «маркизой» ресторанчика. Идеальная мимикрия со средой. Счастье быть невидимым.

Отменный кофе.

Звонит мой пузатый дружок.

– Я знаю, что ты рано встаёшь!

Кажется, и он за ночь много чего передумал. Возможно, даже во сне. Вполне вероятно, ему снились заснеженные магнолии, и очень даже может быть, что и городской этюд ему тоже снился.

Городской этюд, навсегда оставшийся в апреле 2005 года, где мы были вместе. Вместе – не по факту того, что наши тела ели пиццу, отплясывали в ночном клубе и болтали всю ночь напролёт в съёмной однушке на окраине Киева. Городской этюд, написанный на том самом листе ватмана, что не только детям, но и всем желающим в той пиццерии выдавали вместе с цветными мелками. Этюд, написанный на листе ватмана моей любимой ручкой, тут же подаренной мною моему другу. Ручкой, подаренной мне моим мужем прежде. Этюд, написанный на листе ватмана, выброшенном официантами той едальни в мусор сразу же после нашего ухода.

Городской этюд, навсегда оставшийся в моём сердце.

Снился ли он моему другу сегодня ночью?

Наверное, нет.

Но это неважно.

Потому что этот этюд – навсегда.

В любом случае, он позвонил мне и сказал:

– Я знаю, что ты рано встаёшь!

И я сразу поняла, что он хочет меня видеть. И мало того – хочет. Будет рад.

– Мы сейчас смотаемся на Привоз, а ты пока иди к нам!

То есть можно расслабиться и спокойно допить кофе. И даже – когда раскочегарится кофе-машина – выпить ещё и какого-нибудь попсового капучино вдогонку классике – вечному, сваренному в турке на огне. Потому что «смотаемся» на Привоз в исполнении моих друзей может затянуться надолго. Хотя и мини-гостиничка находится на Екатерининской, угол Большой Арнаутской. От этого самого Привоза буквально в двух шагах. Но они же на Привоз не только «сделать базар», но и ещё на экскурсию. Как ходят туда все не одесситы. Как в музей. Хотя кому нужен Лувр, в котором висят двести пятьдесят изображений «Моны Лизы»? Причём все, разумеется, оригиналы. Кому было бы интересно «Сотворение мира» от Микеланджело, если бы одним и тем же «Сотворением мира» были бы расписаны все римские своды? Вот и я не понимаю, кому могут понадобиться сто пятьдесят сортов абсолютно одинаковой буженины. У Ван Гога подсолнухи всё-таки разные.

В конце далёких восьмидесятых и в начале таких же далёких девяностых двадцатого мои одногруппники, живущие в общагах и не имеющие мам и пап для покрытия нужд насущных, иногда подобным образом просто-напросто… подкармливались. Завтракали. Или обедали. Идёшь с утра в молочный ряд – и так того творога у тридцати торговок напробуешься, так у пятидесяти молочниц из крышечек понапиваешься – что уже и всё путём. Ходи сытый. Или после второй пары – в ряд с карбонатом… Пардон, с копчёным мясом, конечно же. До следующего утра можно сытно икать, наклевавшись пластиночек того мяса с острейших ножей. Можно было даже со ста граммами прийти. В ряд с соленьями. Там кружочек бочкового огурца, тут – капусты щепоть. Да-да, на водку всегда находилось. Се ля ви.

Но зачем ходить в музей с одинаковыми безликими джентльменами в котелках на голове – не понимаю. Даже любовь иных к американским экспрессионистам понимаю. Всё – искусство, как ни крути (если, конечно же, чувак с пульверизатором у полотна умеет и головы с капителями отрисовывать). А вот как можно ходить на Привоз на экскурсию – не понимаю. И никогда не пойму. Ну, то может я в детстве того Привоза объелась. Что для одних «фу-у-у!», то для других – «гречка, гречечка, где же ты?!» Хотя мои друзья на Бессарабский рынок имеют возможность в любой день пойти. Им Привоз – не экзотика.

Спокойно пью кофе, наблюдая неспешное течение слепящих глаза одесситок. Куда они в такую рань?

За соседний столик присаживается бодрый старичок с крутым портфелем. Начинает бодро излагать в мобильный деловые вопросы. Прямо вот так вот. С раннего утра. Старичок. С портфелем топ-менеджера вещает в потёртую старенькую мобилу «про транши».

Да и ладно. У меня тоже телефон потёртый. Вся семья при айфонах, а я – как нищеброд. Со стареньким «Сони эрикссоном». У меня – пока кнопки напрочь не сотрутся или сам телефон на части не развалится – нет охоты его менять. Просто потому, что я привыкаю медленно. Но надолго. К телефонам – надолго. К людям – навсегда. Ну, как «навсегда»… Пока смерть не разлучит меня с этими людьми. Или этих людей со мной. По крайней мере, хотелось бы думать, что всё будет именно так, и наша игра в дружбу продлится достаточно долго.

Старичок не мешает созерцанию. Возможно, он не отличает меня от кремово-голубой «маркизы»? За это и боролись!

Пью кофе минут сорок. «Пить кофе» – это не просто тупой физиологический акт быстрого насыщения кофеином должных биохимических структур. «Пить кофе» – это медитативная церемония ничуть не хуже чайной. Если не лучше. «Пить кофе» – это медленно. Это любимая ручка и текущий блокнот. Пить кофе – это тонкое сочетание кофеина с никотином, взаимопроникновения их и практически оргастического их слияния в некой пиковой точке.

Из блаженства вырывает трезвон.

– Ну ты где?! Мы уже вернулись с Привоза!

Не может быть!

Расплачиваюсь. Мерси. Встаю. Иду.

Стремительно иду ладьёй, не скача конём по шахматной раскадровке исторического центра Одессы. Чичерина… Или как её тогда/сейчас? По Чичерина – прямо от моря. Поворот налево под девяносто градусов – на Екатерининскую. После бессонной ночи и двух чашек кофе ещё никому не вредило пройтись стремительным пешком. Быстрым шагом, конечно же, извините.

Ещё пара звонков. Не то мой дружище ко мне внезапно воспылал, не то… Просто жрать хочет. Отсюда и молниеносный Привоз. И нетерпеливые звонки на предмет «ну ты где?!»

Проникнуть в мини-отель оказалось не так просто. Мой слишком часто беспокоящийся друг забыл мне сообщить номер кода на воротах. Пришлось набирать дополнительно. Набитым донельзя ртом он прошамкал мне код.

Мини-отель оказался просто выкупленными и отремонтированными квартирками в угловом крыле греческого балкончика, тянущегося по всему периметру второго этажа старенького одесского дворика. Пока я шла по двору, пока поднималась – из распахнутого окна, выходящего прямо на лестницу, на меня демонстративно, чрезмерно внимательно, с переигранным подозрением осмотрела старая усатая одесситка. О нет – она была недовольна не мною. Она была недовольна теми людьми, что выкупили угловое крыло и обустроили там мини-гостиницу, облагородив, насколько могли и понимали, и весь дворик заодно. Именно эти люди вызывали её глухое раздражение. И все, снимающие номера-квартиры. Скопом все, имеющие возможность. Так что и на меня смотрели вот так: «Негодяйка! Проститутка!» Потому что ну сразу же видно – здесь не живёт. Прётся к кому-то в номера. Понятно же, чем заниматься.

Я нейтрально улыбнулась. И вежливо кивнула.

Старуха захлопнула окно.

Мой дружок не выскочил навстречу. Как выскочила бы я, паче чаяния не он мне, а я ему диктовала бы код замка на воротах. Пришлось звонить ещё раз.

В гостиной – она же кухня, – жена моего дружка стояла у плиты. Поджаривала блинчики с творогом. На столешнице высилась приличная гора блинов. Рядом стоял мешок с творогом. Килограмма два, никак не меньше. На обеденном столе у окна стояли буженина, мясо, разносолы и огромная миска уже готовых блинчиков. Рядом высилась банка жирной сметаны. Мой друг, впустив меня, тут же плюхнулся обратно в стул и стал с устрашающей быстротой поглощать блинчики с творогом и сметаной вперемешку с бужениной и солёными огурцами.

– А что, никто не нальёт усталому пешеходу? – жалобно спросила я, озирая кулинарный беспредел.

– Шишас! – прошамкал мой друг, заглатывая уже запиханное и запихивая следующее.

Ещё один отрастил пузо. С опережением графика. Не в сорок, а в тридцать. Ударник производства.

Прямо «шишас» не получилось. «Шишас» – это сбегать в ближайший магазин. Он сбегал. Принёс неплохой вискарь. Его жена, моя подруга, продолжала заворачивать и греть блины.

– Отличный тут выбор, на Привозе! И гораздо дешевле, чем в ресторанах!

В общем-то, да. Не возразишь. Какие уж тут пиццерии в переходах и ночные клубы. Когда можно по-домашнему даже в другом городе. Мини-отель, удобный, уютный, куда дешевле жуткой пластмассовой «Пальмы». И замечательный творог (и всё прочее) с Привоза. Куда дешевле, чем в ресторанах.

В каких апрелях остаются они, нищие, щедрые, тонкие, светлые?..

Нет-нет, прочь! Прочь мысли! Самой же потом снова-опять будет стыдно. Разумный подход должен победить. Разумное всегда должно побеждать светлое.

– Пойдёмте на море! Тепло… Вода – всё ещё двадцать два градуса. Такой подарок нам в этой октябрьской Одессе. Двадцать два градуса в октябре – это такая же редкость, как замёрзший зимой одесский залив.

– Не… Мы потом подъедем. Мы сейчас должны пойти купить штаны.

– Штаны?! Покупать в Одессе штаны, когда температура морской воды двадцать два градуса и прямо сейчас равна температуре воздуха?!

– Да. Ему надо купить штаны, – сказала жена моего дружка, моя подруга. – Он уже ни в одни не лезет.

– Ну, в те же, что на нём – лезет? Вот и отлично. Разве недостаточно человеку одной пары штанов?! У него всего одна жопа!

Отправляюсь на море одна. Как та жопа. Ловлю такси. Останавливается мужик на слишком блатной машине. На слишком блатной для такого мужика. Мужика в чёрном похоронном костюме. Шофёр. Кастрюлит, пока хозяин занят. Звонок. Мне. Меня спрашивают, где в Одессе купить штаны. Я не знаю, где в Одессе купить штаны. В Нью-Йорке – знаю. В Одессе – не знаю. Практически ору в телефон:

– На Седьмом километре!

Как раз в этот момент звонит телефон шофёра.

– Шшш!!! – шипит он на меня командно. – Тише!.. – Далее в трубку, подобострастно: – Да, Василий Петрович? Как не отвечаю? Вот, отвечаю!.. Скоро буду, я совсем рядом.

Даёт по газам. И заработать сверху на блатной хозяйской машине, и к хозяину успеть. Вспоминается что-то про рыбку съесть и… Мне не нравится этот город.

Но мне нравится это море.

На море я прихожу в себя. Снова. Кажется, всю жизнь я только и делаю, что прихожу и прихожу в себя.

Мои друзья не приезжают на море. Они покупают штаны и заваливаются в номер, спать. Что ж… Их можно понять. Иногда другой город – это просто возможность поспать. Особенно если ты налопался под завязку свежих продуктов с одесского Привоза. Последствия усталости и обжорства. Или усталости от обжорства.

Я заезжаю к ним вечером. Я очень рада снова их видеть.

Мы болтаем, допиваем виски. А потом провожаем друг друга, прогуливаясь по городу в сторону… итальянского ресторана. Да. Моему дружку приспичило пасты. Он в новых штанах.

– Надеюсь, они не лопнут сразу! – хихикает его жена – моя подруга.

Мы с ней идём чуть позади, болтая ни о чём, пока он целеустремлённо вышагивает впереди в поисках хлеба. Без зрелищ.

– А я такой кардиган видела! Ну прям!.. Но он очень дорого стоил…

Выясняется, что он стоил на пару баксов дороже штанов.

Надеюсь, я не доживу до того дня, когда перестану позволять что-то себе в счёт позволения другим. Храни меня, господь единый и всемогущий, от того, чтобы стать мамой собственному мужу!

Надо запретить Некрасова. С его этими «женщинами русских селений». Впрочем, Некрасова уже давно никто не учит. Это, видимо, генетическое. Корнями уходящее в глубину бог знает каких славянских веков. Некрасов просто подсмотрел, как все писатели. Даже если они, писатели, – поэты.

Возле заведения, специализирующегося на бесперебойном снабжении населения пастой, мы разошлись.

Я была очень рада их видеть.

Ничуть не меньше, чем ледяным киевским апрелем 2005 года.

Ледяная одесская зима 2012-го

^{(глава с эпиграфом, картинками и подписями)}

Тишина света

«Я уповаю»

владея звуком

солнце застывшее в сухости трав

шепчет морозной листвой

«Ты не прав»

шепчет губами замёрзшей старухи

шепчет из тени

и шепчет в ветвях

время ещё не пришло

и рассветы

вьются как кудри

в степях ни души

«Я уповаю»

но солнце не звуком -

светом владеет

в морозной тиши

^{Фото 1: Светом владеют в морозной тиши.}

^{Фото 2: Ржавое. Групповое.}

^{Фото 3: Журавли. Красные пакгаузы в белом.}

^{Фото 4: Воронцовский маяк на колёсах.}

^{Фото 5: Пустой.}

^{Фото 6: Два по сто!}

^{Фото 7: И рыбку съесть…}

^{Фото 8: Шар Ланжерона. Мусорка Пушкина.}

^{Фото 9: Фанкони. Авиакассы. Суши-бар.}

^{Фото 10: И я лечу туда, где принимают!}

И горшочек мёда

Фокстрот – танец в четырёхтактном ритме, появившийся в США в 1912 году. Есть вероятность, что название танца произошло от английского слова «foxtrot» – «лисья рысь» или «лисий шаг». Согласно другому предположению, фокстрот является изобретением Гарри Фокса, и склонность танцора к выпивке обусловила название – «глотка Фокса»: «Fox throat». Лично мне по душе обе версии, поскольку обе же они – и отражают.

Автор

В ярком солнечном свете виноградные листья с ветром танцуют фокстрот.

Я живу под самым небом, над тенью винограда. Каждое утро я вижу у своих ног тёмно-зелёный ковёр.

Я никак не привыкну к этой не иллюзии. Я выхожу за порог и оказываюсь на поляне, пьянящей запахами. Вы когда-нибудь пили кофе, сидя на тёмной зелени виноградного ковра, источающего дурман? Завидуйте мне, о живущие внизу! Я – небожитель! Я пью кофе с сигареткой, качаясь на виноградных листьях, вдыхая густой сладко-тёрпкий аромат сока, превращающегося в вино прямо тут, в гроздьях моего поднебесья.

Оттуда, снизу, до меня доносится хрюканье одного из земных жителей. О, опять эти претензии, которые они называют молитвами! Жалкие ничтожные смертные создания! Вам никогда не дотянуться до бога!

Если вы, конечно, не собака.

Толстый мопс, состроив ещё более умильную, чем обычно, мордочку, с видимым усилием преодолевает лестницу, ведущую на второй этаж. Где на крохотной открытой верандочке я пью первый рассветный кофе с сигареткой. Преодолевая тяготы вознесения, он пыхтит, как паровозик из Ромашково. И наконец, усевшись рядом со мной, шумно вздыхает и, уставившись на меня своими безнадежными карими сливами (потому что буркалы мопса явно больше вишен), просто любит меня. Безо всяких претензий. Не, конечно же, если у меня в кармане пижамы завалялся кусок колбасы, он ничего не будет иметь против. А на нет – и суда нет. Ни суда, ни калькуляции, ни сплетен. Мопс смотрит с небес на землю. Там, далеко на земле, валяется начисто обглоданная баранья лопатка. Да, действительно. Время пищи утробной хоть иногда должно перемежаться часом духовной трапезы. Посидим, помолчим, друг Боня. Для чего ещё существуют крохотные верандочки вторых этажей, вознёсшиеся над увитыми столетним виноградом дворами.

Это наш мир, Боня! И как это и положено – в розово-голубой хрустальной тишине ангел расписывает и расписывает свой вечный замшелый паркер с вусмерть раздолбанным золотым пером, роняя нам с небес на землю чернильные пятна спелого винограда.

– Ну и шо ты там уселась?! Спускайся вниз, сядь за стол, как человек!

Не хочу за стол, как человек! Хочу здесь, под безупречного дизайна бескрайним потолком небес, на зелёном четырёхтактно видоизменяющемся ковре листьев, заляпанном ангельскими чернилами спелого винограда. На ковре листьев, танцующих с ветром фокстрот. Хочу как не человек.

– Боня, а ты шо туда шлёндраешь?!

Боня тут же тащится вниз, крутя толстой попой вправо-влево под углом девяносто градусов. Его зовёт голос бога. Его бога. Спуск по этой лестнице тяжелее, чем подъём. Она – по стене здания. Как в Нью-Йорке! Но, взбирающийся на небеса и спускающийся с небес, Боня не знает этого. И не удивляется – почему голос бога раздаётся снизу. Он – собака. Он всегда – просто под небесами. Как не человек.

Очередной последний день в очередной Одессе. Самолёт в пять вечера. Я не поеду сегодня в город. Уже слишком много города. Слишком много людей. В очередной раз слишком много всего в очередной Одессе.

Начну пить с утра в четырёхтактном ритме, бродя лисьим шагом по Лузановке. По пустынной в это время года и в это время суток Лузановке. Глоток – и на раз-два-три-четыре.

Внутренний лис давно выдрессирован. Здесь же, в Одессе. В «привозной» школе ещё.[12] И он как прежде виртуозен и совершенен. Импрессионизм, экспрессионизм, реализм… Вам что сегодня на завтрак изобразить? Как всегда? Шишкин, «Мишки в лесу»? Ой, я не фотограф. У меня нет во-о-от такенного объектива! Любите ли вы Воннегута так, как люблю его я?

– В смысле?

– «Душа моя не сознавала, какую надо написать картину, а плоть написала».[13]

– Я не понимаю, о чём ты говоришь! И вообще, я на работу опаздываю! Будешь завтракать как человек?! Я кому это готовила?!

– Так об этом и говорю. О твоей работе. «Поднесите руки поближе к глазам, посмотрите с любовью на эти удивительные и мудрые живые существа и скажите громко: “Благодарю тебя, Плоть”»[14].

– Как ты можешь пить прямо с утра? На голодный желудок! Ешь немедленно!

Моя подруга – гениальный ремесленник. Прекрасный врач-стоматолог. «Народный выбор» – не хухры-мухры. Я отдаю этому в ней должное. Но люблю я её не за это. Я люблю её и желаю ей покоя. В условиях хорошей освещённости.

– Скажем спасибо твоим ручкам за вкусный завтрак и за всё, что ю хэв! В виде отстроенных домов, новых джипов и малиновых натяжных потолков!

– Да, всё сама! Дом, дерево, сын… Осталось только хобот в одном месте отрастить.

О, так понятней! Улыбается. А ты, брат Курт, выкаблучивался. И я повторяю твои ошибки. «У нас много прекрасных писателей. Если чего не хватает, так это достаточного количества хороших читателей»[15]. Угу. Именно так. Сейчас же какое время, старина Курт? Время лёгкого порно для домохозяек, дружище Курт. Время серых оттенков в плохих переводах. И имя им: легион. Боженька не бережёт нас от фастфуда. У него другая специальность – он занимается дизайном небес. Может, оно и к лучшему, то, неуместно возникающее ярко-малиновое?

Кажется, мой муж прав. Я – зануда. Но я зануда счастливая. Я отдаю себе отчёт в том, что мир таков, каков он есть. И этот мир прекрасен. Ну а занудство – это так. Контролируемая глупость.

По аллейке Лузановки прогуливаются мамаши с детьми. Голубая и розовая коляски. Пустые. Тётки толкают коляски перед собой. Карапузы носятся вокруг тёток с колясками в режиме «спутника». Мальчишка весь упрел. Он в тёплом стёганом комбезе. Девчонка гоняет, чтобы согреться. Она в розовом кружевном платьице, в белых носочках и салатовых, «вырви глаз», сандалетах. Истина, как всегда, где-то между. Но мамаши спорят друг с другом. Одна говорит: «Холодно!» – в упор не замечая градом стекающего в голубой синтетический компресс пота на своём сынишке. Друга изрекает: «Жарко!» – не глядя на свою посиневшую цыпочку, вздыбленную гусиной кожей. Обе мамаши безапелляционны.

Шерстяные коты греются на солнце.

У моря гоняют дети в трусах. Их бабушка кутается в толстый вязаный шарф.

– Они молодые, у них кровь горячая! – объясняет бабушка усатому-полосатому потрёпанному разбойнику, волокущему в зубах припорошенную песком мышь.

Он равнодушно проходит мимо старушки и устраивается разделывать добычу прямо у столиков медленно и лениво открывающейся кафешки. Дама в белых сапогах сметает веником опавшие листья олив. Узенькие листочки-ладьи. Их много. Мусор. На даме джинсы фасона «жопа-ёлка». Одна моя знакомая тётка, торгующая подобным товаром, относится к таким штанам с пренебрежением. «Жопа – не ёлка, наряжать не надо!» – говорит она. Но, тем не менее, закупает эту чудовищную безвкусицу. Потому что спрос. И кофточка на даме, метущей мусор, опавший с олив, соответствующая: леопардовая, синтетическая. Аж искры проскакивают, так борзо она метёт листья. Сейчас искра, рождённая трением руки метущей дамы об её выступающий бок, упадёт в кучу листьев – и возродится пламя. Энергия равна массе, помноженной на квадрат скорости света. Если дама будет мести настолько же энергично ещё минут пять – то её засосёт в хроно-синкластический инфундибулум, и она начнёт существовать в виде волнового феномена, пульсируя по неправильной спирали, начинающейся на Солнце и кончающейся около звезды Бетельгейзе. Это как? Читайте Курта Воннегута, «Сирены Титана». Это помогает от тёток в синтетических леопардовых принтах, с жопами-ёлками. Может, даже самим тёткам помогло бы. Если, конечно, синтезировать энергию, способную заставить таких тёток перестать читать «Быдлоящикнеделю» и «Семь дней, которые потрясли малиновые кофточки». Той энергии, что выделена в Лос-Аламосе и Семипалатинске – достаточно, чтобы снести с лица Земли всё живое, но явно недостаточно, чтобы заставить иных дам в ярких трико читать что-нибудь кроме оттенков серого.

Мужик в потёртых трениках пристально наблюдает за тем, как дама метёт.

– Вон там ещё! – строго и укоризненно, даме. – Джек Воробей, зачем тебе мышь?! – ласково и притворно-укоризненно коту. – Ты что, не наедаешься?

Кот не удостаивает мужика даже взглядом.