Одесский фокстрот Соломатина Татьяна

Присаживаюсь под детские грибочки. Глоток. И раз, и два, и три, и четыре.

Лисий шаг. Слиться с окружающим пространством. Выследить добычу. Добыть. Препарировать.

Мужик в плавках бодро чешет по пляжу.

– Таранька! Пиво! Пиво! Таранька!

Мамаши, потный мальчик, замёрзшая девочка, бабушка и голые внуки не хотят тараньку и пиво. Тараньку и пиво не хочет тётка в стразах, с метлой. Не хочет мужик в трениках. И кот, разделывающий мышь, – тоже не хочет тараньку с пивом. Но мужик в плавках бодро чешет по пляжу.

– Таранька! Пиво!

С крейсерской скоростью проносится он мимо детских грибочков. Не замечая четырёхтактного лиса.

На раз-два-три-четыре – до центральной аллеи Лузановки. Ничего интересного. Уставшее от отдыха побережье не обновляет грим, не стирает и не гладит заношенные, измятые летом одёжки. Блеск и нищета востребованных куртизанок превращаются в нищету и запустение постаревших продажных женщин, вышедших в тираж.

Ой, а эти тут откуда и зачем в такое время суток?!

Какое же оно злое, и какое верное, это определение: «брачный неликвид»!

Жопы-ёлки, малиновые кофточки, недорогие каблуки, припаянные к неудобным колодкам. Не, ну ладно, мужчины – не собаки. Потому и свисают из-под кофточек на жопы-ёлки обнажённые бока. Но кто сказал, что мужчины – сороки? И зачем двум подругам, решившим пройтись по утренней Лузановке, такие наряды, что любой Маниту от зависти сам себя оскальпирует?!

Две старушенции на скамейке. Нарисованные жгучие угольные брови-ниточки. Морковная помада. Милые старушенции с терьерами. Болтают. Скоро рухнет скамейка. Потому что пока они болтают, терьеры старушенций работают всеми четырьмя своими передними лапами. Терьеры очень деловиты. Раскопки идут полным ходом. Старушки настолько увлечены беседой, что не замечают упрямой подрывной деятельности своих любимцев.

– Ты не помнишь, я с Ремейкером жила?

Я не верю, что на самом деле существуют такие фамилии! Ильф же всё придумывал! Или нет?

– Я с Ремейкером жила! В пятьдесят шестом. Жила ли ты с Ремейкером – я не помню!

– Ой, точно! Ты же у Ремейкера хорошо взяла!

– Так хорошо взяла, что уже не знаю, куда отнести! Какую-то комнатку на Дерибасовской! И где теперь Ремейкер, а где я?

– И где теперь Ремейкер?

– А на террасе под Иерусалимом. Прямо в самом верхнем ряду лежит. Лежит и не жужжит!

Старушенции по-девически задорно хохочут. Терьеры продолжают подрывную деятельность. Я по лисьи перетаптываюсь за пластиковой стеночкой летнего кабака.

– Этот байстрюк Ремейкер хотел до Штатов, так они ему показали большую фигу! Так он всю оставшуюся жизнь положил на борьбу за то место на кладбищенской иерусалимской террасе. Таки выбил место. И сорока лет не прошло. А как выбил – так сразу помер. Теперь, если что, Ремейкера – в первую очередь на переподготовку. Так таки и выйдет – кто последними – с верхних ярусов – первыми и окажутся.

– Так они что думают, воскресение – то такое лего? Или, чи шо, то боженька – генетик, занимающийся клонированием, а сам Ремейкер – то та овечка… Как её?!

– Долли. И не знаю, кто те они, а Ремейкер – не думает, а думал.

– Ой, грамотная! – ехидно. Недолго помолчав, печально: – Ну, где-то, где он там, кроме тех террас, он же чем-то думает.

– Если он в это верил… – первая старушенция серьёзнеет. Но всего лишь на секунду. – Так ты так-таки не помнишь, жила я с Ремейкером или нет?

– Да не могла ты жить с Ремейкером! Ты вечно с какими-то голыми вассерами жила, бестолочь! Одевала их, обувала, кормила, поила, давала – и всё мне рассказывала, какие эти твои голые вассеры прекрасные: то бутылку «Куяльника» тебе купят, то колечко с гайки выточат…

– Не, я так больше не могу! Да что же это такое! Вечно ты мне жизнь портила!

– Я?! Я тебе правду говорила!

– Ой, сильно мне та твоя правда помогла, усраться и не жить! Пока ты мне ту правду не говорила, я хотя бы верила, что и меня любят!

Терьеры отвлекаются от строительства тоннеля «Лузановка-Хаджибей» и звонко, хором, лают на старушенций.

– Смотри, что эти халамидники наделали! Идём быстро на другую скамейку! Идём, я тебе говорю!

Старушенции так бодро срываются с места, как Ремейкеру с иерусалимских погостов уже не рвануть.

Раз-два-три-четыре.

– Таранька! Пиво! Пиво! Таранька! – мужик всё укоряется и ускоряется. Даже будь тут гипотетические покупатели, он пронесётся мимо них, размазанный тенью на экранах их восприятия…

– Тара…

Умолкает вдали. Пожалуй, он уже где-то на грязных пляжах Продмаша.

Тёти-ёлки – бредут, поддерживая друг друга под ручку.

– Ты должна поступить мудро! Я тебе говорю – ты должна поступить мудро! Пусть он сначала к тебе переедет. Пусть шмотки какие-то у тебя начнёт оставлять. Ты ему во всём потакай.

С такими мудрыми советчиками и простоты не потребуется. Сплошная пустота.

– Не, ну а если я ему говорю, что сына надо отвезти в школу, а он мне…

– Вот зачем ты ему это говоришь?! Это шо, его сын? Это твой сын! Вот и сама вези его до школы. А мужик должен быть сытый и довольный!

– Он мне утром говорит: «Кофе хочу!» Я ему: «Нету кофе. Я кофе не пью! Купи – будет кофе». Так он купил кофе. Один пакетик. Маленький такой. Это что, мужик?

– Ой, ну вот зачем?! Тебе шо, сложно то кофе самой купить, или у тебя бабок на кофе нет?

– Да есть у меня бабки. И кофе не жалко купить. Но должен же он хоть что-то делать!

– Ты его сперва заполучи, а потом – пусть будет должен что-то делать.

– Ага. Так он всю жизнь и будет. Должен.

– Нету в тебе мудрости. К мужику, к нему нужен мудрый подход!

Нет, я больше не могу слышать эту дуру! Не могу наблюдать, как она уговаривает ещё не совсем дуру стать таковой.

Обгоняю жопы-ёлки. Несусь, как тот мужик, в плавках, с таранькой и с пивом.

– Таранька! Пиво! Таранька! Пи…

Просвистел в направлении «Молодой Гвардии».

Я несусь в противоположном, стараясь как можно больше оторваться от тёток в малиновых кофточках. Не потому, что они в малиновых кофточках. А потому, что одна из них – полная дура, которая инфицирует другую. Мой внутренний эпидемиолог уже близок к тому, чтобы одержать верх над внутренним лисом. «Это такая глупость – прививка правды “антипрививочникам”! – ласково нашёптывает внутренний лис внутреннему эпидемиологу. – Танцуем отсюда быстрее, фокстротом! Ускоряемся!»

И я несусь по аллейке Лузановки, не разбирая пейзажей и, кажется, уже синхронизируясь с таранькой и пивом.

И внезапно синкопально осаживаюсь. Торможу, как лошадь над обрывом.

ВОТ ОНО!

ВОТ ОН!

Чёрный кот с вертикальным взлётом!

ЧЁРНЫЙ КОТ С ВЕРТИКАЛЬНЫМ ВЗЛЁТОМ!

За секунду до взлёта движения его челюстей повторяли вибрацию колибри-мутанта, сливаясь с ней ритмами. Дали такое наверняка даже не снилось!

Секунду спустя чёрная молния без пружинящей подготовки вертикально взмывает вверх, попирая все законы биомеханики. Дуга его тела складывается пополам, как будто кто-то невидимый взял его за шкирку – и сработал «мамкин» рефлекс.

На квант времени он зависает в голубых прозрачных небесах над цветком бессмертника…

Я замираю.

К чёрту внутренних лисов, к чёрту эпидемиологов!

Я страж покоя этого чёрного кота. Я никому не позволю помешать ему! Я лягу поперёк этой аллейки, и никакие жопы-ёлки не посмеют потревожить чёрного кота-ангела, охраняемого блёклой сумасшедшей!

Он весь – нерв. Он весь – напряжение. Весь – закрученное в тугую спираль вдохновение. Он весь – цель. И он же весь – средство. Мира нет. Весь мир интегрирован в него. И ничего не существует. Только он, Чёрная молния и… одесская колибри-мутант, выписывающая свои влипшие в бесконечность восьмёрки над зацементированным нектаром бессмертника…

И нет колибри!

Чуть слышный лисьим слухом треск – и нет колибри.

Приземляется на задние лапы. Приземляется мягко.

Мир снова расфасовывается и раскладывается по полкам…

Ведут свою многомудрую беседу жопы-ёлки.

Вспоминают, с кем они жили, старушенции с терьерами.

Проносится спортивным «Камаро» мужик в плавках, истошно голося про тараньку и пиво.

Потеет мальчик в голубом. И мёрзнет девочка в розовом.

И бабушка, закутавшись ещё глубже в вязаный шарф, с удовольствием наблюдает за купанием голых внуков.

Я сажусь в плетёное кресло открытой веранды ресторанчика, подставляю лицо солнцу. Заказываю водку и вареники с картошкой. Я должна попрощаться с Одессой…

В тени винограда под Жеваховой горой лиса отлавливает опытный охотник.

– Ты что, сегодня улетаешь?!

– Улетаю.

– А я сегодня вечером варю царскую уху!

– Ну, не шурпу же!

– Так, давай быстро, по сто граммов с салом. Твоё здоровье!

– И ваше, Пётр Иванович!

Такси уже давно приехало. Ну, и ещё сто граммов. Ещё чуть-чуть – и отходной фокстрот не станцует даже гений фокстрота Генри Фокс. Даже будучи клонированным с его фокстротных террас.

Вырываю себя из-за стола за хвост. Надо бы не забыть сумку по дороге к такси!

Боня опечаленным стражем сидит на крохотной верандочке второго этажа.

– Чувствует, что ты улетаешь!

Конечно, чувствует. Боня – не человек.

Сумка есть. За воротами такси.

В Ленкин двор вносится Пётр Иванович. В руках у него…

– И горшочек мёда! – совершенно по-мальчишески восклицает Пётр Иванович. И опоминается. Что он важный дядя элегантного возраста. Начинает рассказывать, что какой-то очень важный хрен по мёду подарил этот горшочек ему, очень важному Петру Ивановичу по хирургии. В знак благодарности. И Пётр Иванович хочет подарить мне этот горшочек мёда в знак… Благодарить меня вроде особенно не за что. Прямо скажем, за что благодарить неблагодарную тварь?! Поэтому он хочет подарить мне этот горшочек мёда в знак любви. Хотя я, засранка, и улетаю к такой-то матери в свою Москву, презрев его царскую уху!

Я смеюсь. Отнекиваюсь. Говорю, что меня не пустят в самолётом с горшочком мёда. Багажа у меня нет. А горшочек – стеклянный. Не буду же я сдавать в багаж один горшочек мёда. К тому же такси уже так долго стоит, что я, дай бог, и без багажа бы успела зарегистрироваться.

– Да пропустят они тебя! Это же – горшочек мёда! Всего лишь горшочек мёда!

– Ага, не хватает только воздушного шарика!

Боня кружит вокруг воздушным шариком.

– И от мёртвого осла – ушей! – мрачно брякает Ленка, недовольная тем, что её вызвали в школу, опять на предмет сына, разумеется. Вызвали в школу, и она не может меня отвезти в аэропорт. Ленка считает, что это её святой долг – отвезти меня в аэропорт. Хотя есть такси. И таксист, похоже, выспаться успел. Пётр Иванович считает, что вручить мне этот горшочек мёда – его святой долг. И что ты будешь со всеми ними делать? Никакого уважения к личным границам! И поэтому становится очень хорошо.

– От живого осла – хвоста! – смеюсь я. – Давайте ваш горшочек мёда!

Ещё серия поцелуев и объятий. И ещё серия скомканных поцелуев и объятий. И ещё серия воздушных поцелуев уже вдогонку такси.

Сижу на заднем сидении, как поц. Как натуральный поц. Сижу с горшочком мёда в руках и улыбаюсь, улыбаюсь!

– То ваша родня? – спрашивает меня таксист, глядя на мою идиотическую улыбку в зеркало заднего вида.

– Ага!

– На сестру вы не похожи. Зато с батей – одно лицо! Я сразу вижу. Я – хороший физиономист!

Ну всё, трындец и полный апофигей. Я мелко трясусь на заднем сидении, и вместе со мной трясётся горшочек мёда. И такси. И дорога. И белые шары Ланжерона. И чёрный кот с вертикальным взлётом. И весь этот город, который мне не нравится, трясётся в четырёхтактном ритме, пока московский лис танцует свой одесский фокстрот.

– Вам шо, смешинка попала?.. Всё, приехали, аэропорт… Ой, а у вас мельче нет? А то я сдачи не наберу!

И снова на правах послесловия

[16]

Памятник Владимиру Семёновичу Высоцкому, вокруг которого было так много споров, торжественно открыли 29 сентября в Одессе на Французском бульваре. На церемонию открытия к одесской киностудии пришли политики и артисты, а также несколько тысяч одесситов. Идею создания памятника В. Высоцкому в Одессе все одесситы поддержали единодушно, однако к победившей на конкурсе скульптурной композиции отношение очень разное.
«Одесская жизнь». Информационный городской портал. 2012.09.30

Наглая позолоченная статуя, символ социалистического реализма.
Марина Влади, 1985 год, о памятнике Высоцкому на могиле на Ваганьковском кладбище.

В Одессе-2012 даже не статуя. Статуйка. Очередной одесский «кузнечик». Уже есть скрюченная нищенка, в которой вряд ли кто-то неподготовленный узнает великолепную Веру Холодную. Уже есть Дерибас-недомерок, отлитый из недоворованного металла. Теперь вот ещё и «кузнечик» Высоцкий, подозрительно напоминающий уменьшенную раз в двести «насекомую», пришпиленную к стеле на Поклонной горе.

Некий меценат, бизнесмен и депутат взял на себя, и… И в конкурсе выиграл кто-то, по всей видимости, дорогой для мецената, бизнесмена и депутата. Несмотря на то, что одесситы бушевали на предмет немедленного отзыва выигравшего на конкурсе проекта. Но… одесситы такие одесситы. Проект не отозвали. А воплотили. Дюка и Воронцова, слава богу, создали не нынешние скульпторы и архитекторы. И на том спасибо. Хотя с Высоцким зря они так. Не знаю, какая кличка появится у этого памятника. Если уж Вера Холодная – «привозная попрошайка», то… Даже представить боюсь. Между тем практически весь кинематографический Высоцкий – это Одесса. Одесса – это и кинематографический Высоцкий.

Вы всё ещё не понимаете, почему мне не нравится этот город?

Да, Одесса – врождённое, хроническое, неизлечимое заболевание. Порой, увы, постыдное. Когда я вспоминаю увиденный мною этим октябрём в Одессе памятник Высоцкому – мне стыдно, что я одесситка. Когда я слушаю его песни, написанные к «Интервенции», к «Опасным гастролям», – я горжусь тем, что я одесситка. Затем снова вспоминаю памятник, и… Кризовое циклическое течение. Как у маниакально-депрессивного психоза.

Именно этот постыдный памятник человеку, воспевшему Одессу, – пусть и не одесситу (строго говоря, ни Дерибас, ни Ланжерон, ни Воронцов не были одесситами. Они всего лишь… построили этот город) – и спровоцировал очередное обострение. Всегда такое нелёгкое для меня обострение хронического одесского синдрома. Каскадная реакция запущена. Процесс расцветает стремительно. Симптомы уходят медленно. И даже такая мощная терапия, как очередная написанная книга, результативна всего лишь очередным временным облегчением. Никак не полным выздоровлением. Насколько долгой и стойкой будет ремиссия – прогнозам не поддаётся. Только закончишь рукопись, только нальёшь себе стакан за очередное окончание всегда непростого для тебя течения «одесского обострения»… До рта не успеешь донести – звонок. Первый час ночи. Суббота превращается в воскресенье. А тут звонок!

– Фира, это ты?!

– Здесь нет Фиры. Вы ошиблись номером.

– Как нет Фиры?! Фира, ты шутишь?! Фира, я слышу, это ты! Фира, в нашем маркете есть брынза Одесса-стайл! Точно как мы брали у Моти в семидесятом году на Привозе! Я заплатила за твой кусок, тебе Хуанчик занесёт, уже иди открывать свои двери!

– Здесь нет Фиры! И Хуанчика нет. Кстати, кто такой Хуанчик?

– Фира, ты совсем хая[17]?! То наш мекс! Которого Зина по-русски спикать научила. Грузчик с нашей лавки!

– А у вас там сейчас сколько времени? – вкрадчиво интересуюсь я у незнакомой собеседницы, говорящей как вечные и незабвенные родные старухи с Воровского[18].

– Фира, тебе дети уже выбрали приличную богадельню?.. Уже срочно несись туда на всех парах! У нас столько же времени, сколько и у вас! Вагон у нас времени!

– Часов эдак… – отнимаю от часа семь. – Часов эдак шесть вечера?

– Фира, ну тебя! Я кладу трубку! … Куда ты побежал, идиёт! – куда-то в сторону. Снова мне в ухо: – Нет, Фира, это чудовище совсем не хочет говорить по-русски. Я ему по-человечески говорю: «Сначала покушай!» Так оно делает вид, что оно всё из себя такое американское и меня не понимает! Хуанчик по-русски понимает, а этот полжида – не понимает, вишь! Ньюйоркер хренов! Всё, Фира, не морочь мне голову, я уже кладу трубку, а Хуанчик уже несёт тебе твою любимую одесскую брынзу, помни мою доброту! Фира, разве ж мы бы сидели здесь, если бы они нас принимали? Фира, я всё думаю, надо ли нам туда хоть одним глазком перед смертью? Фира, я уже не верю ни во что, у моего найдётся множество причин, чтобы не ехать самому и не дать ехать мене. Фира, он тогда не хотел ехать оттуда, теперь он не хочет ехать туда – и находит множество причин не ехать для меня. Фира, всё, я уже кладу трубку! Хуанчик уже одной ногой у тебя бикицер!

Чтоб ты, Одесса, уже была здорова!

Выпиваю свою водку. Понимаю, что ночь меня ждёт бессонная. Я буду читать и править. В сотый раз читать и править. И полного выздоровления от «одесского синдрома» у тех, у кого в паспорте, в графе «место рождения» написано: «ГОР. ОДЕССА», не наступит никогда. И снова и снова я буду летать Москва-Одесса. Снова буду курить в ирландском пабе аэропорта Домодедово, снова будут задерживать рейс. Я всё равно буду летать в Одессу. Хотя бы и через Нью-Йорк. Пусть не принимают, куда они денутся! Всё, я уже кладу трубку.