...И грянул гром Незнанский Фридрих
— Козел! — выругался Голованов, тупо наблюдая, как от стойки бара к столику с подносом в руках продвигается Агеев.
Когда поднялись на свой этаж, Агеев довольно настойчиво постучал в дверь номера напротив. Ни звука.
Агеев вернулся к стойке, за которой дремала, откинувшись на спинку кресла, дежурная по этажу.
— Простите, ради бога, мы договаривались с соседями из двести восьмого поехать вместе в город, вы не знаете, они сейчас в номере?
Бабенка вскинулась, словно по ней прошелся слабый разряд тока, и потянулась рукой к ящику с ключами.
— Ключи на месте, — хриплым со сна голосом произнесла она. — Наверное, они уехали.
— А вы их сегодня не видели? Два симпатичных таких, молодых парня.
Дежурная отрицательно качнула головой:
— Да помню я их… москвичи. Но сегодня не видела. Может, еще до пересменки умотались.
«Умотались до пересменки…»
Хотелось бы в это верить и Голованову, однако он уже не верил, как не верил и в то, что Вассал с Чудецким могли прямо из ночного клуба уехать к женщинам. Для любви у них был свой номер с двумя спальнями, к тому же Вассал был далеко не тем человеком, который повелся бы на то, чтобы тащиться ночью в чужом городе к каким-то шлюхам.
Теперь уже его не отпускал тревожно сосущий червяк надвигающейся беды.
С трудом перекантовавшись в номере до семи вечера, он уже самолично вышел в коридор и трижды стукнул кулаком в дверь номера.
Тишина!
Зато из своего закутка выглянула уже знакомая им дежурная по этажу:
— Вы в двести восьмой? Нету их. Не приходили еще.
Теперь уже у Голованова не оставалось и доли сомнения, что с сыном Марины произошло что-то непредвиденное. Впрочем, он уже догадывался, что именно. И от этой его догадки ему вдруг стало страшно.
Пройдя Афган и Чечню, он не понаслышке знал, что такое угодить в лапы озверевших душманов. Надо было что-то срочно предпринимать, но он не знал что.
И еще не знал, как посмотрит в глаза Марины, если вдруг… И от одной только этой мысли его начинал пробирать озноб.
В начале девятого раздался телефонный звонок — и уже знакомый голос произнес:
— «Атлант»? Такси заказывали?
— Ждем.
— Так я уже у подъезда стою. Выходите. На этот раз Дронов командовал «Жигулями» шестой модели, и едва Голованов с Агеевым разместились в салоне, как он спросил негромко:
— Вассал с Пианистом объявлялись? Агеев отрицательно покачал головой, а Голованов пробормотал хмуро:
— Думаю, что уже не появятся. Ни сегодня, ни завтра. — Замолчал было, и вдруг его словно прорвало: — Слушай, лейтенант, к тебе у нас никаких претензий! Но передай своему Сергачеву, что если с Чудецким случится что-то серьезное или, не дай-то бог… короче, ты меня понимаешь, то я тебе обещаю: он не то что майором никогда не будет, его даже дворником на Петровку не возьмут!
— Да успокойтесь вы, Всеволод Михайлович! Что ж мы, тупее тупых? Сами ничего не понимаем?
— А какого же дьявола он наружку снял? — не выдержал и Агеев. — Или, может, думает, что умнее умных стал, когда погоны навесил?
— Насчет наружки это, конечно, прокол, — вынужден был согласиться Дронов, — и расхлебывать его, судя по всему, придется мне.
— А почему, собственно, тебе?
— Да потому что за прикрытие отвечаю я, а не капитан Сергачев.
— Но приказы-то отдает он?
Дронов, как на глупое дитя, покосился на Агеева. Мол, о чем ты гуторишь, дядя? Ты что, забыл, где живешь? За все и про все у нас отвечает не тот, кто приказы отдает, а тот, кого стрелочником назначат.
И Голованов вынужден был согласиться с ним. Когда уже на перекрестке свернули в сторону центра, Голованов спросил, нахмурившись:
— И что прикажешь теперь делать?
— Думать будем. Думали недолго, и все, видимо, об одном и том же.
— Те двое, майор с лейтенантом, из какого были отделения? — подал голос Агеев.
— Если бы знать, — хмуро отозвался Дронов и негромко выругался. Чем ближе к центру, тем плотнее становился автомобильный поток.
— А если подумать? Дронов пожал плечами:
— ОВД «Центральное».
— Что, есть оперативная информация?
— Самая общая. Но именно на территории «Центрального» расположен крупнейший в городе рынок, который еще до избрания господина Похмелкина вице-губернатором области был облюбован торговцами наркотой. И еще один факт.
Именно по этому ОВД самый маленький процент задержания наркоторговцев.
Молчавший до этого Голованов согласно кивнул. Не надо было заканчивать Вышку, то есть Высшую школу милиции, чтобы догадаться, откуда растут ноги и кто крышует рыночных наркоторговцев. Но до этого момента он не владел исходными данными, то есть конкретными фактами, теперь же появились и они.
Итак, ОВД «Центральное». Майор в штатском, судя по всему, следователь или опер, а старший лейтенант — постовая служба. Теперь было бы неплохо конкретизировать этих двоих козлов.
Голованов тронул за плечо Дронова:
— Слушай, Саня, а ты мог бы вычислить того майора со старшим лейтенантом?
— Я тоже сейчас об этом думаю, однако нужен фоторобот. Или хотя бы примерное их описание.
— Господи, чего проще! — повеселел было Голованов, однако тут же спросил угрюмо: — И вы что… с этим фотороботом в руках начнете прочесывать всех офицеров управления?
— Зачем же — прочесывать? — покосился на него Дронов, намертво застрявший в пробке. — У меня товарищ в «Центральном» небо коптит, просится в наркополицию, так вот он, если, конечно, эти двое действительно из «Центрального», нам и поможет.
Это была удача, которая позволила повеселеть даже Голованову.
— С меня ящик пива, — пообещал он, уже рисуя мысленно портрет майора в штатском и припоминая те детали, которые помогли бы без особого напряга опознать его среди других майоров отдела.
Агеев, который даже не скрывал своей ненависти к старшему лейтенанту, уже рылся в бардачке «шестерки» в поисках чего-нибудь пишуще-рисующего, чтобы запечатлеть на бумаге беспардонно-хамовитого мента.
…Минут через пятнадцать, когда были готовы словесные портреты и хваткий Дронов уже по-своему воспроизвел их в своем воображении, Голованов передал ему свой мобильник:
— Звони.
Глава двенадцатая
Голованов верил и не верил, что дружок Дронова поможет им в поиске двоих окончательно зарвавшихся ментов, но, когда дружбан Дронова, судя по всему тоже лейтенант, спросил, не любит ли тот майор повторять словечко «погодь», Голованова словно электрическим разрядом треснуло. В памяти мгновенно всплыла картинка проверки документов и угрожающе-резкий кивок майора в сторону старшего лейтенанта, когда тот произнес: «Все, кончаем треп! В отделении разберемся!» Вот тогда-то майор и прокололся со своим «погодь»: «Погодь, старшой, не гони лошадей».
На вопросительный взгляд Дронова Голованов утвердительно кивнул и как бы для подтверждения своих слов покосился на Агеева.
— Точно, — подтвердил Филипп, и в глубине его глаз застыла безмолвная просьба: «Ты имя его и фамилию давай!»
Дружбан Дронова выдал все что мог.
Майор в штатском оказался заместителем по розыску ОВД «Центральное» Шматко Игнатом Богдановичем, что же касается старшего лейтенанта, то здесь был прокол. По крайней мере, по тем вводным, которые дали Агеев с Головановым, вычислить среди личного состава ОВД нужного старшего лейтенанта не представлялось возможным.
— Может быть, завтра с утра мне самому потолкаться в «Центральном»? — предложил Дронов.
Голованов отрицательно качнул головой:
— Упаси бог! Эти мужички не дураки и сразу же сообразят, что к чему. — Покосился на Агеева, который при разработке какой бы то ни было операции полностью доверял своему командиру, и тяжело вздохнул: — Значит, будем работать с майором Шматко. По крайней мере, не придется распыляться.
— Да, но что мы ему предъявим? — засомневался Дронов. — Ведь не предъявишь же им факт исчезновения из гостиницы двоих столичных гастролеров? Господи, чушь какая-то!
— А мы ему и предъявлять ничего не будем, — пожал плечами Агеев. — Просто поговорим с ним накоротке, да и отпустим с богом.
— Чего-о-о? — насторожился Дронов. — Нет! Я на это не пойду.
— Успокойся, Сашок, — остановил слишком эмоционального лейтенанта Голованов. — Да и ты, Филипп, думал бы, чего буровишь. А что касается нашего майора, то его все-таки придется поприжать. Я думаю, что и твое руководство будет не против. Но прижать его сможем только тогда, когда будут факты.
— Прослушка? Наружное наблюдение?
— Не только это. Кстати, где он сейчас может быть?
Дронов не заставил ждать с ответом:
— На Октябрьской площади, у памятника Ленину. Там сейчас весь личный состав «Центрального» ОВД.
— Что, несанкционированный митинг? — догадался Агеев.
— Хуже, — махнул рукой Дронов. — Когда я пробивался к вам, там яблоку негде было от черноты упасть. Как в котле кипело.
— И что хотят? — нахмурился Голованов.
— Ответной крови. Немедленного ареста тех, кто заказал Бая, и, естественно, выдачи им преступников.
Нечто подобное Голованов видел и раньше, правда в более серьезных размерах, когда вконец охамевшие на Москве этнические группировки выдвигали такие лозунги и требования к столичной власти и московской милиции, угрожая в случае невыполнения условия «залить город кровью», что руководство города даже вынуждено было порой идти на компромиссы, но это было, как казалось Голованову, совершенно в другой жизни, в середине девяностых годов. И вдруг здесь, в Сибири, в крупном губернском городе, услышать подобное!.. Казалось бы, нонсенс, однако Голованов был и оставался слишком большим прагматиком, чтобы не понимать всей серьезности создавшегося положения, как, впрочем, осознавал и то, что если Вассала с Чудецким действительно захватили люди Бая, то за их жизнь он не дал бы сейчас и копейки.
Ничего худшего Голованов и предположить не мог.
И снова в его памяти всплыло заплаканное лицо Марины и полные надежды глаза.
— А что милиция? — угрюмо поинтересовался Агеев, который также не понаслышке знал, что такое науськанная, а зачастую и просто одурманенная героином толпа.
— Обещают ускорить следствие, однако это только подлило масла в огонь.
— Что, начальник Краснохолмского ГУВД принял сторону господина Похмелкина? — догадался Голованов.
Несчастный Дронов покосился в его сторону и утвердительно кивнул.
Что и говорить, ситуация складывалась аховая.
С трудом выбравшись из автомобильной пробки и свернув в боковую улочку, так как пробиться к Октябрьской площади уже не было никакой возможности, Дронов обернулся к Голованову:
— Мне-то по службе надо бы на площади потолкаться, а вы?
— Нам светиться ни к чему.
— В таком случае возвращаемся в гостиницу?
— Пешком пройдемся. А то уж засиделись в четырех стенах. Да и покумекать кое над чем надо бы.
— Вы имеете в виду майора Шматко? — вновь насторожился Дронов, видимо уже пожалевший, что дал наводку на мента, вероятно причастного к исчезновению Чудецкого с Вассалом.
— Упаси бог! — успокоил его Голованов. — Тем более что этот гусак всю ночь проторчит на площади. Раньше завтрашнего дня митингующие не разойдутся, уверяю тебя.
В гостиницу вернулись довольно поздно. Ужинали в ресторане, заказав триста граммов водки, и уже в одиннадцать вечера поднялись на свой этаж.
Перед тем как зайти в номер, постучали в дверь напротив, однако можно было бы и не стучать — за дверью стояла гнетущая тишина.
Не очень-то уютно чувствовал себя в этот вечер и Сергачев. Убийство резидента азербайджанской наркоторговли в Краснохолмском регионе и похищение столичных гостей Ника людьми Бая, в чем Сергачев уже не сомневался, ставило под угрозу срыва всю операцию, и, когда начнется разбор полетов, уже никто не будет спрашивать, кто конкретно виноват в этом похищении и почему наружка упустила своих подопечных. Никто из руководства московской и краснохолмской наркополиции не будет вникать в тот факт, что именно на эти дни, вернее, ночи пришлось сконцентрировать все внимание на крупных оптовиках и более мелких дилерах, которые работали на Похмелкина, а оперативный состав группы не резиновый, да и оперов еще не научились клонировать, чтобы одновременно закрыть все поле оперативной разработки. И как итог… в срочном порядке потребуется стрелочник, на которого можно было бы перевести все стрелки, а если говорить более просто, то обычный козел отпущения, и таким стрелочником…
От одной только мысли об этом у Сергачева окончательно испортилось настроение, и он уже прикидывал варианты, как без особой крови и потерь для себя лично выпутаться из создавшейся ситуации.
Опера краснохолмской наркополиции, которые одновременно с разработкой похмелкинского экстези выявляли каналы поставки, сеть поставщиков и продавцов привозной наркоты, уже знали основной костяк людей, которые работали на Бая. Их можно было бы задержать уже сегодня и через них выколотить всю необходимую информацию относительно исчезнувших москвичей. А после этого можно было бы освободить и Пианиста с Вассалом. Однако в этом случае можно было бы сразу же ставить точку как на своей карьере, так и на дальнейшей карьере многих оперов, которые были задействованы в разработке Похмелкина-младшего и всего его наркобизнеса.
Даже освободив Вассала с Пианистом, если, конечно, они еще были живы, в чем лично Сергачев сильно сомневался, их уже не вернешь в гостиничный номер, да и сам господин Похмелкин далеко не дурак, чтобы не просчитать, откуда растут ноги. И тогда…
Сергачев мысленно поставил себя на место Похмелкина. Что делал бы, если бы узнал, что Вассала с Пианистом освободили спецназовцы Краснохолмского ГУВД? Даже вздрогнул от непроизвольного озноба.
Подобная бомбежка потаенных точек Бая, где могли бы сейчас содержаться Вассал с Пианистом, многократным эхом прокатилась бы по городу, точнее, по определенной части его населения, и господин Похмелкин не был бы Ником, если бы в одночасье не свернул производство экстези и не демонтировал бы на какое-то время свой подпольный цех со всем его технологическим оборудованием. Заморозил бы и сеть наркодилеров, на разработку которой у тех же краснохолмских оперов ушло бог знает сколько сил и времени. Естественно, обновил бы и всю свою московскую наркосеть…
Короче говоря, это был бы полный провал, а подобное еще никому не сходило с рук.
И в то же время он прекрасно осознавал, что если здесь, в этом проклятом Краснохолмске, что-то случится с Пианистом, через которого Голованов должен был выйти на Похмелкина-младшего, по крайней мере именно так предполагалось провести операцию по внедрению «немца» в святая святых Ника, то ему светит при разборе полетов «полное служебное несоответствие». И окончательное решение его московского руководства уже не оставляло сомнений.
Как говорится, хрен редьки не слаще, и из двух зол придется выбирать меньшее.
Мысли путались, Сергачева бросало то в жар, то в холод, и он уже мысленно склонялся к тому, что придется, видимо, перетряхивать всю сеть азербайджанских наркоторговцев, чтобы вытащить из них Вассала с Пианистом. Если они живы, в чем Сергачев сильно сомневался. Он уже не один год работал в наркополиции, будучи внедренным в свое время в сеть наркодилеров, которые поставляли тот же экстези из Нидерландов в Россию, не понаслышке знал законы наркоторговцев и мог не сомневаться, что может ожидать Вассала с Пианистом, если, конечно, они еще живы и если те люди, которые их сейчас допрашивают, узнают, что на их след пытается выйти краснохолмская наркополиция.
Их тела, обезглавленные и вывезенные в дремучий уголок сибирской тайги, вообще никогда не найдут.
И от мыслей этих становилось еще тоскливей на душе.
…Затерявшись в кричаще-бурлящей толпе, большую половину которой составляли подогретые халявной марихуаной краснохолмские наркоманы, Сергачев пытался прочувствовать всю серьезность ситуации, сложившейся в городе после убийства Бая. Правда, он владел довольно поверхностной информацией относительно проникновения азербайджанской наркоторговли в Краснохолмский регион, однако хорошо знал, как складывалась и произрастала московская наркоторговля, и, уже оперируя этими фактами, пытался провести параллельный анализ.
Ему важно было понять, насколько мощной стала азербайджанская наркомафия в Краснохолмском регионе, чтобы сделать окончательные выводы.
Азербайджанцы начали понемногу осваивать колхозные рынки Москвы и России в целом еще во времена частичной хрущевской либерализации. В эпоху действия законов о спекуляциях, нетрудовых доходах и тунеядстве это было нелегким делом, и, для того чтобы обзаводиться различными справками, обеспечивать места на рынках и в гостиницах, улаживать конфликты с милицией и многочисленными чиновниками, постоянно требовалось обходить закон. Естественно, что в одиночку торговать в чужой город никто не ездил. Как правило, в дорогу отправлялись большие группы родственников и односельчан. Постепенно города России, а в Москве отдельные рынки стали традиционным местом торговли выходцев из определенных районов Азербайджана: Ленкоранского, Масалинского, Кизимагомедовского, Евлахского и других. Торговали в основном овощами и фруктами. Наиболее прибыльным, но и трудным делом была торговля цветами.
Эпоху перемен и рыночных реформ азербайджанцы встретили во всеоружии: у них уже имелись опыт, коррумпированные связи, строгая организация, весьма значительные капиталы, а также налаженные каналы получения товара, его транспортировки и сбыта. Перестройка дала качественный толчок развитию азербайджанского бизнеса, а резкий взлет преступности внес светлую струю в традиционные рыночные отношения. Наезды, «крыши», рэкет, разборки, дележка территорий, возросшая и ставшая агрессивной продажность чиновников и милиции, широкие возможности быстрого обогащения способствовали криминализации азербайджанских торговых группировок, круг интересов которых постоянно расширялся, и основные, порой сказочные состояния уже сколачивались не на цветах, а на наркотиках.
Этот бизнес начали понемногу разрабатывать еще в далекие шестидесятые годы выходцы из расположенного на границе с Ираном Ленкоранского района. Во главе группы начинающих наркодельцов стояла одна из талышских семей в захолустной ленкоранской деревне. Довольно долгое время в качестве довеска к помидорам и персикам на московский рынок поставлялись небольшие партии наркотиков растительного происхождения из конопли и опийного мака. Правда, и круг покупателей был довольно узок — анаша и опий продавались только землякам в Москве, уголовникам да некоторым представителям артистической богемы.
В семидесятые годы к первоначальному набору из анаши, маковой соломки, опия-сырца и марфушки ленкоранцы добавили торговлю кодеином и другими наркосодержащими лекарственными препаратами. Широкие слои населения с наркотиками в то время еще не были знакомы, но в определенных кругах их потребление уже приобретало катастрофические размеры, однако по-настоящему прибыльным этот вид бизнеса стал только в годы горбачевской перестройки. Московский Черемушкинский рынок превратился в Мекку стремительно растущей армии наркоманов, и уже после него наркоторговля стала растекаться по остальным московским рынкам.
По примеру ленкоранцев и их соседей масалинцев остальные азербайджанские группировки также стали осваивать торговлю анашой и маком. В конце восьмидесятых группировка из Гянджи перешла на торговлю сильнодействующим синтетическим наркотиком внутривенного пользования — метадоном, или лошадкой. Однако позиции ленкоранцев были непоколебимы, к тому же они достаточно быстро сообразили, что торговать синтетическими наркотиками гораздо удобнее и прибыльнее, и наркота уже полнокровной рекой потекла в Москву.
Вскоре ленкоранская мафия отобрала у гянджинцев метадон, зато допустила другие группировки к торговле растительными наркотиками. На сегодняшний день азербайджанцы, в основном же ленкоранцы, контролируют поставки растительных наркотиков не только из Азербайджана и Ирана, где у них много родственников, но и из других стран СНГ. Они же организуют производство наркотиков на Украине, откуда конопля и мак доставляются в Москву русскими и украинскими женщинами под присмотром сопровождающих азербайджанцев. Но и это не все. Ленкоранские наркодельцы уже давно финансируют научные разработки по производству новых синтетических наркотиков.
В настоящее время азербайджанские, и прежде всего ленкоранские, группировки продают нарковещества более чем восьмидесяти наименований. Они давно уже не имеют серьезных соперников не только в Москве, но и во многих городах России, и появление на наркотическом рынке столь серьезного конкурента, как сын вице-губернатора Краснохолмской губернии, было для них весьма нежелательным.
М-да, над этим стоило задуматься, пожалуй, раньше. Группировка, которая поставила Бая краснохолмским резидентом, еще могла мириться с Ником, пока его колеса расползались только по Краснохолмскому региону, но когда он попытался наводнить более дешевым экстези элитные ночные клубы и дискотеки Москвы, это не могло не вызвать ответной реакции со стороны уже осевших в российской столице наркодельцов. Правда, опережающий ход, убийство Бая, сделал все-таки Похмелкин. И то, что сейчас закрутилось вокруг этого убийства, и более того — что еще закрутится, уже не оставляло надежды на то, что все-таки удастся вытащить Пианиста живым и отправить его в Москву.
Что касается Вассала… О нем Сергачев старался даже не думать. Знал, гаденыш, на что шел, когда увозил вконец потерявшегося Пианиста в Краснохолмск.
Не очень-то надеялся вытащить Чудецкого живым и Агеев, также затерявшийся в толпе зевак, которая колготилась позади милицейского оцепления, задача которого сводилась к тому, чтобы не допустить слишком агрессивных эксцессов со стороны подогретых халявной наркотой краснохолмских наркоманов. Майора Шматко среди этого скопища явно растерявшихся милиционеров не было, зато выделялся уже знакомый Агееву рослый старший лейтенант, охрипший от гортанного ора, который он же сопровождал трехэтажным, но довольно примитивным матом.
— Вот же сука рваная! — пробормотал довольно невзрачный мужичонка, не сводивший глаз с блюстителя порядка. — Сам же, с-сучара поганая, жирует на этой наркоте — и сам же…
Замолчал, покосившись на повернувшегося в его сторону мужика, и сплюнул себе под ноги.
— Неужто такая гнида? — подыграл ему Агеев.
— А то! — отозвался мужичонка, видимо нашедший в Филиппе заинтересованного слушателя. — Его же на Центральном рынке каждая собака знает.
— Так, может, служба такая? — отозвался Агеев.
Мужичонка как на умственно отсталого покосился на незнакомца, который вдруг заступился за мента, которого «знал весь Центральный рынок».
— Ага, служба, — через губу процедил он. — Азеров защищать да разборки разводить, когда те борзеть начинают и вместо мацанки нашим пацанам беспонтовку продают?
— Неужто на продавцов работает?! — Агеев даже разинул рот.
Вместо ответа последовал еще один презрительный плевок под ноги. Чувствовалось, что и этому мужичку бдительный старший лейтенант насолил предостаточно.
— Слушай, а его не Танюшкиным кличут? — поинтересовался Агеев, кивнув на старшего лейтенанта, который не выпускал из своей лапищи увесистый «демократизатор», время от времени помахивая им перед носом особо настырных крикунов, требующих от властей «законности, правопорядка и восстановления конституционных прав человека». — Я вроде бы с ним на рынке столкнулся как-то, и он представился, если, конечно, мне память не изменяет, старшим лейтенантом Танюшкиным.
— Хренушкиным! — язвительно процедил ненавистник продажных ментов. — Это Егор Чумаков, по прозвищу Чума. А представиться он Степкой Ванюшкиным мог. Такой коз-з-зел, с-с-суча-ра беспардонная!
«Сучара беспардонная» — это хорошо, отметил Агеев, однако вслух спросил:
— Что, тоже приходилось сталкиваться?
— Жили когда-то в одном дворе. А теперь он кум королю и сват министру. На свою зарплату при неработающей бабенке и дочери, которую умудрился воткнуть в частную школу, подкопил деньжат на трехкомнатную квартиру в новеньком элитном доме, что рядом с цирком, да новенький «фольксваген» купить, который тысяч на двадцать пять тянет.
Он покосился на соседа, не слишком ли разоткровенничался с незнакомым человеком, и, сплюнув в последний раз под ноги, стал продираться сквозь толпу к автобусной остановке.
«Интересно, — подумал Агеев, — а что майор Шматко сумел прикупить на баевские деньги? Все-таки какой-никакой, а начальник. Может, коттедж в ближайшем Подмосковье, чтобы от людских глаз подальше?»
Проводив глазами своего невольного информатора, Филипп и сам выбрался из толпы. Проверился, нет ли за ним слежки, достал из кармана мобильник.
— Сева? Все упрощается. Буду действовать по обстановке… Нет, помощь твоя пока что не нужна, однако на всякий случай запиши: старший лейтенант Чумаков. Егор Чумаков, погоняло Чума.
Глава тринадцатая
Уже к часу ночи стала рассасываться толпа зевак, следом за ними потянулись с площади «митингующие», и, когда у Дома правительства, как теперь называли в Краснохолмске массивное и довольно впечатляющее здание бывшего обкома партии, осталось только значительно поредевшее оцепление да полусотня проплаченных горлопанов, которым, видимо, некуда было спешить, засобирался и Агеев. Тем более что и перетрудившийся Чумаков позевывал все чаще, время от времени прикрывая лапой рот. Предчувствуя, что на этом сборище можно будет неплохо наварить, к Октябрьской площади подтянулся едва ли не весь Краснохолмский таксопарк, и Агееву не составило труда поймать машину. Окончательно озябший на ночном морозце, он втиснулся на переднее пассажирское сиденье и на вопросительный взгляд немолодого уже таксиста приказал:
— К цирку, братишка!
— Что, неужто здесь циркачей мало было? — хмыкнул хозяин раздолбанной «девятки».
— К дому, что около цирка! — с упором на слово «дом» пояснил Агеев, давая возможность хозяину «Жигулей» самому сообразить, куда надо ехать.
— Так бы и сказал сразу, что к дому у цирка, — буркнул водила и покосился на пассажира. Судя по всему, люди, сумевшие приобрести квартиры в этом доме, не вязались в его понятии с обкурившимися полуидиотами, которые горлопанили у Дома правительства, выкрикивая перед окнами губернатора свои требования.
Агеев не стал его разубеждать и закрыл глаза, тем самым предотвращая дополнительные вопросы.
Краснохолмск не Москва, и уже минут через десять он снова открыл глаза, почувствовав, что «девятка» замерла не на светофоре. Это же самое подтвердил и ее хозяин:
— Приехали! Агеев протянул ему сотенную бумажку.
— Да ты чего, паря, издеваешься?! — возмутился абориген. — Еще две добавь!
— Чего-о-о? — не поверил своим ушам Агеев. — Триста? За что?
— Ночная добавка. А не хочешь платить… Возмущенный подобной наглостью, Агеев не стал дожидаться объяснений того, что с ним будет, если он не положит на лапу водиле еще две сотенные, и, сунув ему в руку пятьдесят рублей, распахнул дверцу:
— Гуляй, братэлла, да не вздумай баллоны на меня катить. Урою!
Умудренный жизнью, хозяин старенькой «девятки» с места врубил скорость, видимо решив, что полноценные полторы сотни за ничтожный пробег его развалюхи — это все-таки лучше, чем проколотые шины и фингал под глазом.
Когда «девятка» скрылась за углом повернутого к цирку двадцатиэтажного из красного кирпича здания, помпезность которого дополняли элегантные, обрамленные стеклопакетами лоджии, Агеев невольно почесал в затылке — три подъезда, и в любом из них мог проживать Егор Чумаков. Впрочем, это уже не имело для Агеева никакого значения.
Напротив фасадной стороны дома была разбита прекрасная детская площадка с ухоженным сквериком, который как бы прятался под сенью давно пожелтевших берез. Выбрал для себя удобную скамейку, с которой просматривались все три подъезда, и, сунув руки под меховую куртку, застыл в ожидании.
Конечно, поздняя осень в Сибири — это не ранняя весна в Москве, однако сидеть на этой скамейке было несравненно комфортнее, чем слякотной зимой торчать в многочасовой засаде в том же Афгане или в Чечне. А легкая простуда — это не запущенный сифилис: горячий душ, чай с липовым медом, поверх него стакан водки с перцем, десять часов почти детского сна — и можно начинать жизнь с новой страницы.
К счастью, ждать пришлось недолго.
Около двух ночи, когда в доме уже погасли практически все окна и скверик погрузился в темноту, во двор дома въехал серебристо-серый «фольксваген», и когда из него ступил на асфальт уже знакомый Агееву старший лейтенант, бывший спецназовец удовлетворенно хмыкнул. Пока все складывалось, как и было задумано, и Филипп был доволен собой. Даже несмотря на то что ему пришлось весь вечер и часть ночи морозить сопли на улице, а Голованов в это время отсыпался в теплой, уютной кроватке.
Чумаков поставил машину на сигнализацию и размеренным шагом уставшего за прошедшие сутки человека направился к третьему подъезду. Буквально через несколько минут в одном из окон четвертого этажа вспыхнул свет, Агеев поднялся с нагретой его собственной задницей скамейки.
Он уже мысленно просчитал психологию старшего лейтенанта Чумакова, которого те, кто его знал, называли между собой не иначе как Чума, и теперь важно было не допустить какой-либо оплошности или промашки.
С того места, где стояла скамейка, хорошо просматривалось незашторенное окно на чумаковской кухне, на фоне которого мельтешила полуобнаженная фигура хозяина, и Агеев невольно подумал, что далеко не все гладко складывается в семействе Чумаковых, если его неработающая бабенка даже на кухню не вышла, чтобы подогреть мужу поздний ужин. И этот факт тоже не мог не порадовать.
Оттолкнувшись от скамейки и мысленно перекрестившись, Агеев подошел к действительно новенькой, знатной иномарке, — значит, не врал бывший сосед мента, еще раз спокойным взглядом окинул весь кирпичный массив элитной постройки, достал из кармана куртки прихваченную из Москвы универсальную отмычку, одновременно служившую ему открывалкой для пивных бутылок, и сунул ее в замок.
Напичканный сигнализацией «фольксваген» заверещал как недорезанный поросенок, замигал фарами, но Агеев продолжал ковыряться в замке, не обращая на это дело никакого внимания. Не прошло и полминуты, в течение которой ночную тишину раздирала какофония звуков, как вдруг на четвертом этаже распахнулось окно и надрывный голос Чумакова вклинился в ор сигнализации:
— Ты чего? Эй! Мужик! Тачку свою спутал, что ли?
Судя по этому воплю, да еще по тому, что Чума не бросился бегом спасать свою иномарку, он, видимо, подумал, что кто-то из жильцов дома, вероятно в дым упившийся, решил смотаться до ближайшего магазина за водкой и перепутал свою машину с его, чумаковской.
Однако Агеев, все так же стоя спиной к дому, продолжал ковыряться в замке. Наконец там что-то щелкнуло, и он потянул на себя дверцу машины.
— Ну же с-с-сука! — заревел Чумаков, вконец взбешенный тем, что какой-то алкаш протискивается в салон его иномарки, и его физиономия исчезла из освещенного проема окна.
Агеев чуть подвинулся по сиденью, как бы освобождая место рядом с собой, в это время хлопнула дверь подъезда — и на улицу, в тапочках на босу ногу, в милицейских штанах и в куртке на голое тело, выскочил Чумаков.
Агеев почувствовал, как свинцовой тяжестью наливается ребро левой ладони, и мысленно попросил Бога, чтобы тот не допустил «несчастного случая на производстве». Он знал, чего стоит один его коронный удар левой, старался как можно реже проводить его, однако на данный момент выбора не оставалось.
Озверевший Егор Чумаков бежал к нему с пистолетом в руке. И то, что он не задумываясь пустит его в дело, в этом Агеев даже не сомневался.
— Ты чего же это, козел, творишь?! — взвыл Чумаков, рванув на себя дверцу машины, и тут же, словно втянутый в салон каким-то мощным насосом, завалился на подушку сиденья, ткнувшись лицом в колено Агеева.
Судя по всему, он так и не успел осознать, что за чмо осмелилось покуситься на его иномарку, потому что последовавший за этим удар кулаком припечатал его голову к подушке, и он, хрюкнув, затих.
Покосившись на окна отошедшего на покой дома, в которых так и не появилось ни одного любопытного лица, Агеев подобрал с коврика ключи, выпавшие из левой руки Чумакова, сунул его пистолет в карман куртки, после чего втащил обмякшие девяносто килограммов живого веса в салон. Убедившись, что старший лейтенант не очухается в ближайшие десять минут, обошел машину спереди, бросил последний взгляд на освещенное окно и сунул ключ в замок зажигания.
Можно было бы, конечно, все это проделать и в тот момент, когда этот гаденыш в форме выбирался из машины, однако в этом случае был свой минус. Во-первых, Чума еще на подходе Агеева мог признать в нем москвича, на котором он зациклился, проводя утренний шмон в гостинице, и вовремя сориентироваться, выхватив табельный пистолет, а во-вторых… Во всем этом присутствовал и чисто психологический момент, который не мог не учитывать умудренный жизнью Агеев. Одно дело допрашивать обезличенного человека, на котором только штаны да тапочки на босу ногу, и совершенно иной расклад, когда ты пытаешься о чем-то договориться с прожженным ментом, в кармане которого увесистая красная ксива, а с ней он чувствует себя едва ли не хозяином жизни. А на голове гербовый кепарь, под коим он ощущает себя как под самой надежной крышей. И если все это слить в одно целое…
Но и это не все. Еще со времен ведения боевых операций в Афганистане у Агеева развилось только разведчику понятное чувство, которое безошибочно подсказывает выбор наиболее приемлемого варианта, и именно благодаря тому, что он всегда мог положиться на это свое чувство, он, видимо, и остался жив.
Выехав со двора «дома у цирка», Агеев не стал рисковать, опасаясь нарваться на гаишников или тех же ментов Центрального округа, которые не могли не знать Чумакова, и свернул в первую же подворотню девятиэтажного вытянутого дома, надеясь приткнуться в более укромном месте. Долго искать не пришлось, он припарковался у дальнего, практически не освещенного торца сгруппировавшихся «ракушек». Разрядил табельный «макаров» и с силой растер щеки и немного приплюснутый нос зашевелившегося Чумакова.
Промычав что-то нечленораздельное, тот открыл глаза, ничего не соображая, приподнял голову, вновь замычал и, сообразив в конце концов, что он лежит, неудобно скрючившись, в своей иномарочке, а не на чужой бабенке, на которую взобрался по глубокой пьяни, он тяжело развернулся и непонимающим взглядом уставился на сидевшего в его же иномарочке незнакомого мужика, который неизвестно почему сидел на его святом месте.
Однако, по мере того как текли секунды, его глаза приобретали все более осмысленное выражение, и, по мере того как он приходил в себя, все шире и шире раздувались ноздри. Окончательное просветление настало в тот момент, когда он узнал наконец-то того мужика из люксового номера гостиницы «Атлант», у которого он проверял документы.
— Ты!.. — с трудом расцепив зубы, выдохнул он.
— Слава тебе господи, оклемался малость, — облегченно вздохнул Агеев, с интересом наблюдая, как Чумаков шарит дрожащими руками по карманам. — А я уж думал, что на вашем погосте одним ментом больше будет. — И закончил на оптимистической ноте: — Ну да ладно, у нас еще все впереди.
Чумаков ненавидящим взглядом уставился на Агеева:
— Пистолет… пистолет где?
— Это тот, которым ты меня хотел к праотцам отправить? Так он у меня.
— Пистолет! — требовательно произнес Чумаков, видимо еще не до конца осознавая, в каком дерьме он оказался.
— Держи, — миролюбиво произнес Агеев, протягивая ему ствол. — Однако предупреждаю сразу: надумаешь махать им, уложу сразу же на месте.
Однако Чумаков его словно не слышал. Схватив пистолет, мгновенно передернул затвор и, только убедившись, что он пуст, как пионерский барабан, матерно выругался и поднял на Агеева полные ненависти глаза:
— Я… я даю тебе две минуты на то, чтобы ты отдал мне ключи, и тогда, возможно, я отпущу тебя.
Он был не только продажным ментом, но и откровенным наглецом, о чем тут же и сообщил ему Агеев.
Чумаков уже задыхался от ненависти и своего унизительного положения:
— Да ты… ты хоть знаешь, на кого ты замахнулся?
— Знаю, — успокоил его Агеев. — А посему слушай сюда. У меня слишком мало времени, чтобы с тобой, козлом, базар здесь разводить, и я буду краток.
В глазах Чумакова, пожалуй, впервые за все то время, что он приходил в себя, промелькнули искорки настороженности, однако он не был бы тем Чумой, каким его знали на Центральном рынке, если бы не процедил сквозь зубы:
— Я тогда еще… в гостинице… тебя, гада, раскусил. И если бы не Шматко, поверивший вашим ксивам, пел бы ты у меня сейчас по-иному.
— Догадываюсь, — кивком подтвердил Агеев. — И именно об этом мы сейчас с тобой и потолкуем.
— Да пошел ты…
Однако резкий удар под ребро заставил Чумакова вскрикнуть от боли, и он задышал учащенно, хватая раскрытым ртом воздух.
— Еще раз нагрубишь, все твои фиксы выбью, — мрачно пообещал Агеев. — И повторяю, у меня времени нет, чтобы с таким дерьмом, как ты, базарить.
На этот раз у Чумакова хватило ума промолчать, и Агеев произнес вроде бы и негромко, но в то же время четко отделяя слова друг от друга:
— Где Первенцев с Чудецким?
— Я… я не понимаю, о чем ты.
— Повторяю последний раз: Первенцев с Чудецким! Два парня из полулюкса напротив, у которых ты, с-с-сучара, и твой майор проверяли вчера документы.
Пожалуй, именно в этот момент Чумаков по-настоящему осознал, чем грозит ему этот допрос с пристрастием, и, все еще сжимая пистолет в руке, сделал резкий выпад, видимо надеясь опустить тяжелую рукоять «макарова» на голову ненавистного ему мужика. И охнул, сломавшись вдвое.
Когда вновь пришел в себя и смог разогнуться, пистолет был уже в руке Агеева, который загонял в него обойму.
— Я тебя предупреждал, — прищурился на него Агеев. — Однако повторяю, времени у меня нет, и я тебе даю пять минут, чтобы… Короче говоря, если не договоримся, то могу пообещать тебе только бушлат деревянный. Причем не очень-то почетный, без салюта и гимна России над могилой. Самострел. А когда начнется служебное расследование, кто-нибудь из твоих же ментов-корешков обязательно трепанет, что ты на Бая работал и на его подачки эту тачку приобрел…
Чумаков не дал ему закончить:
Читать бесплатно другие книги:
