Одесский фокстрот Соломатина Татьяна
Разбитый хрусталь не склеить. Зато всегда можно купить новый горшок. Венецианского стекла, ага. И водрузить его на тот же самый стол, в тени того же самого винограда, под той же самой Жеваховой горой.
А шурпа – бог с ней. Надо же мне сюда зачем-то приезжать. И, осаживая сивуху сплетен и взаиморасчётов серебряной нежностью моей к этой семье, наслаждаться единственно приличным напитком: десятилетиями выдержанной любовью друг к другу.
P.S. Чуть не забыла про СТИ!ХИ!:
- Шли Аркану – три сигаретки.
- Шли – очень умненькие детки.
- Работа шла. И шла – жена.
- Хороший вкус у пацана!
Вот! Хозяйка я своего слова или где? И про Аркана написала. И стихи. У меня тут не на Седьмом километре – не обманут! Долг чести – он и в Подмосковье долг чести. Аркан, с тебя бутылка. Можно коньяка. Разумеется, самого обыкновенного. Получу у Пушкина.
«Я вам больше скажу: все эти турки и армяне – азербайджанцы»
Меньше всего этой моей октябрьской Одессой я ожидала оказаться на Седьмом километре. Меньше всего. Я не люблю этот суматошный гигантский рынок. Я вообще рынки не люблю. Как же оно так получилось?
– Ко мне замминистра приезжает в гости, – сказал Пётр Иванович, персонаж «Моего одесского языка» и прочих одесских коллизий. И реальный отец моей подруги.
– Отлично! – все хором крикнули мы, потому что ну что тут ещё крикнешь? «Оно вам надо?!»
В больнице, где Пётр Иванович ударно трудится заведующим одной из хирургий, открыли какой-то супер-пупер важный не то кардиологический, не то сердечно-сосудистый, не то ревматологический центр. Под той же крышей, на том же оборудовании, но на следующие деньги – как от веку и положено потёмкинским деревням. Кошерно кушать-то всем хочется. Что замминистра. Что Петру Ивановичу. Который ещё и областной хирург. В отличие от замминистра. Замминистра – он уже замминистра и есть. Там хирургией уже и не пахнет ни в каком виде. Сплошная организация личного благосостояния, оторванного от украинского здравоохранения.
По этому же поводу – открытие очередного нового высокотехнологического инновационного центра на старой раздолбанной базе – Одессу даже кто-то из важных шишек посетил. Не то премьер-министр, не то… До города было невозможно добраться. Одесситы матерились страшно. Даже Ленка моя, которая идиомы не очень – если не взбеленить. А я что? Я привычная. Мне на Минке постоять перед Одинцово, на Кутузовском полдня провести, да по Бульварному кольцу до утра ехать – как хрен с маслом. Не привыкать.
– Премьер-министр всем руки пожал, – делился Пётр Иванович впечатлениями, и в глазах у него плескалась ядовитая ирония. – Пожал и говорит: «Очень хорошо. Очень важное дело. У меня у самого недавно был гипертонический кризис!» – «Криз, – шёпотом поправляет его заведующий кардиологией». – «Кризис!» – шипит на того главврач.
Ну и очень хорошо, пусть к Петру Ивановичу едет в гости замминистра. Мне-то какое дело?
– Замминистра будет с женой. Ты придёшь? – спросил он меня.
– Зачем?! – удивилась я. Я-то каким боком замминистру? Я не врач, и вообще – иностранная гражданка. Свадебным генералом, что ли?
– Будет уха! Царская! – заманивал Пётр Иванович.
Ну уж нет! Нет шурпы – нет Соломатиной! Точка.
– У меня важная встреча! – строго сказала я Ленкиному отцу.
– Когда?
– А вот как раз тогда, когда к вам замминистра вашего украинского здравоохранения приезжает. С женой.
– Он приезжает завтра.
– Я завтра еду занавеси покупать на Седьмой километр. Мне Танька нужна. Для консультации! – выступила Лена.
Я хотела было возразить подруге. Потому что бродить по рынку?! За занавесями?! С Леной?! Но из двух подпруг, как говорится, выбирай ту, что подскажет друг.
– Да не нужна ты мне для консультации. Всё равно у нас с тобой вкусы разные! – кинула мне спасшая меня Ленка, когда мы выбрались от Петра Ивановича.
Да, действительно, разные. Не лучше и не хуже. Просто – разные. У меня вкусы палево-бежево-шоколадные. В матовую бирюзовую волну. У Ленки: малиново-фиолетово-чёрные. В крапинку и блестящую металлическую цепочку.
– Слушай, а сколько у вас там стоит кожаная или меховая курточка? – уточнила я.
– Это смотря какая.
Я в деталях уточнила, какая.
– Долларов четыреста… Пятьсот, – с интонациями Валерчика из «Дикарей» сказала Ленка, ненадолго задумавшись. (Кстати, для тех, кому в титрах не открылась истина: не в дикарской и не в вэдэвэшной ипостасях Валерчик – врач-стоматолог. То есть – большую часть жизни. Забавно. Моя любимая подруга – врач-стоматолог. Высшей категории. Кандидат медицинских наук. По Интернет-версии – «народный выбор пользователей стоматологических услуг». Даже глянцевому журналу интервью давала. Как победитель в номинации. С фотографией Ленки в полполосы. Горжусь, кстати. Потому что она реально отличный врач-стоматолог.) Видимо, Ленка меня недопоняла. Потому что такая курточка, какую мне надо, у нас в Москве стоит долларов эдак тысяч пять. И даже не бренд. А приличная реплика. Я как-то в ГУМ зашла. Нечаянно. И в какой-то лавке, смотрю, пуховичок симпатичный. Примерила. Вроде так ничего. И продавщица мне, мило улыбаясь, сказала:
– Пятьсот тысяч рублей.
– Сколько?! – мне показалась, что я ослышалась. Полмиллиона рублей – то соболью шубу можно купить! Полмиллиона рублей – это без чего-то там двадцать тысяч долларов.
Я аккуратно, где-то даже с содроганием и священным трепетом, сняла с себя криво простроченный, симпатичный, кособокий пуховичок. И с ГУМом завязала уже окончательно и навсегда. Полмиллиона рублей – это билет до Нью-Йорка и обратно. На двоих. Взрослых. И там – на сейлы, – ещё прилично останется. На двоих же. Взрослых. Вместе с гостиницей на Манхэттене на неделю. Я себе в Нью-Йорке как-то две пары жутко брендовых балеток купила. Что правда – прошлогодней коллекции. Ну ничего, я в прошлогодней коллекции похожу, ноги не поломаю. Так я те обе-две пары купила ровно за сто два доллара. Обе. За сто два доллара. Итого. А потом, прогуливаясь летним деньком по столице в одной из тех самых пар – обе-две сразу на себя не натянешь, – увидала на витрине бутика близнецов своих тапочек. Подошла поближе, посмотреть, почём прошлогодние коллекции для москвичей и гостей столицы – мама дорогая! Пятьсот уё! Вообще в Москве что-то покупать завязала. Потому что ой! И даже – ой-ой-ой!!!
Воспоминания меня вдохновили. И меня обуяла жадность.
«Прекрасно! – подумала я. – Ну и что, что на Седьмом километре грязно, холодно, ветрено и вообще – неприлично?! Зато я смогу купить себе курточку за четыреста… Ну ладно – за пятьсот долларов. На такую же в Москве за пять тонн «бакинских», боюсь, рука не поднимется. Стоит того, чтобы потерпеть. Тем более Ленка меня за занавесями брать не собирается».
В общем, на следующее утро к Ленке в машину загрузилась – и мы поехали.
Приехали очень быстро. Что для Одессы далеко – то в Москве и Подмосковье муха не успеет присесть. Что в Одессе – пробка, то для Москвы и Подмосковья – «Токийский дрифт».
– Встречаемся у туалета! – скомандовала Ленка.
– В смысле?
– Видишь двухэтажное здание с огромными буквами «ТУАЛЕТ»? – показала Ленка.
Я задрала голову. Действительно. Поверх двухэтажной ядовито-зелёной башни огромными зелёными же буквами было выложено «ТУАЛЕТ».
– Вот тут у нас все и встречаются. У туалета. Кожа и меха – там, – махнула Ленка рукой вбок. – Я за занавесями.
Занавеси Лена быстро не купит – это к врачу-психиатру не ходи. Сперва Лена обмотает все ряды. А их там – ой! Она ещё и свежеотремонтированные интерьеры свои зафотографировала. А там малиновые потолки. Зафотографировала, чтобы продавцы занавесей дали ей консультацию. На предмет сочетания малиновых натяжных потолков, ядовито-салатных фотообоев и гипотетических занавесей. Я себе представляю эту картину! Моё палево-бежевое сознание такой ядовитости не выдержит. А Ленкино, яркое – не вынесет мой бесцветности. Потому я – за курточкой, в кожаные ряды. Ленка – за занавесями. В соответствующие. Чтобы любовь и дружба крепла, люди должны как можно чаще расставаться. Как минимум – не ходить друг за другом гуськом. А то гуськом выйдешь – вернёшься бараном. Однозначно.
Было холодно и промозгло, несмотря на жиденькое солнышко. И ветрено. Ветер бы и погонял мусор по асфальту для красного словца. Но мусора ещё не было. Мы приехали рано.
Кстати, откуда эта любовь к блестящим натяжным потолкам? У одноклассницы тоже был жуткой зеркальности бледно-серый натяжной потолок в спальне с недоделанной гардеробной. Бледно-серый натяжной потолок создавал полнейшую иллюзию зеркала. Это же какие идеальные надо иметь формы (или быть слепым?), чтобы заниматься любовью под такими потолками? Как вариант: можно не заниматься любовью вовсе. Или же опять причины и следствия перепутались. Может, ну их, сияющие натяжные потолки? Тогда и любовь сама подтянется. Любовь – она не любит отражений. Да и не в моде уже давно натяжные потолки, в общем-то. В Одессе просто ещё не знают. Наверное…
Об этом я думала, перекуривая у подножия монументального двухэтажного гальюна.
В smoke station, помимо песка и бычков от сигарет, реяли обрывки туалетной бумаги. Неужели они её употребляли на ходу?! Настолько жить торопятся, что чувствовать неловкость уже не спешат? Или то у них тут хронический насморк? Летом – жара и толпы. Осенью – промозгло и ветер. Но хоть людей не слишком много, и на том мерси.
Не много было покупателей. А вот продавцов…
Ей богу, Стамбул начала девяностых показался мне вполне милым и ненавязчивым местом!
Я шла сквозь плотные ряды контейнеров, увешенных безвкусицей, чувствуя себя – ни много ни мало – леди Годивой. Только без длинных волос и без лошади. С обоих сторон ко мне тянулись руки, стараясь схватить и втащить в свои поросшие кожаными сталагмитами пещеры. Жуткие рожи приникали к моему лицу и, выдыхая кто перегар, кто свежак, но чаще всего – перегар, смешанный со свежаком, – гомонили, голосили, говорили…
– На вас! На вас! Наваснаваснавас!
– Зайдите к нам! Есть на вас! Есть всё на вас! Наваснаваснавас!
– Посмотрите у нас! Посмотрите у нас! Посмотрите у нас наваснаваснавас!
Смотреть на сам, собственно, товар – не было никакой возможности. Я плелась сквозь ряды навязчивых сизых рыл, понуро опустив голову и боясь даже украдкой, хоть мельком поднять глаза. Потому что пьющие горячий кофе и холодное спиртное люди с сигаретами тут же начинали истошно голосить:
– На вас! Зайдите посмотреть к нам! Есть точно на вас! Мы продаём кожу!
– А я думала – в шахматы играете! – начала огрызаться я.
– А что вы ищете? Шубу? Куртку? Плащ? Пальто? Есть на вас! Наваснаваснавас! Что вам показать?!
– Я сама всё вижу!
– Так что вам показать?
– Спасибо, я не слепая!
– У нас самое лучшее качество за самую лучшую цену наваснаваснавас!!!
Меня начало выбешивать. Продавцы были в основном двух подвидов. Небритые дяденьки, разговаривающие между собой вовсе не по-русски. Турки? Армяне? И разухабистые, толстые, перекисные, средне-поношенные блондинки неопределённого возраста. Случались изредка и нервические молодые хабалки, взвизгивающие по делу и без. И славянского вида оплывшие дяденьки с тоской в глазах. Последние, судя по всему, – мужья тех самых сильно перекисных блондинок. Сильно перекисших деловарок.
– Заходите к нам!!!
– Не хочу!
– У нас на вас, навас, навас, навас!
– Откуда вы знаете, что мне надо?
– У нас есть на вас! Наваснаваснаваснавас! Навас! А что вы хотите, что вам надо?
– Косуху из каракуля.
– У нас нет. Но у нас есть наваснаваснавас!
– Я хочу косуху из каракуля.
– Навас…
Останавливаться около них нельзя. Это стая зомби. Накинется и разорвёт. Решаю сменить тактику.
– Заходите к нам! У нас есть на…
– Косуха из каракуля.
– Нет, но у нас есть нава…
Следующий!
– Заходите к нам! У нас есть на…
– Косуха из каракуля.
– Нет, но у нас есть…
Следующий!
– Заходите к нам! У нас есть на…
– Косуха из каракуля.
– Нет, но у нас…
Следующий!
– Заходите к нам! У нас есть на…
– Косуха из каракуля.
– Нет, но у…
Следующий!
– Заходите к нам! У нас есть на…
– Косуха из каракуля.
– Нет, но…
Никаких «но»!
Возвращаюсь к подножию монументального клозета. Перекурить. И – уф! – вдохнуть свежего воздуха. Жаль, я не взяла с собой флягу. Она была бы не просто как нельзя кстати, а таки именно то, что доктор прописал! Складирую впечатления. Товар – жуткий. Кожа и меха в большинстве случаев ужасающей выделки. Швы, строчки – в ад таких портных. И к пуговицам тоже есть претензии! В том, за что они просят четыреста-пятьсот зелёных эквивалентов, даже в таёжный нужник не выйдешь. Неудобно будет перед зверушками. За то, что собратьев уморили без толку. Права бессмертная Раневская. В том смысле, что «эта курица для чего-то родилась!»
Безумству храбрых?
После перекура продолжаю рейд сквозь плотные ряды обрыдших сизых и отёкших бледных рож. Тётка размером с танк примеряет на себя «мокрую» дублёнку. С чернобурым воротником, который не может опуститься, как положено опускаться чернобурому воротнику, на её грудь двенадцатого размера. Топорщится в мир плохо выделанными, термоядерно переурсоленными, ломкими лапками и облезлым кончиком хвоста.
– Ну вот, смотрите! Прямо как ннннА! вввАс! ссссшитттто! – пыхтит сизая рожа, с огромным усилием схлопывая на тётке металлические клипсы-застёжки.
Тётка пристально осматривает себя в зеркале.
– Петь, ну чего?
– А?!
«Петь» поперхнулся дымом.
– Я тебя чего с собой брала?!
Действительно, чего она Петю с собой «брала»? Лежал бы себе сундук-Петя дома, на подстилке для Петь, именуемой «диваном», – и горя бы не знал. Пара-тройка часов без жены-танка – счастье для любого чахоточного Пети.
– Ну как я выгляжу?
– Я знаю?
– А чего ты знаешь?!
– Да вроде ничего. Выглядишь. Ничего выглядишь. Сама решай.
Выглядит она так, что на медведя рогатина не понадобится. Медведь, завидев эту тётку в этой «мокрой» дублёнке, умрёт на месте. От разрыва сердца, произошедшего в результате громадного выброса адреналина медвежьими надпочечниками.
Сизая рожа тем временем оправляет на танке воротник, одновременно бурля что-то про качество кожи, мехов и про то, что отдаёт он этот мрак и надругательство над шкурами убиенных коров и лис за смешные деньги. Я бы на его месте даром бы отдала. А на месте тётки – даром бы не взяла.
К сизой роже подбегает другая сизая рожа. Что-то быстро лопочет на своём, добавляя наше исконное, на «б». Слово-связка. Слово-песня. Без этого слова тут всё это не работает. Не строится и не живётся. И даже не дышится. Сизая рожа отвечает другой сизой роже по-русски:
– Не видишь? Я с людьми работаю!
И быстро лопочет ещё что-то, на своём. Тот, скумекав, что к чему, выдёргивает из груды целлофановых пакетов куль с родной сестрой примеряемой дублёнки – и уносится прочь.
– Петь, ну чего?
– Да не знаю я. Бери! Нормально!
– Так только ж зашли!
– Так и будешь бродить тут полдня…
– А так, чтобы взять? – это уже к сизорожему.
– Женщина, я и так уже отдаю вам по закупочной цене! Просто потому, что ну ваша же это дублёнка. Сидит как родная! Вы в ней просто… – ищет нужное слово, цокает языком. – Вы в ней просто красавица!
Точно турки. Такая образина только туркам красавица. И этот бряцающий цепями чехол из дохлой коровы эту образину ну никак не украшает. Украсить её ещё больше – просто невозможно. Она гармонична в безобразии своей «красоты». Дополнительным «украшением» она ещё и пыхтит под гнётом этого тулупа. Всё-таки всего лишь октябрь. Всего лишь одесский октябрь.
– Девушка! Заходите к нам! У нас есть на вас! – одной рукой он цепко держит «просто красавицу», другой – делает широкий приглашающий жест.
– Косуха из каракуля.
– Есть!
Всё так же, не выпуская свекольную, пыхтящую «просто красавицу», умудряется достать из кучи что-то, похожее на бархатные зипуны, в которых бродили все сельские бабки Советского Союза.
– Смотрите, какая выделка!
– Если это выделка, то я – Шэрон Стоун.
– Вы – красивее!
«Просто красавица» пытается вывернуться из его крепкого захвата.
– Даже если я красивее Шэрон Стоун – то это не выделка. И не каракуль.
Раздражённо, практически гневно, отпускает многострадальную тётку. Он в азарте. Заставить купить меня это снулое мохнатое нечто – для него дело чести.
– Это не косуха. Не говоря уже о том, что это – не каракуль!
Сама не замечаю, как оказываюсь завёрнута в этот хлам. Ну, капец! «Сироты! Тяжёлое наследие царского режима». Можно в привокзальный переход. С песней «Разлу-у-ука ты-ы-ы, разлука! Чужая сто-о-о-рона-а-а…» Плюшевый медвежонок, не слишком удачно переживший бомбёжку Дрездена. Такой тряпкой любую Шэрон Стоун можно испортить только так. И никто «Оскар» за перевоплощение не даст – вот что обидно.
– Это не косуха, – пытаюсь вывернуться. Но сизая рожа подталкивает меня к зеркалу.
– Вы только полюбуйтесь на себя!
– Да я в шоке!
– Вот и я говорю – красота ж неземная!
– Это не косуха. И не каракуль! – талдычу я упрямо.
– Да как же не каракуль?!
Выворачивает подкладку, подсовывает мне к самому носу. Я, воспользовавшись тем, что у сизой морды заняты обе руки, моментом проявляю чудеса ловкости – и выворачиваюсь из бархатного бесформенного зипуна, идеально дополнить который способны лишь сапоги фасона «прощай, молодость!» и мешок из дерюги, набитый ворованной с колхозного поля картошкой. Отбегаю на безопасное расстояние. И оттуда кричу:
– Всё равно мне нужна косуха из каракуля оливкового цвета. А эта ваша некаракулевая некосуха цвета кладбищенской грязи!
Сзади меня хватают какие-то руки. Холодные руки – прямо за оголившуюся в пылу выворачивания из пыльного зипуна поясницу. Подпрыгиваю от неожиданности и ужаса. Не свети солнце и не будь белый день на дворе – ну точно «Ночь живых мертвецов»!
– Заходите к нам! У нас есть на вас!
– Косуха из каракуля! Оливкого цвета! – пытаясь восстановить сбившиеся дыхание и сердцебиение, шепчу я.
– Оливковый это типа зелёный?
– Оливковый – это оливковый.
– Ну, типа зелёный?
Холодные руки, схватившие меня, принадлежат оплывшей блондинке. После сизой рожи – и то счастье. Хотя бабы обычно знают отличие оливкового от зелёного… Вспоминаю, что на вопрос: «А почему не фрезовое, а такое ядовито-малиновое? Ты же с ума через месяц-другой в этой палитре сойдёшь!», Лена ответила: «Фрезовый – это типа малиновый, только типа запылившийся?»
– Да. Оливковый – это такой зелёный. Только типа запылившийся, – говорю я перекисной тётке.
Она, порывшись в плотно набитом в стойки, вытаскивает кожаную курточку цвета сбесившейся юной петрушки, заклёпанную «под золото» с плотностью листов внешней обшивки фюзеляжа боинга. Плюс – устрашающего вида змейка шириной с Панамский канал. К одному не придерёшься – косуха.
Я начинаю нервно смеяться.
– Из каракуля! Оливковая! Из – ха-ха! – кара-хаха! – куля-хаха! Олив-быгыгыгы-ковая, мухахаха!.. Фуф! Мне нужна косуха из каракуля. Оливковая.
– Сами не знают, чего хотят! – зло бросает в меня опухшая перекисная блондинка потёртых лет. И не менее зло запихивает курточку – мечту коррекционной девочки-трёхлетки – обратно, в кучу некондиционных подружек.
Чем дешевле – тем ярче. И чтобы всё блестело.
Снова спасительное подножие туалетной башни. Сигарета. Тётка с тележкой.
– У вас выпить есть?
– Чай, кофе, капучино, кола?..
– Это пить. А выпить?
Придирчиво меня оглядывает. Нет. Не своя.
– На рынке спиртным не торгуем.
Ага. Как же. То-то они все, сизорожие и перекисные, – такие трезвые.
– Так что будете брать?
– Ничего. Я не хочу пить. Я хочу выпить.
Подмигиваю. Типа – знак доверия. Не ссы, тётка, я тебя не выдам – свинья тележку не съест.
Нет, не проканывает. Презрительно фыркает. Гордо укатывается, погромыхивая своим передвижным камбузом.
Звонок другу:
– Лена, ты где?.. Ещё не всё обошла?.. Я тоже.
Ну что ж. Бог любит троицу. Ещё сигаретка. Народу прибыло. Жёны с петями. И уже как-то слишком весёлые продавцы и хозяева контейнеров.
Может, закрыть глаза и бегом? Если бежать по рядам, зажмурившись, как по кладбищу – до нужной могилки… Как в «Хороший. Плохой. Злой». Я ж тот самый Злой и есть. И до нужной кондиции меня уже довели.
На исходную! Свисток!
Рву с места, вздыбливая копытом асфальт. Он и так, собственно, вздыбленный. Но «рву с места, чуть не навернувшись на корявом асфальте» – не так поэтично. А тут кругом настолько безвкусно, безобразно и раздолбано, что уже поэзия в очищенном виде. Квинтэссенция аритмии.
Несусь через кожаные и меховые ряды, не разбирая дорог и направлений. Не отличая кадры новых рож от прежде виденных. Сизые сливаются с отёчными перекисными. Турки и армяне с пережжёнными волосами-паклей. Белые тётеньки неопределяемого возраста со щетиной. Инакоязыкая речь спаивается с русской, траченной малороссийским прононсом. В голове шокает на фарси мой домашний таджик и, акая, горлопанит по-турецки бледная алкоголичка из подмосковного села, готовая давать за стакан. Так вот ты где, истинный космополитизм!
– Что именно вас интересует?
Ба! Тпру!
Белый мальчик. Лет двадцати двух. Может – трёх. Это точно. Уже не двадцати, но ещё и не двадцати пяти. Рук ко мне не тянет. В лицо не дышит. Говорит по-русски. Без акцентов. Без никаких акцентов. Не по-одесски, не по-малороссийски, и не по турецко-армянски. Щёки – чисто выбриты.
– Меня интересует срочно выпить. И косуха из каракуля. Оливкового цвета.
– Заходите. Мы как раз специализируемся на косухах. Женских. И на лётных куртках. Мужских.
– А что, бывают женские лётные куртки?
– Ну, раз бывают женщины-лётчики, значит, бывают и женские лётные куртки.
Аккуратный магазинчик. Застеклённый. Товар не копной – а по одной-две. Приятно пахнет правильно выделанной кожей. Бухаюсь на табуретку. Белый мальчик развешивает передо мною всё, что подходит под определение «косуха, из каракуля, оливкового цвета». Нет, это смешно – но то, что он развешивает, действительно подходит под это определение.
Мальчик не старается меня немедленно в это упихнуть. Мальчик проговаривает выученное им из рекламных проспектов. Да, это не бренд. Это реплики одного из самых известных… Протягивает мне, собственно, сами рекламные проспекты.
Понятно, что реплики. Да я и не собираюсь покупать известный бренд. Я лучше ещё раз США от моста до моста перееду. От Бруклинского до Золотых ворот. И ещё останется. Потому что поездка от моста до моста обошлась мне ровно в половину стоимости брендовой косухи из каракуля, оливкового цвета. Вместе с арендой машины, бензином, остановками в национальных парках, едой, гостиницами и походами в музеи и рестораны. Да, я не настолько богата, чтобы покупать дешёвые вещи. Но и деньги мне даются отнюдь не просто. Потому я куплю себе хорошую реплику. К слову – тоже отнюдь не копеечную.
Отдышавшись и придя в хорошее настроение от мальчика, преподнёсшего мне пластиковый стаканчик растворимого кофе, начинаю примерять.
– Да. Эта что-то не очень. Такую, пожалуй, совсем молодой девочке…
Зараза! Но он прав. Он – профессионален. Чем бы он там ни занимался вне продажи косух. Он профессионален. И значит, честен.
Останавливаюсь на одной из моделей. Таки косухе. Таки из каракуля. Таки оливкового цвета.
Слегка торгуемся. Это такая игра. Я готова заплатить запрошенное. Он знает, что запросил больше ровно на ту скидку, что он мне в результате «торгов» и сделает.
Терминала, разумеется, нет. Гривнам и рублям предпочитают светло-зелёный, спокойного цвета нал.
– Ладно. Но мне надо выпить.
Мешкает лишь секунду. И, слава богу, не уточняет, хочу ли я пить. Потому что русскоязычный и, что важнее, – русскодумающий – точно знает значение слова «выпить». И отличное от него значение слова «пить».
– У меня, к сожалению, нет. Но… Идёмте за мной.
Выходим из лавки. Следую в форватере. Он лоцмански лавирует в хитросплетениях кожано-меховых рифов. Выводит меня к затрапезной стеклянной будке со «стоячими» столиками. Открывает дверь. Всё быстро, решительно. Он тут свой.
– Люда, налей даме. Только не твою эту… Коньяк. Приличный.
Люда тоже быстро соображает. Оценивающе глянув на меня:
– Сколько?
– Двести.
Люда манипулирует под прилавком. Я получаю полный до краёв пластиковый стаканчик коньяка. Чуть надпиваю, чтобы не расплескать. Ей богу, на вкус он ничем не хуже сорокалетнего, армянского.
– Пятнадцать гривен.
Даю двадцать.
– Сдачи не надо.
– А мне – подачек.
Строга Люда, не забалуешь.
– Это не подачка. Это – чаевые.
Смотрит секунду в упор.
– Спасибо.
Читать бесплатно другие книги:
