Легенды Львова. Том 2 Винничук Юрий

Холмские умники

Таких умников, как жили в Холме, надо было ещё поискать. Весёлые повествования о евреях из Холма любили послушать евреи Вены, Варшавы, Кракова, Львова и даже Коломыи, хотя у коломыйских евреев было с холмщаками много общего. Все они охотно приплетали к услышанным историям свои собственные россказни так, что теперь невозможно уже узнать источники того или иного рассказа. Но именно во Львове местные евреи считали себя наиболее авторитетными знатоками холмского житья-бытья. Хочешь услышать, над чем сейчас сушат голову евреи в Холме? Спроси у львовянина!

А вы слышали когда-нибудь, как холмщаки договариваются о встрече? Это выглядит приблизительно так:

 – Слушай, Юзя, если завтра пополудни будет идти дождь, то я приду к тебе вечером.

 – А если вечером будет дождь?

 – Ну, тогда я приду пополудни.

А если кто-нибудь нанимал служанку из Холма, то уже мог быть уверен, что не умрёт от скуки. Одна хозяйка послала служанку к мяснику узнать, есть ли у него телячьи ноги. Служанка вернулась и говорит:

 – Я не увидела, потому что он был в сапогах.

Наша история о холмских мудрецах начинается в момент создания мира. Иначе нельзя. Потому что тогда же, когда Господь сотворил мир, он сотворил и человеческие души. Души мудрых людей высыпал в один мешок, души дураков – во второй, и позвал ангела, чтобы тот взял мешки с душами и равномерно рассыпал по земле. Ангел взял мешки и полетел. Облетел все края и всюду сыпал по пригоршне мудрых душ и по пригоршне дураков, чтобы мудрых и глупых рождалось поровну.

И вот, когда он подлетел к какой-то высокой горе, покрытой сосновым лесом, то мешок с мудрыми душами зацепился за верхушку сосны. Ангел дёрнул, и мешок разорвался, а все мудрые души высыпались на землю. Ну, теперь вы знаете, почему в Холме живут одни только умники. Потому что эта гора и дала название городу, который основал король Данило.

Итак, холмщаки жили своим умом и не желали никого слушать. Мир, по их представлениям, был именно таким, каким они его видели в детстве, и они не обращали внимания на то, что было написано в книжках и школьных учебниках.

Нигде, кроме Холма, не считалось, что луна важнее солнца. Почему? Потому что холмщаки уверяли, что благодаря луне было видно ночью, а без солнца можно было обойтись, ведь днём и так светло, как… ну, ясное дело, как днём.

Холмщаки свято верили, что летом тепло только потому, что всю зиму топили печи, и благодаря этому воздух нагрелся. А зимой холодно, потому что летом в печах не топили.

Как Холм строился

Однажды решили холмщаки выстроить прочные дома из толстых брёвен. Дерева у них было много, вся гора заросла крепкими стройными соснами. Срубленные стволы мужчины брали на плечи и несли наверх, спотыкаясь и качаясь от тяжёлого груза. Носили они те стволы месяц, носили второй, намучились ужасно. Но тут попался им купец из Львова, увидел, как они тяжело работают, и говорит:

 – А чего же это вы так мучаетесь? Разве не легче брёвна катить сверху вниз?

Мужики очень обрадовались, услышав такой совет, и во весь дух побежали к старейшинам. Те ужасно удивились:

 – Кто бы подумал! Можно катить!

Но мудрые холмщаки не были бы мудрыми холмщаками, если бы что-нибудь решали без дебатов. Семь дней и семь ночей заседал совет общины. Одни поддерживали совет львовянина, другие – порицали, а третьи – ставили вопрос так:

 – Катить не штука. Но с какой стороны должен быть более широкий край: с правой или с левой?

Тем временем, все семь дней, как и раньше, мужики тягали колоды на плечах. На восьмой день совет постановил, что будут-таки те брёвна с горы спускать, и записали это в книгу, чтобы и следующие поколения могли воспользоваться таким ценным советом. После этого совет старейшин отправился к горе и обнародовал своё постановление. Обрадовавшись, мужики, чтобы убедиться, что новый способ в самом деле удобнее, взяли колоды, которые перед тем снесли вниз, и стали их тянуть на плечах снова на гору. Жилы вздувались от напряжения, пот заливал глаза, но они таки подняли несколько брёвен и, под восхищенные возгласы всех жителей, которые собрались внизу, покатили колоды вниз. Радости не было границ, толпа кричала и хлопала в ладоши, играл оркестр и развевались флаги.

С того дня работа начала продвигаться намного быстрее, и вскоре они собрали столько брёвен, что дома начали расти как грибы после дождя. Но дома эти были особенные. Их не строили одинаковыми. Каждый холмщак следил, чтобы дом был и не слишком высокий, и не слишком низкий, а как раз для его роста. Все это для того, чтобы сэкономить дерево.

И когда уже они выстроили все дома, то вдруг вспомнили, что забыли о синагоге. Снова подались лесорубы на гору, рубили сосны и катили их сверху, а когда собралось достаточное количество колод, то все самые сильные мужчины разбились на десятки. Каждая десятка взяла на плечи по одному бревну и, выстроившись шеренгой, двинулась на место стройки через весь город. А поскольку несли они те колоды не вдоль, а поперёк, то первые же дома, которые встретились по пути, преградили им путь. Ведь, строя свои дома, холмщаки сделали улочки такими узенькими, что по ним могла проехать только одна телега, а две телеги разминуться уже не могли. Если бы они несли колоды, идя гуськом, трудностей бы не возникало, а так им пришлось снова совещаться, что делать дальше.

Старейшины сошлись на совещании и совещались семь дней и семь ночей, а мужики с колодами стояли и ждали, обливаясь потом. И вот наконец выход нашли. Синагогу нужно было построить любой ценой, а потому все дома, которые преграждали движение колодам, нужно снести.

Так они и сделали, разрушив полгорода. Отнесли колоды на то место, где должна была стоять синагога, а потом дома отстроили снова.

Холмская баня

Когда в Холме появилась синагога, то осталось только выстроить ещё баню, чтобы каждый правоверный еврей мог искупаться перед шаббатом и перед праздниками. Место для бани выделили у ручья. Выбрали добровольцев, которые должны были выкопать яму для бассейна, и начали планировать, как это здание должно выглядеть.

Копатели взялись за работу, но через миг призадумались.

 – Ну хорошо, а куда мы денем ту землю, которую выкопаем?

 – А куда же её девать? Складывать у бассейна.

 – Это невозможно. Неужели мы оставим посреди бани такую гору земли?

Тогда они отправились к совету старейшин. Семеро мудрецов целый день и целую ночь совещались и наконец решили:

 – Гениальное решение всегда единогласно. Возле бани выкопаем другую яму, такую же глубокую и широкую, и туда сбросим землю.

Наконец баню таки выстроили, и когда дошло до столярки, евреи разбились на два лагеря. Одни считали, что пол нужно стелить из тёсаных досок, чтобы занозы не повредили ноги, а другие возражали, потому что, дескать, в бане всегда мокро, и гладкий пол будет скользким – можно удариться, а то и сломать ногу.

Общий совет долго заседал и наконец решил:

 – Правы и те и другие, и поэтому нужно угодить обеим сторонам. Будем чередовать тёсаные доски с нетёсаными.

Брандспойт

Как только в Холме узнали, что в каждом большом городе должна быть своя противопожарная охрана, еврейская община тут же закупила на собранные средства помпу и брандстпойт (резинового ужа) и передала их на хранение синагогальному шамесу[11].

Шамес был мужчиной практичным и решил, что резиновый уж – это очень удобное место для хранения таких ценных вещей, как лук, хрен, чеснок. Прошло несколько лет, и в Холме начался пожар. Пожарники сразу установили помпу и начали качать воду, но вдруг оказалось, что шланг туго набит всякими овощами. Пока его чистили, дом сгорел.

На следующий день собралась община и стала размышлять, как же дальше быть со шлангом. Молодёжь кричала, что шамес не имел никакого права использовать его в своих частных целях. Старшие считали, что за то время, пока шланг находился у шамеса, он уже получил на него полное право. Молодёжь согласилась, что на основании продолжительного пользования шлангом шамеса можно считать его хозяином, но он должен поклясться бородой и пейсами, что никогда больше не будет хранить в нём овощи. На это старшие спросили: а где же ему в таком случае держать овощи?

Три дня и три ночи они спорили и наконец пришли к общему решению. Итак, шамесу разрешается держать в шланге всё, что ему захочется, но ровно за три дня до пожара он должен освободить брандспойт от посторонних вещей.

Гора

Так город Холм рос, разрастался, людей в нём прибывало, детей рождалось всё больше, а количество домов не увеличивалось, потому что уже не было места, где их ставить. Что же делать? Вся долина уже заселена. Где найти место для новых зданий? Собрали старейшины совет и совещались семь дней и ночей, пока не пришли к соглашению. Главной преградой для того, чтобы город мог разрастаться, признали гору, а потому решили её передвинуть.

Однажды собрались все жители Холма у подножия горы, засучили рукава и ка-ак навалились на гору! Толкали, давили, раздувая красные щеки, прямо пот градом катился по спинам. Наконец они так вспотели, что сняли свои кафтаны и шапки, бросили их в траву и взялись за работу снова.

А тут ехал на телеге какой-то мужик, увидел целую груду одежды, сгрёб себе на телегу да и дальше поехал. Холмщаки ничего не заметили и продолжали толкать гору. Наконец они сильно устали и сели отдохнуть. И что они увидели? Там, где они оставили свою одежду, виднелась только вытоптанная трава.

 – У-р-р-а! – радостно закричали они. – Смотрите! Смотрите, как мы далеко сдвинули гору, что наших кафтанов уже и не видно!

Холмский счёт

Приехал один холмщак во Львов и, зайдя на обед в ресторацию пани Теличковой, подошёл в кассу и поинтересовался, сколько стоит суп.

 – Семь грошей.

 – А рыба?

 – Тоже семь.

 – Прошу подать мне.

Съел он оба блюда и приготовился платить.

 – Сколько с меня?

 – Четырнадцать, – отвечает пани Теличкова.

 – Что? Это невозможно!

 – Что вам не нравится?

 – Семь плюс семь совсем не четырнадцать!

 – Правда? Интересно, как вы к этому пришли.

 – У нас в Холме это куда меньше. Смотрите: я был вдовцом, и у меня было четверо детей. Потом я женился на вдове, у которой тоже было четверо детей. Потом у нас родилось ещё трое детей. Таким образом, у каждого из нас по семеро детей, а вместе их сколько? Одиннадцать!

Ну, пани Теличкова против таких аргументов не устояла, и, учитывая, что имеет дело с холмщаком, взяла с него только одиннадцать грошей.

Львовянин в темнице

В Холме очень не любили, когда кто-то насмехался над «замечательным городом на холме», а ещё больше не любили, когда кого-нибудь из местных жителей называли дураком.

Одного такого человека из Львова даже арестовали и посадили в темницу. Прошёл, может, час, и арестант попросил часового:

 – Сударь, я такой голодный, что скоро скамью грызть начну. Возьмите деньги, да и купите мне хлеба.

Часовой взял деньги и пошёл за хлебом, а львовянин отворил двери и убежал.

Да только не учёл он, что в Холме все очень внимательные, чужеземца очень быстро кто-то заметил, и его арестовали снова. К нему приставили уже двух часовых, к тому же самых умных. А потому, когда под вечер львовянин снова попросил купить ему хлеба, стража ответила:

 – Эге, теперь ты нас не обдуришь, нет! Мы отсюда ни ногой! Ни за что не покинем тюрьмы! А раз ты такой голодный, то отправляйся сам в город и купи себе хлеба.

Защита от мороза

Летом холмщакам жилось хорошо, а вот зимой они мёрзли. Собрался совет и стал думать, как помочь в этой беде.

 – Почему мы мёрзнем? – спроси цадик, и сам ответил: – Потому что в город приходит мороз. Я думаю, что нет лучшего способа защиты от мороза, как огородиться колючей проволокой.

Все очень обрадовались, и в тот же самый день огородили город колючей проволокой.

На следующий день утром вышел цадик на улицу, дыхнул в воздух, похлопал себя по бокам и подошёл к ограде. Выставил руку наружу и сразу одёрнул:

 – Ну, там и мороз!

Наказание

Один угольщик в Холме пожаловался, что его кто-то обворовывает. Сторожа устроили засаду и поймала вора. Оказался им местный кузнец. Совет общины рассмотрел этот случай на своем заседании.

 – Запереть его в погребе, и пусть сидит там, пока не почернеет, – говорит один советник.

 – Назначить ему штраф, – говорит второй.

 – Ещё чего! – возразил третий. – Мы воров всегда сажали в тюрьму. И как бы это выглядело, если б этот голубчик откупился?

 – И то правда, – согласился староста, – но кто нам будет подковывать коней, если мы посадим кузнеца?

Советники совещались целый день и пришли к выводу, что за кражу есть одно наказание – тюрьма. Но кузнеца посадить нельзя, поэтому решено посадить сапожника, поскольку в Холме их и так два, а кузнец – только один.

Копилка

И в Холме водились мошенники и воры. Так вот, когда уже в третий раз в синагоге опустошили шкатулку, в которую собирали пожертвования для бедных, совет старейшин велел шамесу сделать всё, чтобы уберечь копилку от воров.

Шамес три дня ломал голову, но наконец приказал сторожу закрепить её высоко на столбе.

 – Как же нам до той копилки добраться? – приходили в негодование первые же благотворители, которые хотели бросить в неё несколько копеек.

Тогда шамес отправился к совету и сообщил:

 – Ваш приказ я выполнил, но возникла другая проблема.

 – Какая?

 – Никто теперь к шкатулке не может добраться.

Снова совет глубоко задумался и после продолжительных дебатов постановил:

 – Первую проблему решили, – произнёс голова, – шкатулку от воров защитили. А вторую проблему решим таким образом: поставим ступеньки, чтобы желающие пожертвовать деньги могли до неё добраться.

Хороший способ

Девять холмщаков пошли на реку купаться. Когда же они вышли на берег, то решили проверить, не утонул ли кто из них случайно. Стал один считать: один, два, три… восемь. Одного не хватает. Тогда другой принялся считать – и у него восемь. Так все по очереди считали, и у каждого выходило восемь, а это означало, что кто-то из них таки утонул. Вот беда. Кого-то не хватает, но кого? Сели они на берегу, да и сокрушаются. Когда вдруг идёт какой-то путник и спрашивает:

 – Чего вы так опечалены?

Они и рассказали ему, что кто-то из них утонул, но они не могут понять, кто именно. Прохожий их пересчитал и рассмеялся:

 – Не грустите. Вас девять.

Но холмщаков не так легко было убедить:

 – Шутите? Как это нас девять, когда мы все считали, и выходило восемь, а? Надо же, какой умник нашёлся!

 – Хорошо, – сказал человек, – тогда сделаем вот как. Вы все ляжете животами на землю и сделаете носами ямки. А потом встанете и сосчитаете ямки.

Такой совет всем понравился, и когда ямки сосчитали, вышло таки девять. Радостные холмщаки вернулись домой, радуясь, что никто из них не утонул, а в будущем такой замечательный способ, как выкапывание носом ямок, стал хорошим холмским обычаем для всех, кто ходил купаться или на охоту.

Сторож

Как-то в Холм приехал кузнец и стал там жить. У кузнеца были рыжие волосы и рыжая борода. Когда его увидел местный раввин, то сразу сказал себе: «Кузнец рыжий. А все рыжие – это всегда дураки, а все дураки – воры».

Среди евреев поднялся шум: в Холме вор! Особенно встревожила эта новость торговцев. Они пришли к раввину и попросили совета. Раввин, долго не размышляя, сказал:

 – Поскольку воры крадут ночью, когда все магазины закрыты, то нет другого выхода, как начать торговать именно ночью, а днём спать. Отныне магазины будут вне опасности.

Так они и поступили, но возникла новая беда: ночью никто ничего не покупал. Собрались торговцы снова у раввина и стали жаловаться: что делать?

 – Да что делать, – пожал плечами раввин, – надо нанять сторожа.

 – Но сторожу надо платить.

 – Ну, сколько нужно денег для одного сторожа? Для города это мелочи.

Торговцы посчитали затраты, и вышло, что для всех них вместе это не такие уже большие деньги, и они согласились. Ночью сторож, которого они наняли, вышел в дозор. Но было холодно, и на следующий день он попросил, чтобы ему купили тёплый кожух. В кожухе было тепло, но, пока сторож ходил по улицам, ему в голову лезли разные мысли. Ведь он в том кожухе ничем не отличается от других людей, и кто-то может подумать, что он не сторож, а вор.

Раввин посоветовал вывернуть кожух наизнанку.

Так он и сделал. Прошло два дня, и сторож снова пришёл к раввину.

 – Я боюсь караулить в кожухе шерстью наверх. А вдруг из леса выбежит волк и подумает, что я овца?

 – И что ты предлагаешь?

 – Купите мне коня.

Со следующей ночи караульный уже ездил на коне, но так как ездить верхом он не умел, то очень боялся. Пришёл к раввину и говорит, что боится ездить на коне, потому что конь может его сбросить, и он разобьётся.

Раввин посоветовал коня привязать к столбу. Всю ночь конь был привязан к столбу, а на коне сидел сторож. Утром оказалось, что магазины ограбили. Купцы привели сторожа к раввину и стали жаловаться. Раввин спросил у сторожа:

 – Как так могло произойти?

 – А так, что конь целую ночь был привязан к столбу, а я целую ночь просидел на коне.

 – Так надо было слезть с коня.

 – Но если бы меня встретил волк и подумал, что я овца?

 – Тогда надо было вывернуть кожух обратно внутрь шерстью.

 – Тогда бы вы меня приняли за вора.

 – Значит, надо было снять кожух.

 – Тогда бы я замёрз.

 – Тогда надо было кричать!

 – О, ты вишь, какие умники! Меня наняли, чтобы вы могли спокойно спать. Так или нет?

 – Так.

 – Так зачем же я буду кричать и будить вас?

За такую мудрость сторожу повысили жалование.

Файфель ищет себя

Жил себе в Холме хасид Файфель. О, то был такой хасид, каких ещё поискать. У него был только потёртый кафтан, который пахнул луком и табаком, но зато на голове он носил меховую шапку с соболиным хвостом. Виски Файфеля украшали длинные закрученные пейсы. Ни у кого на весь Холм таких не было, и Файфель ими очень гордился. А ещё Файфель гордился тем, что его пальцы перелистали абсолютно все ученые книги, которые хранились в местной синагоге. Конечно, это совсем не означало, что Файфель эти книги читал, но ему и этого было достаточно. Он выглядел так, будто сам те книги написал, потому что считал себя не простым хасидом, а ученым хасидом, и смотрел на всех других свысока.

Одним словом, был он очень высокомерным, хотя на самом деле всё путал, и того, что утром прочитал, вечером уже не помнил, а что с вечера решил не забывать, то утром у него из головы вылетало в один миг. Бывало и так, что когда он собирался идти в синагогу, то не мог найти своей одежды, потому что не помнил, куда её девал, а когда находил левый ботинок, то не хватало правого. Но Файфель считал себя великим учёным, и находил такую забывчивость обычным делом. Единственное неудобство – из-за постоянной траты времени на поиски то одежды, то очков, то молитвенника он всегда опаздывал в синагогу.

Наконец решил он привести всё в порядок. Однажды вечером, перед тем как улечься спать, он взял лист бумаги и написал: 1. Очки – на столе. 2. Кафтан висит на дверях. 3. Шапка лежит на кресле. 4. Ботинки – под кроватью. 5. А я лежу в кровати.

После этого он спрятал листок под подушку и заснул с блаженной улыбкой, будучи уверен, что утром уже не подстерегут его никакие неожиданности.

Как только первые лучики солнца защекотали Файфелю нос, он встал, достал бумагу из-под подушки и прочитал: «1. Очки – на столе». Чудесно! Файфель надел очки и читал дальше: «2. Кафтан на дверях». Ага! Он надел кафтан, потом узнал где лежат ботинки, обулся, а когда дошел до пятого пункта «А я лежу в кровати», удивлению его не было границ. Он внимательно осмотрел кровать, но там не было никого.

Файфель был сильно озадачен, он стал ходить из угла в угол, заложив руки за спину, и думать. Он думал так напряженно, что даже пот выступил у него на лбу. Ещё бы! Разве не он самый учёный из хасидов? А если так, то всё, что напишет его рука, – истина. Разве он не написал собственноручно, что лежит в кровати? Написал. И если все другие пункты, указанные на бумаге, оказались правдивыми, а все вещи находились именно там, где и должны были быть, то нет никаких оснований усомниться в последнем пункте.

«Итак, я отыскал все вещи, – сказал он сам себе, – но не нашёл себя. И что это означает?»

Тут он ощутил, как холодный пот выступил у него на лбу. Ему стало страшно.

 – Если меня нет там, где я ещё вечером должен был быть, это означает только одно: я ночью исчез! Я исчез, и меня нет!

Волосы у него стали дыбом. Файфель что было духу выскочил на улицу и побежал наугад, куда глаза глядели, в поисках себя. Он бежал и бежал, пока не устал, а кишки у него в животе не заиграли марш. «Вот беда, – загрустил он, – мало того, что я исчез, так ещё и голод меня донимает. И кто бы меня накормил?»

Осмотрелся он вокруг и увидел панский дом. «О, здесь, должно быть, живёт какой-то богач, – обрадовался Файфель, – он должен меня накормить. Пойду попрошу. За спрос не бьют в нос».

Вот он постучал в ворота, слуги его выслушали, пошли спросить пана, а тот приказал привести гостя. Оказывается, пан как раз нуждался в стороже для своего жеребца, которого недавно купил на ярмарке. Жеребец дорогой, одного его в конюшне оставлять было нельзя, иначе его украдут. Файфель подумал, что сторожить коня совсем просто, и согласился. Его хорошо накормили, а когда свечерело, он набросил на себя одеяло и умостился на груде сена перед конюшней. Не много и времени прошло, как он сладко себе захрапел.

Файфель спал, а вот пан заснуть никак не мог. Он очень переживал за своего коня. Всё ему чудилось, будто кто-то подкрадывается к конюшне: вот веточка хрустнула, вот песок зашуршал под ногами… Наконец он не выдержал, набросил на себя халат и тихонько выбрался во двор. Подошёл к конюшне, отворил двери, убедился, что конь стоит на месте, вышел, закрыл двери, а Файфель его даже не заметил.

 – Ага! – воскликнул пан. – Вот так ты стережёшь моего коня! Спишь!

 – Я сплю? – пришёл в негодование тот. – Я всё слышу и вижу. Просто я задумался.

 – И о чём же ты так задумался?

 – О-о, я задумался над большой Господней мудростью. Как хорошо он поступил, что не создал землю съедобной. Иначе бы мы её уже давно съели. Правда?

 – Правда. И что тебе за бред в голову лезет? Я тебя нанял охранять коня, а не для того, чтобы ты здесь фантазировал.

Файфель покивал головой, но следующей ночью снова задремал. А вот пан спать не мог, крутился, вертелся, пока наконец-таки не встал с кровати и не вышел во двор. Подошел к конюшне и видит, что Файфель снова спит. Он его толкнул и говорит:

 – Разве я не велел тебе следить за конём? А ты снова спишь!

 – Ой, да разве я сплю! Не сплю, а только задумался. Я в этом не виноват. Такой уж я уродился, что должен всё время о чём-нибудь думать.

 – И что ты на этот раз надумал?

 – Я думал о том, какой наш Господь мудрый, что создал ночь и день, потому что если бы был только день, то не знали бы, когда спать ложиться. Правда?

 – Правда. Но ты должен следить за моим конём, а не думать о чём попало.

На третью ночь Файфель снова погрузился в раздумья. Ему хотелось поскорее отыскать себя, и он парил мыслями по всему миру, гадая, где он может быть. И не заметил, как сомкнул веки. А открыл их только, когда рассвело. Да и то только потому, что пан его растолкал с воплем:

 – Ты! Остолоп! Коня нет!

Файфель спокойно глянул на пана и произнёс:

 – И чего бы я кричал? Я знаю, что коня уже нет. Собственно, именно над этим я и задумался. Как-то так получается, что его нет, а конюшня и ворота стоят целые, хотя я сидел здесь всю ночь.

Пан разозлился так, что начал бедного хасида лупить. Бил, молотил, теребил за пейсы, пинал ногами, аж на бедном Файфеле живого места не осталось. И тут его озарила благословенная мысль: «Если я чувствую, что у меня болит голова и спина, то это означает, что они у меня есть. А там, где есть моя голова и моя спина, должен быть и я!»

 – Ура! – закричал Файфель вдруг так радостно, что пан на миг оторопел и перестал его бить. А Файфель вырвался из рук пана и с радостным воплем побежал домой. – Я нашёлся! Нашёлся! – кричал он, и люди оборачивались ему вслед, качая головами.

Файфель отправляется во Львов

Холмщак Файфель мечтал увидеть Львов. Мечтать можно долго, но наш Файфель был человеком решительным и наконец решил свою мечту воплотить в жизнь. Однажды утром, только рассвело, взял он еду на дорогу, взял костыль и отправился в сторону столицы. Шёл, шёл целый день, устал, а тут и вечер наступил. Вот он и разложился в мягкой, поросшей травой канаве при дороге на ночёвку. Положил под голову узелок и только собрался задремать, как в голову ему пришла тревожная мысль: а что если я, проснувшись утром, перепутаю, в каком направлении Львов, и поплетусь назад в Холм? Но Файфель был не глуп, и сразу нашёл замечательный выход. Чтобы завтра не сбиться с верного пути, он разулся и положил свои ботинки рядом с едой носками в направлении Львова, а пятками лег в направлении Холма.

 – О, теперь я спокоен, – сказал он себе, – теперь я с дороги не собьюсь, ведь ботинки показывают на Львов, а пятки – на Холм.

С этой приятной мыслью он и задремал. Пока он спал, по дороге проезжала телега, гружённая хворостом, ветки свисали с неё по обе стороны, поднимая пылищу. Не стоит и удивляться, что те ветви зацепили ботинки Файфеля и развернули их задом наперёд. Теперь ботинки носками указывали на Холм, а пятки – на Львов.

Только рассвело, Файфель проснулся и протёр глаза. Огляделся по сторонам и очень удивился: что он делает в этой канаве у битой дороги? Глянул на свои босые ноги и снова призадумался: а где же ботинки? Повернул голову в сторону: есть! И тут он припомнил, что путешествует во Львов. Вот какой он умный! Как он ловко всё придумал. Теперь он точно знает, в каком направлении двигаться дальше: носки – на Львов, пятки – на Холм. Но ему в Холм не надо, ему надо во Львов.

Весело напевая, Файфель обулся, закинул узел на плечо и двинулся в том направлении, которое указывали ботинки.

Шёл, шёл целый день и под вечер добрался до рогатки города, который только вчера покинул. Но Файфель был уверен, что попал во Львов. Идёт себе, осматривается по сторонам, и удивлению его нет предела:

 – Что за чудо! – воскликнул он. – Так это же вылитый Холм!

Такие же заболоченные улочки, такие же деревянные домики, да и куры бегают под ногами, свиньи валяются под заборами, собаки тявкают на каждом шагу, а жители прямо из окон выплёскивают на улицу помои.

 – Ну надо же такому случиться! Так здесь же всё, ну абсолютно всё – как в Холме! Кто бы подумал! Львов – замечательный город. Я чувствую себя как дома.

Выйдя на Рынок, не мог удержаться от восхищения. Ведь и Рынок до мельчайших деталей напоминал его родной! Вот и лотки такие же, и даже тот лоток, в котором в Холме торгует рыбой его Рывка, и здесь, во Львове, точно такой же. Правда, уже вечер, и на Рынке пустынно. А какая здесь синагога? Бог мой! Файфель не мог нарадоваться. И синагога здесь была такая же, как в Холме. Он был просто в восторге от Львова. А вот и шамес.

 – Шалом!

 – Шалом, Файфель!

Вот так радость! Файфеля, великого хасида Файфеля из Холма, знают во Львове и даже узнают на улице. А дальше ноги его несли уже сами, несли туда, где в Холме стоял его дом. Интересно, что находится на этом же месте во Львове? И когда он попал на улицу, которая до боли напоминала ту, на которой он жил, и увидел дом, который ничем не отличался от его родного, то уже даже не удивлялся. Единственное, что Файфеля удивило, это то, что увидел во дворе: там играло шестеро детей, и все – вылитые его дети! Но ещё шире он разинул рот от удивления, когда открылись двери и появилась его жена.

Файфель на миг остолбенел и, хватая ртом воздух, заверещал:

 – Караул! Евреи! Только посмотрите! Во Львове – всё как в Холме. Это ещё полбеды. Но чтобы на такой же улице стоял такой же дом, а в нём жила такая же зараза, как моя Рывка, – такого нарочно не придумаешь!

 – О, Файфель! Вернулся! – поздоровалась Рывка. – Идём ужинать.

Файфель оглянулся. К кому она обращается? Никого, кроме него, на улице не видно.

«Итак, женщина, похожая на Рывку, говорит со мной, – сделал он вывод. – Больше того, она назвала меня Файфелем. В самом деле, меня и правда зовут Файфель. В этом нет никакого сомнения». Его удивлению не было границ: оказывается, во Львове в таком же домике живет такая же Рывка, и у неё – чудо из чудес! – муж по имени Файфель. «А мы с ним, видимо, похожи как две капли воды! Вот так приключение!»

 – Ну, чего ты стоишь? – отвлекла его от раздумий жена. – Ужин стынет.

Какую-то минуту Файфель колебался, но наконец таки вошел в дом, сел за стол и стал ужинать, время от времени посматривая на двери, не появится ли второй Файфель. Интересно, что он скажет, увидев своего двойника из Холма. После ужина дети отправились спать, Рывка разостлала кровать и начала раздеваться, а львовский Файфель всё ещё не появлялся. Ну, нет так нет. Может, утром придёт. И Файфель лёг рядом с Рывкой и от усталости мгновенно уснул.

Однако львовский Файфель не пришёл ни завтра, ни послезавтра, недели шли за неделями, месяцы за месяцами, а он не появлялся. Прошёл год, а Файфель и дальше жил себе во Львове, ему было хорошо, даже львовская Рывка нравилась ему куда сильнее, чем холмская, потому что всё-таки меньше ворчала. Иногда в его голову приходила мысль: а может, вернуться наконец домой, в родной Холм, по которому грустил, но он сразу же такие мысли отгонял. Что он скажет холмской Рывке? Где пропадал? Что объяснит детям? Нет уж, лучше оставаться во Львове. И, в конце концов, могло же произойти и так, что львовский Файфель как раз подался в Холм и так же наткнулся на его дом, а холмская Рывка позвала его ужинать, и он остался жить в его доме и живёт себе да и живёт, а?

Файфель покупает козу

Как-то Файфель решил, что надо ему купить козу. Сходил он на базар, выбрал самую лучшую козу, которую только увидел, и пошёл обратно. Но по дороге остановился в корчме, чтобы отдохнуть и перекусить, а козу привязал к забору. А поскольку он был очень доволен своей козой, которую так выгодно купил, да ещё и выторговал у продавца золотой, то заказал себе ещё и водочки.

Тем временем корчмарь заменил его козу на своего старого козла, который был такого же цвета. Файфель, угостившись водкой, ничего не заметил, взял козла за верёвку и привёл домой. Жена, как увидела, кого он привёл, в ладоши всплеснула:

 – И это, по-твоему, коза?

Схватила скалку и давай своего пьяного мужа дубасить. Но у захмелевшего Файфеля всё начисто вылетело из головы, он помнил только, что заплатил четыре золотых за животное с большим выменем.

 – Ну, так, вероятно, тебе подсунул этого замухрышку-козла тот свинтус на рынке. Завтра с самого утра пойдёшь снова на ярмарку и приведёшь козу, за которую ты заплатил хорошие деньги. А если он будет вилять, то пригрозишь ему стражниками.

Бедный Файфель на следующее утро снова отправился в путь. Опечаленный хлопотами, обрушившимися на его голову, он зашёл в корчму и пожаловался корчмарю, что у него произошло, и что он вынужден снова плестись на ярмарку, ругаться с торгашом и вызывать полицию.

Корчмарь угостил его рюмкой, а пока Файфель угощался, быстренько отвязал козла от заборчика, а привязал козу, потому что подумал, что его могут ждать неприятности, если Файфель обнаружит, что торговец продал ему таки козу.

Файфель снова ничего не заметил и подался на рынок, обдумывая по пути, что он скажет продавцу и как будет угрожать полицией.

Но торгаш искренне удивился:

 – О каком козле этот безумный говорит? Да взгляните же, разве это не коза, которую он вчера купил? А я, глупый, ещё ему один золотой уступил!

Файфель, уже ничего не понимая, отправился домой. И так у него в голове было мутно, не мог не зайти снова в корчму, где так хорошо отметил и свою радость, и своё горе. А корчмарь уж постарался, чтобы Файфель сильно залил глаза и не заметил, что козу снова подменили козлом.

Вся еврейская община Холма собралась, чтобы увидеть, кого на этот раз приведёт Файфель с рынка. И когда они увидели козла, то были так ошарашены, что сразу собрали совет, который совещался семь дней и семь ночей, пока не пришёл к выводу, что когда ведёшь козу с рынка в Холм, она превращается в козла, а когда назад – козёл становится козой. И постановила, что отныне запрещается покупать коз на том рынке.