...И грянул гром Незнанский Фридрих
— Бай… это вы его замочили?
— Слушай, ты совсем обнаглел! Может, мне об этом и по телевизору объявить?
Однако Чумаков его будто не слышал:
— И эти двое… Значит, я все-таки прав был? Из его бессвязных, наполовину оборванных слов можно было догадаться, что именно он высказал предположение о причастности московских гостей Похмелкина к убийству Бая, и этот момент нельзя было упускать:
— Считай, что прав. Однако предупреждаю, на весь базар-вокзал осталось три минуты.
— А с меня-то ты чего хочешь? — спросил, словно проснулся, Чумаков, видимо уже окончательно утвердившись во мнении, что этот хиляк с кулаками-свинчатками, — один из тех киллеров, которые разработали и порешили некоронованного короля краснохолмской наркоторговли.
— Где те два парня, которых люди Бая взяли на дискотеке?
— А я-то почем знаю? — сделал Чума последнюю попытку отмазаться.
Агеев вздохнул и передернул затвор. Застывшими в ужасе глазами Чумаков смотрел на свой собственный ствол:
— Нет, не надо! Я… я скажу.
— Где?
— Но ведь ты… — все так же не отрывая остановившегося взгляда от ствола, выдавил из себя Чумаков. — Ты ведь меня… все равно…
— Идиот! У меня смысла нет мочить тебя. Вони… вони слишком много будет.
При этих словах Агеева в глазах Чумакова появилось что-то осмысленное, и он резко вскинул голову.
— Ты… ты действительно…
— Я же тебе говорю: вони слишком много будет и шухеру. А нам это ни к чему. Так что, если, конечно, сам не проболтаешься людям Бая, будешь еще двадцать лет доить их.
Столь доступные пониманию слова окончательно привели Чуму в чувство, и даже глазки забегали воровато.
— Но я… я только знаю, что они сейчас за городом… их туда увезли… но точного адреса не знаю.
— Врешь!
— Не вру! Слово офицера!
— Ох, ё… твою мать! — не сдержался Агеев, однако сумел-таки взять себя в руки: — А кто их допрашивает?
— Шматко допрашивал… майор, который был тогда со мной, — торопился облегчить свою участь Чумаков. — Он и сегодня там был… утром.
— Адрес?!
— Но я же говорю…
— Шматко адрес!
С великим трудом выдавливая из себя едва ли не каждый слог, Чумаков продиктовал адрес майора и, осознав, что обратной дороги ему нет, да и впереди светит неизвестно что, тупо уставился в лобовое стекло.
— А теперь все о нем! — потребовал Агеев. — Привычки и слабости, как долго работает на Бая, с кем живет, имеет ли любовницу и все остальное.
Чумаков вскинул было голову, злобно ощерившись на своего мучителя, однако, увидев направленный на него ствол и остановившись взглядом на пальце Агеева, который лежал на спусковом крючке, сглотнул скопившуюся во рту слюну и стал, поначалу мучительно-медленно, однако с каждым словом все наращивая темп, рассказывать о своем коллеге по бизнесу, который, если, конечно, можно верить словам продажного мента, и привлек его к крышеванию наркодилеров, которые горбатились на Бая. Самого же Бая, оказывается, крышевал не кто иной, как бывший мэр Краснохолмска, переизбранный в прошедшую выборную кампанию.
Когда Чумаков замолчал, вновь тупо уставившись в лобовое стекло, Агеев уже мог подвести черту услышанному.
Что и говорить, баевская наркоторговля обосновалась в области довольно надежно, комфортно и, судя по всему, надолго. И тому было вполне понятное объяснение — деньги, которые хозяева Бая вбухали в эту точку России. И деньги немалые. По крайней мере, только майор Шматко, далеко не самый важный винтик в крышевании баевской наркоторговли, сумел обзавестись не только новенькой «маздой», но и расселить своих детей по отдельным квартирам. Как у сына, так и у его дочери было по двухкомнатной квартире в центре города, сам же он жил с женой в трехкомнатной, которую еще в советские времена ему, как образцово-показательному менту, который не покидал Доску почета, выделил горисполком.
Фабрика кожевенных изделий, выросшая на месте дореволюционного предприятия, стоки которой сбрасывались когда-то в русло реки, на которой стоял Краснохолмск, поражала своим размахом, и Голованов уже не удивлялся тому, что Похмелкина-младшего в городе величают не иначе как хозяином. Судя по всему, и переизбранные городские и губернские власти прочили ему блестящее будущее, ежели позволили без особого напряга обанкротить обувной комбинат, фабрику кожевенных изделий и еще тройку более мелких, но очень важных для города производств, и тут же практически за бесценок продать вполне рентабельные предприятия хваткому сыну вице-губернатора области. И он оправдал их ожидания. Взяв в губернском банке беспроцентную ссуду на развитие, Похмелкин-младший закупил в Италии вполне современные технологические линии, в кратчайшие сроки превратил свои фабрики и комбинаты в столь же современные предприятия, и теперь все акционеры, а это были только весьма влиятельные в области и в городе люди, стригли купоны с производства тех кожевенных изделий, которые пользовались спросом уже не только в самом Краснохолмске, но и в пограничных с областью губерниях. Что же касается самого Похмелкина, то ему, видимо, всего этого было мало, он желал быть уже не только хозяином краснохолмской кожевенной промышленности, но и королем Краснохолмской губернии, и для этого наращивал темпы производства наркоты.
Для этого, естественно, требовались как минимум серьезные химические лаборатории, причем глубоко законспирированные, но именно таковой лаборатории на комбинате Голованов и не приметил. Проинструктированный специалистами в ведомстве наркополиции полковника Замятина, он сразу же отмел вполне современную химическую лабораторию комбината, в которой работало не менее двух дюжин химиков-специалистов и лаборантов, однако ничего другого ему на комбинате не показали, и, когда его привезли в центральный офис Похмелкина, он задал вопрос, на котором не мог не заострить внимание представитель серьезной немецкой компании.
Сможет ли производство господина Похмелкина переработать то количество уксусного ангидрида и фенилуксусной кислоты,[16] о котором может пойти речь в договоре о намерениях, тем более что фенилуксусная кислота применяется в основном в парфюмерной промышленности? И не тормознут ли российские таможенники все это дело на границе?
Судя по всему, Похмелкин уже был готов к подобному вопросу.
— Резонно, — спокойно заметил он, подводя гостя к макету сравнительно небольшой, но вполне современной фабрики. — Резонный вопрос. Однако должен успокоить вас тем, что тот комбинат, который вы сегодня видели, всего лишь малая доля того производства, которое мы имеем на сегодняшний день и которое будем осваивать по мере нашего развития. Но и это еще не все…
На пороге появилась длинноногая красавица, которая могла бы украсить собой любую обложку иллюстрированного журнала, и томным голоском пропела:
— Николай Валерьянович, вы приказали…
— Да. Кофе, пожалуйста, и коньяк. Он покосился на Голованова, и тот не стал его разочаровывать.
— Так вот, возвращаясь к нашим баранам, — продолжил свой экскурс в развивающееся производство Похмелкин. — Этот макет уже даже не проект и не завтрашнее будущее, а сегодняшний день моей империи.
Видимо, он уже действительно настолько прочувствовал себя полновластным королем Краснохолмской губернии, что даже слово «империя» произнес не поперхнувшись.
— И то, что вы здесь видите, это уже наполовину выстроенный парфюмерный цех, который станет составной частью завода бывшего мыловаренного завода.
Широким движением руки приглашая гостя к журнальному столику, на котором все та же длинноногая соблазнительница уже расставляла чашечки с кофе, вазочку с нарезанным лимоном, тарелочку с пирожными и бутылку коньяку с шарообразными коньячными бокалами, он добавил с каким-то внутренним удовлетворением, более похожим на самолюбование:
— Мыловаренный завод — это старое название, доставшееся мне с прежних времен. Я уже давно закупил новые линии, и теперь мы снабжаем весь наш край не только ароматизированным мылом, но и шампунями, которые ничем не хуже французских.
Он замолчал, кивком отпустил секретаршу и только после этого произнес приглашающе:
— Впрочем, чего это мы все о деле да о деле, прошу!
В гостиницу Голованова отвозил все тот же водитель, что и в прошлый раз. Предупредительно открыл перед «немцем» дверцу машины и, так как на этот раз гость был без охраны, проводил его до входных дверей.
Предложив проспавшемуся Агееву сделать заказ на свой выбор, Голованов сел за тот же столик, где они сидели в последний раз, и только после этого набрал по мобильнику номер Сергачева. Тот ждал звонка.
— Вы можете говорить? — на всякий случай перепроверился Сергачев, видимо не очень-то проникшийся конспиративными способностями двоих частных московских детективов, которых навязал ему полковник Замятин.
— Иначе не звонил бы! — неожиданно для себя вспылил Голованов, не спавший из-за Агеева едва ли не всю ночь.
— Ну и?.. — не обращая внимания на эту вспышку недовольства, буркнул Сергачев.
— Рассказывать все по порядку?
— Вкратце. Пожав плечами, Голованов довольно сжато рассказал о своей экскурсии на комбинат кожевенных изделий, несколько пространнее высказал личное мнение относительно той химлаборатории, которую ему показали на комбинате, и замолчал на том месте, когда его вновь привезли в центральный офис Похмелкина.
— Что… неужто ни за что не удалось зацепиться?
Оперативникам регионального управления, которые работали по краснохолмскому экстези, до сих пор не удалось выйти на лабораторию, где похмелкинские спецы фасовали колеса, так что можно было понять внутреннее состояние московского капитана, когда он выплеснул жизненно важный для себя вопрос.
— Вроде бы удалось, но…
— Что?!
— Есть сомнения, и потребуется перепроверка.
Насчет «перепроверки» Сергачев уже не слышал, перебив Голованова почти детским возгласом:
— Вы… вы не шутите?
— Какие, к черту, шутки? — возмутился Голованов.
— Так чего же молчите! Говорите же… Всеволод Михайлович!
«Проняло, — с внутренним злорадством подумал Голованов. — А то… Начальник, мать твою так!»
И он уже обстоятельно поведал о разговоре с Похмелкиным за чашечкой кофе с коньяком о макете развивающегося мыловареного завода с парфюмерным цехом, которому Похмелкин уделял столь много внимания, и о тех скрытых нюансах, что прозвучали при этом разговоре.
Пожалуй, именно на этих нюансах и многозначительных недомолвках Голованов и сделал охотничью стойку, Похмелкин-младший снова заговорил о расширенных поставках из Германии уксусного ангидрида и фенилуксусной кислоты.
— Так чего же, Всеволод Михайлович… — уже совершенно иным тоном протянул Сергачев.
— Что, почему кота за хвост тянул? Да потому что, повторяю, это всего лишь мои личные выводы, которые основаны только на интуиции и требуют серьезной проработки. И спешка в этом деле…
— Естественно, что перепроверим, но главное… главное в том, что ваши выводы полностью подтверждают и ту оперативную информацию, которую мы имеем на сегодняшний день. Правда, тоже непроверенную.
«Значит, ой!» — с какой-то тоской в груди подумал Голованов, однако вслух спросил:
— Что с Чудецким? Нащупали концы?
— Работаем. И думаю, что не сегодня завтра… Голованов отключил мобильник.
Глава четырнадцатая
Капитан Сергачев имел все основания быть собой довольным. Если, конечно, не считать оплошности с исчезновением двух подсадных уток, дальнейшая судьба которых, откровенно говоря, его мало заботила, все складывалось более чем отлично. Пусть даже косвенно, однако Голованов все-таки подтвердил пока что непроверенную оперативную информацию о замаскированной лаборатории на мыловаренном заводе, где Похмелкин-младший развернулся с производством таблеток экстези. Уже были взяты под контроль и теперь только шлифовались наружкой все краснохолмские оптовики, которые работали на Ника, были подготовлены оперативниками подполковника Моисеева, и еще парочка-другая ходов для слишком уж расторопного Николая Похмелкина. И теперь появилась надежда, что можно будет в одночасье взять весь этот краснохолмский наркокартель. И затем минута в минуту будут проведены аресты, обыски и задержания в Москве, причем не только в ночном клубе, которым заправлял Алекс, дружок всемогущего Ника.
Однако не только задержания, обыски и аресты грели душу Сергачева. Все это было следствием длительных и тягомотных оперативных разработок двух управлений по наркоконтролю — Московского и регионального Краснохолмского, а вот то, что удалось раскрыть лично ему, капитану наркополиции Сергачеву, это уже его личная заслуга, которая дополнит одну из чаш правосудия на предстоящем суде.
Сотрудники Московского и Краснохолмского управлений сработали более чем оперативно, и когда в аэропортах были обработаны журналы, в которых проводилась регистрация авиапассажиров, то выяснилось, что буквально за двое суток до того момента, когда в Москве, с интервалом два часа, были застрелены из одного и того же вальтера владелец довольно престижного ночного клуба в центре города и не менее известный диджей из клуба недалеко от той улицы, где зазывала красочными неоновыми огнями ночная «Аризона», в Москву из Краснохолмска прибыл некто Татаринцев Эдуард Евгеньевич, который убыл в родной Краснохолмск сразу же после четырех выстрелов, которые и оборвали жизнь двоих известных в определенных кругах мужчин.
Естественно, пистолета при нем не было. Ни в тот момент, когда он проходил контроль в своем Краснохолмске, ни в Домодедове.
И можно было предположить, что в российской столице Татаринцев сработал не один, а с парой помощников, которые не только подготовили для него оружие, отмахав на поезде едва ли не пол-России, но и провели предварительную разведку по намеченным жертвам.
Удалось узнать кое-что и по самому Татаринцеву.
Мастер спорта по стрельбе из пистолета, в недалеком прошлом прапорщик Краснохолмского управления ФСБ. Уволен из органов «за действия, недопустимые в органах федеральной безопасности». По крайней мере, именно такой была формулировка в листке по учету кадров.
И далее. В настоящее время работает инструктором в тире, в котором берут уроки скоростной стрельбы из пистолета телохранители службы охраны губернатора области.
Кличка Татаринцева — Татарин.
Что же касается самого вальтера…
Оперативникам подполковника Моисеева удалось ковырнуть уголовные дела середины девяностых годов, так и не поимевшие логического развития, и выяснить, что осенью девяносто шестого года хозяином тира, в котором уже работал в ту пору не оправдавший доверия бывший прапорщик Татаринцев, было закуплено через оптовую фирму в Латвии семь пистолетов системы «Вальтер», которые, однако же, вскоре были похищены неизвестными лицами, взломавшими ночью сейф, в котором хранилось боевое оружие, и… И все это кануло словно в воду.
Правда, один вальтер все-таки засветился три года назад, когда выстрелом из пистолета в голову был убит бывший вице-губернатор области, место которого чуть позже и занял господин Похмелкин-старший.
В общем-то и для подполковника Моисеева, и для Сергачева расклад был ясен, но одно дело он ясен тебе, и совершенно иное дело, когда уже следователь прокуратуры поинтересуется у бывшего прапорщика Татаринцева, с какой целью он летал на два дня в российскую столицу и что именно он делал в Москве эти два дня.
А потом уже пойдут конкретные вопросы и по Краснохолмску. И одним из этих вопросов будет такой: каким образом господин Татаринцев умудрился приобрести на более чем скромную зарплату инструктора новенький «БМВ», причем не позже чем через месяц как был застрелен прежний вице-губернатор области, и за какие такие заслуги нынешний вице-губернатор области посодействовал бывшему прапорщику ФСБ в получении шикарной трехкомнатной квартиры в центре города? Варианты ответов предполагались разные.
Пожалуй, с того самого момента, когда Ирина Генриховна поручилась за Чудецкого, заявив, что он не способен на убийство, она уже считала себя причастной к его дальнейшей судьбе, и в те минуты, когда на минутку отвлекалась мыслями от мужа, состояние здоровья которого все еще не предвещало ничего хорошего, или не занималась вечерами по хозяйству, освобождая дочь от домашних хлопот, она думала о том, что рассказал ей Яковлев, и все больше и больше склонялась к выводу, что Чудецкий неповинен не только в убийстве девушки, но и в ограблении квартиры.
Впрочем, хрен редьки не слаще. И то и другое даже на слух звучало препаскудно.
И чем больше она об этом думала, тем все четче и явственней, словно контуры какого-то предмета, выплывающего из вязкого, плотного тумана, перед ней вырисовывалась картина происшедшего. Вернее, заключительной части того, что случилось в квартире, где была убита девушка.
Она хотела уж было рассказать о своих выводах Турецкому, однако сразу же отвергла эту мысль, вспомнив, как он отчитал ее в своей палате: «Когда вздумаешь поручиться за кого-нибудь еще…» И тогда она позвонила начальнику МУРа.
— Владимир Михайлович, вы сказали, что я могла бы обратиться к вам в любую минуту. Так вот…
— Рад буду помочь. Опять что-то случилось?
— Хотелось бы не по телефону.
— Господи, да ради бога! Когда сможете подъехать?
— Если не возражаете, в четыре. У меня как раз занятия заканчиваются, и я смогла бы…
— Жду! Подходите прямо к КПП. Пропуск будет заказан.
Перед тем как уехать из Гнесинки, Ирина Генриховна сунула в сумочку небольшой флакончик французских духов, недавний презент от благодарных родителей, и спустилась к своей «лягушке», маленькому по сравнению с «БМВ» и «мерседесами», зеленого цвета «дэу», который в автомобильных пробках действительно был похож на болотную лягушку, неизвестно зачем выпрыгнувшую на забитую гудящими иномарками и отечественными «Жигулями» дорогу.
До Петровки добралась довольно быстро и уже без семи минут четыре припарковалась напротив кованого, на высоком фундаменте, забора, за которым и находился легендарный МУР.
Яковлев уже ждал ее в своем кабинете и, как только Ирина Генриховна переступила порожек, предложил:
— Чаю? Кофе? Но с бутербродами. Буду весьма признателен, если не откажетесь, так как сам с утра ничего не ел.
— Я тоже, — призналась она.
— В таком случае кофе и пару тарелок бутербродов, — распорядился Яковлев.
Секретарша уже развернулась, чтобы уйти, и только тут Ирина Генриховна вспомнила, что пришла не с пустыми руками.
— А это вам от меня, — сказала она, доставая из сумочки духи. — Рекомендую от чистого сердца. Франция. Получше чем «Шанель» будет.
— Господи, да вы… вы чего? — зарделась девчонка, однако ухмыляющийся Яковлев уже кивал ей, расплываясь в улыбке.
— Бери-бери, дурочка. Не каждый день такая лафа подваливает. Это тебе за анальгин… или как там его?
Когда за секретаршей закрылась дверь, Яковлев предложил гостье уже знакомое ей кресло:
— Рассказывайте. Что случилось?
У нее уже была заготовлена первая фраза, и она выложила ему все свои сомнения относительно кражи вещей, которые были вынесены из квартиры, где было совершено убийство. И одним из пунктов ее сомнений относительно того, что кражу, а следовательно, и убийство совершили Дима Чудецкий с тем вторым парнем, который вместе с ним вошел в подъезд дома, было то, что вышли они с одной и той же багажной сумкой, с которой и вошли в подъезд. И уже из этого вытекало, что кто-то третий уже после них проник в квартиру Лопатко и, видимо наткнувшись на девушку, убил ее ударом ножа.
Все было логично, если бы не одно «но», о котором и рассказал ей Яковлев.
В мусоросборнике подъезда оперативники обнаружили кучу старого тряпья, собранного в несколько узлов, которое никто из жильцов этого подъезда в мусоропровод не сбрасывал. Ни в день убийства, ни днем раньше. А это значило, что кража, а следовательно, и убийство были преднамеренными, предварительно обдуманными, и преступник набил свою сумку барахлом, чтобы с такой же по объему сумкой выйти затем из подъезда.
И если бы не телефонный звонок матери Чудецкого на квартиру убитой, оперативники так бы и продолжали искать бригаду квартирных воров, которые случайно наткнулись в пустой, по их мнению, квартире на девушку.
— Хорошо, пусть будет так! — согласилась с Яковлевым Ирина Генриховна. — Дима Чудецкий и его товарищ. Кстати, вы так и не узнали, кто это был?
— Отчего же, — хмыкнул Яковлев, — узнали. Некто Василий Первенцев. Диджей из ночного клуба «Аризона», постоянным посетителем которого был в последнее время и Чудецкий. В мире наркоманов его знают как Вассала.
— Кличка? Тем более, — резюмировала Ирина Генриховна. — Наркоман — и с такой кличкой. И почему, собственно, основной упор делается на Чудецком, тогда как с сумкой, в которой были вынесены вещи из квартиры убитой, шел этот самый Вассал и, насколько мне помнится, промежуток времени, когда он вторично зашел в подъезд и вышел из него уже с нагруженной сумкой, составлял не менее двадцати минут или около того.
— Почти полчаса, — поправил Яковлев.
— Вот именно, полчаса! И почему бы ему за эти полчаса не убить девушку и не почистить квартиру, тогда как Чудецкий в это время ждал его, видимо ничего не подозревая, у машины?
— Логично, — произнес Яковлев. — И должен вам признаться, что именно об этом подумали в первую очередь опера, которые работают по этому делу. И когда я спросил у вас, способен ли Чудецкий на убийство, я хотел услышать от вас подтверждение своим личным сомнениям.
— И что?
— И услышал. Сейчас оперативники убойного отдела отрабатывают личность Вассала, но оказывается, что этим типом заинтересовались не только мы. Однако об этом потом, а сейчас…
В этот момент секретарша внесла поднос с бутербродами, сахарницей и кофе, расставила все это на журнальном столике и, пожелав приятного аппетита, прикрыла за собой дверь.
— Прошу, — жестом пригласил Яковлев и первым взял бутерброд с окороком.
Откусил и пожаловался:
— Вот так и живем, Ирина Генриховна. Кофием да сухомяткой перебиваемся. А потом удивляются, с чего бы это у оперов да милиционеров самая частая болезнь — гастрит да язва?
Поговорили еще о чем-то постороннем, как вдруг хозяин кабинета произнес негромко:
— Не поверите, Ирина Генриховна, но мне не дает покоя ваш рассказ об учебе в Центре по профпереориентации.
— Даже так? — искренне удивилась Ирина Генриховна. — И… и что?
— Так вот, я тут навел кое-какие справки относительно этого Центра и, вы знаете, был приятно удивлен. За девять месяцев получить практически второе высшее образование, причем на довольно профессиональном уровне, это, я вам скажу…
Он отхлебнул все еще горячего кофе и как-то исподволь посмотрел на гостью:
— Но я даже не об этом.
— А о чем?
— Зачем вам это?
— Зачем мне это?.. — Ирина Генриховна положила бутерброд на тарелочку, вздохнула. — А ведь действительно, зачем? Преуспевающий преподаватель музыки в престижной Гнесинке, частные уроки по классу пианино и прочее, прочее, прочее, проистекающее из моего нынешнего положения. Зачем?
Надолго замолчала, будто и сама только что задумалась всерьез над этим парадоксом в ее жизни, и вдруг по ее лицу скользнула легкая ухмылка.
— Вы никогда не задумывались о смысле жизни? — спросила она, однако тут же поправилась: — Нет, пожалуй даже не о смысле жизни, а о своем предназначении в этой жизни?
Яковлев только плечами пожал. Мол, я нашел свое собственное предназначение — санитар общества. А если еще проще, то просто чистильщик.
Она согласно кивнула. Повезло, значит, мужику, что он еще в юности нашел себя в том, что было предопределено ему судьбой. А вот она…
Он явно не понимал ее, и она невольно усмехнулась:
— Желаете, я вам байку одну расскажу, свидетелями которой были люди, которых я давно знаю?
— Естественно.
— Так вот, жил-был один очень крупный ученый, академик и мировая знаменитость, на прием к которому мечтали попасть даже члены правительства. А он?.. Он был музыкантом от Бога и ничего с собой поделать не мог. И когда в Зале Чайковского наш знаменитый оркестр давал концерты, на которые простому смертному попасть было невозможно, он брал свою виолончель, приезжал к началу концерта, ему освобождали место, и он… он играл так, что, казалось, все аплодисменты предназначались только ему одному. Она вздохнула и закончила:
— И он был счастлив, потому что рожден был для того, чтобы семью нотами творить чудеса. И именно это являлось его предназначением в этой жизни.
— И вы хотите сказать…
— Да, к великому сожалению, вы правы. Судя по всему, я довольно неплохой преподаватель, но музыка для меня всего лишь хлеб насущный, и я не чувствую в своей работе ни-ка-ко-го удовлетворения. А это плохо, Владимир Михайлович. Очень плохо.
Яковлев потер ладонью лоб, покосился на свою гостью, и невозможно было понять, что он думает относительно сказанного. Отхлебнул еще глоток остывающего кофе, спросил с участием в голосе:
— И вы считаете, что ваш уход в область психологии, причем с юридической направленностью, принесет вам именно то, что вы называете своим предназначением в жизни?
— Хотелось бы так думать.
— А если вдруг опять не то?
По лицу Ирины Генриховны скользнула едва заметная тень.
— В жизни, конечно, возможно все, но думаю, что на этот раз ошибки уже не будет.
— Но почему?! — вскинулся Яковлев. — Откуда вдруг такая уверенность? С чего бы?
Она задумалась, наконец подняла на него глаза:
— Признаться, я и сама не могу ответить на этот вопрос. Но как мне кажется… Александр Борисович… Турецкий… именно от него я получила этот посыл. И сейчас, когда уже прожито вместе столько лет, когда дочь на выданье, где-то внутри меня, глубоко в подсознании, сформировалось наконец то, к чему я шла со дня рождения.
— Призвание?
— Не знаю. Но без этого я уже не смогу. Они надолго замолчали, пока Яковлев не спросил, словно выстрелил:
— И каковы же планы на будущее? Ирина Генриховна хмыкнула и невразумительно пожала плечиками:
— Планы?.. Пока что не думала об этом. Время покажет, да и загадывать о чем-то конкретном боюсь.
— Александр Борисович?
— Да. Врачи пока ничего толкового не говорят, да и сам он молчит. Чувствую, расстраивать меня не хочет.
— Что, настолько все серьезно?
— Видимо, да. Яковлев вздохнул и негромко произнес:
— Прошу вас полностью рассчитывать на меня. Что бы там ни было и как бы там ни было. А что касается вашей профпереориентации… Не спешите, ради бога. И когда закончите учебу, прошу вас, не торопитесь бросать свою работу. А если все-таки пожелаете попробовать себя в области психолога-криминалиста, жду вас в МУРе.
Ирина Генриховна удивленно уставилась на хозяина кабинета. Видимо, приняла его слова за шутку.
— Меня?.. В МУР?!
— А почему бы и нет? — в свою очередь удивился Яковлев. — Летом в вашей Гнесинке большие каникулы, и вот вы во время отпуска и испытаете себя на ниве борьбы с преступностью.
Замолчал было, после чего добавил:
— Если сложится, рад буду помогать и дальше. Ну а если нет…
И он, словно извиняясь, развел руками:
— Тогда уж не обессудьте.
Глава пятнадцатая
Это было противозаконно, может быть, даже подло со стороны Голованова, однако его не отпускали умоляющие глаза Марины, в которых плескалась боль за попавшего в беду сына, и ему ничего не оставалось, как навесить лапшу на уши Дронова, чтобы заставить работать на себя. Можно было бы, конечно, провести эту операцию и с Агеевым. Наработав многолетний опыт пятиминутных допросов в Афганистане, после которых раскалывался до самой задницы даже самый крутой душман, он не сомневался, что заставит расколоться и продажного майора, но… После разговора по телефону с Сергачевым он уже стал сомневаться, что тот сиюминутно пустит спецназовцев по адресу, где боевики Бая пытают Чудецкого с Вассалом. Сверхмудрый и сверхосторожный капитан потребует, чтобы поначалу эти же спецназовцы накрыли подпольную химлабораторию Похмелкина и уже выявленные тайники с готовой наркотой, и только после этого, чтобы не сорвать оперативную разработку всей операции, может быть… и так далее.
Лейтенант Дронов, еще не успевший превратиться на своей работе в циника, после «разговора» с майором Шматко вынужден будет пойти на освобождение Вассала с Чудецким, даже если этому решению будет противиться «московская штучка» Сергачев, — в этом Голованов даже не сомневался.
Конечно, можно было бы освободить Чудецкого и своими силами, подобным операциям ни его самого, ни Агеева учить не надо, однако подобный вариант освобождения уже по-настоящему грозил провалом всей операции. Но именно на это опять-таки ни он сам, ни Агеев пойти не могли. Вот и пришлось уломать-таки Дронова пойти с ним на «незапланированную встречу» с майором, рассказав, естественно, о том, что «поведал» Агееву старший лейтенант Чумаков.
…Машину поставили так, чтобы в случае непредвиденной опасности можно было в любую секунду вырулить на проезжую часть улицы. И в то же время нельзя светиться перед домом, в котором жил с женой ухватистый майор. Дом девятиэтажный, и, судя по расположению квартир, фамильная берлога майора находилась на четвертом этаже второго подъезда. Окна трехкомнатной квартиры выходили на обе стороны дома, и по тому, как они проваливались своей чернотой на фоне других освещенных окон, хотя время уже довольно позднее, Голованов еще раз смог убедиться, что Чума не врал, когда с потрохами сдавал майора Агееву. «Безработная» жена Шматко еще не вернулась с трехлетней внучкой с родной Николаевщины, продлевая тем самым благодатное лето на юге Украины, и, поди, месяца три, если не больше, майор холостяковал в своей квартире. Оттого, видимо, и домой возвращался поздно, проводя по двенадцать часов на работе, из-за чего и считался едва ли не самым работоспособным ментом в Центральном округе, которого не забывало поощрять руководство ГУВД.
— Никого, — резюмировал Голованов, прощупывая взглядом темные провалы окон четвертого этажа. Покосился на явно нервничавшего Дронова и негромко, словно его мог услышать кто-то посторонний, произнес: — Ну что, Сашок, с Богом?
— А может, все-таки… — попробовал было воспротивиться тот, однако Голованов уже открывал дверцу:
— Все, Сашок, пошли!
Дверь нужной квартиры Голованов открыл без особого труда и первым переступил порог.
— Только постарайся ни к чему не прикасаться, — на всякий случай предупредил он вошедшего следом за ним Дронова. — Сам понимаешь, оставлять здесь пальчики нам с тобой ни к чему.
Все это Дронов прекрасно понимал и, пробормотав что-то невразумительное, аккуратно прикрыл за собой тяжеленную металлическую дверь.
Стараясь сориентироваться в темноте небольшой прихожей, Голованов почти на ощупь прошел к двери, которая вела в комнату. За спиной послышалось учащенное дыхание Дронова.
— Может, фонариком подсветить?
— Не вздумай! — осадил его Голованов. — Не хватало еще, чтобы свет в окне заметили. — И уже чуть мягче, чтобы хоть немного разрядить обстановку: — В Афгане, в горах, приходилось в такой кромешной темноте работать, что вообще хоть глаз выколи, однако ничего, только это и спасало. А глаза… глаза сейчас привыкнут. Да и на улице не так уж темно.
И действительно, не прошло и пяти минут, как глаза привыкли к неровному сумеречному свету, и теперь можно было вполне свободно ориентироваться в квартире. Как бы из ниоткуда выплыли предметы довольно дорогого то ли испанского, то ли итальянского гарнитура, широкоформатный телевизор «Сони», огромная, явно не стеклянная люстра на шесть рожков. Правда, общее впечатление от этой комнаты несколько портил журнальный столик перед телевизором, на котором поблескивали приглушенными бликами несколько пустых бутылок, одна из которых была водочной, хрустальный стакан с рюмкой и тарелка с ломтиками засохшего сыра.
Голованов кивнул несколько освоившемуся в чужой темноте Дронову, чтобы тот не очень-то расхаживал по комнате, и тот послушно опустился в шикарное глубокое кресло, приготовившись ждать припозднившегося хозяина.
«М-да, — хмыкнул Голованов, разглядывая остатки трапезы майора. — Хоть и уютной казалась эта берлога, но, судя по всему, не очень-то уютно чувствовал себя господин Шматко, если позволял себе, любимому, нажираться дешевой водярой так, что даже не мог прибрать за собой после ночной пьянки».
Он подошел к окну, которое наполовину прикрывали тяжелые гардины, всмотрелся в темноту двора и удовлетворенно крякнул.
Отсюда, с высоты четвертого этажа, хорошо просматривались все подъездные пути к дому, а также ряд оставленных на ночь машин. Как и по всей Москве, владельцы «Жигулей», а также крутых и не очень крутых иномарок из-за отсутствия теплых гаражей предпочитали парковаться прямо перед домом. Видимо, и Шматко оставлял здесь же свою приметную тачку.
— Посиди пока. Я гляну, что на кухне, — сказал он Дронову и вышел через прихожую на кухню.
Прицокнул языком.
Вполне современная кухня отвечала тому уровню благосостояния, к которому, видимо, уже привыкло семейство майора милиции, однако и эту картину портила батарея пустых бутылок, выстроившихся под окном, рядом с которым белела балконная дверь.
Заглянув через стекло на балкон, Голованов с удивлением обнаружил, что трудолюбивый майор времени зря не терял, когда отсутствовала жена. Почти весь балкон также был заставлен пустыми бутылками.
— Алкоголик какой-то, — пробормотал он и прошел обратно в комнату.
— Ну? — поднялся навстречу Дронов.
— Значит, так, — подытожил наблюдения Голованов. — Ждем его здесь. Думаю, скоро должен подъехать, если, конечно, в магазине не задержится. Так что, как только во дворе появится его «мазда» и он войдет в подъезд, ты тут же выползай на балкон. Будешь на подстраховке. Я остаюсь в этой комнате и жду его здесь.
— А если он вооружен?
— Даже не сомневаюсь, но это я беру на себя.
— Но ведь…
— Все, Саня, все! Будем действовать по обстановке, но главное — не дать ему шанса выскочить из квартиры. Задача ясна?
Дронов молча кивнул.
— Вот и ладненько.
Читать бесплатно другие книги:
