Чистилище. Книга 1. Вирус Бадрак Валентин
–Ты обязательно вспомнишь, ведь твоя память уже восстановила очень многое из прежней жизни. Значит, все будет в порядке. И маму твою мы разыщем.
–Если только в этом есть смысл… Лично я не уверен…
Лантаров печально улыбнулся. Но к Шуре он проникся еще большим доверием. Шура при всей своей необычности и обособленности сам вызывался помогать тем в палате, кто совсем не мог передвигаться. Он порой оказывал неоценимые услуги, о которых не всегда можно обратиться к вечно спешащему, озабоченному медперсоналу. На днях Шура где-то отыскал ножницы и вполне сносно остриг волосы основательно заросшего Лантарова и еще одного мученика убойной палаты. Вообще в отношении Лантарова, который оказался самым одиноким во всем травматологическом отделении, он проявлял буквально отеческую заботу. И молодой человек принимал эти жесты великодушия с благодарностью, незаметно все больше привязываясь к этому странному пациенту.
–Дружище, да у тебя кожа на спине уже, как папиросная бумага. Если не предпримешь шаги к своему спасению, она попросту расползется, лопнет. Запомни, ответственность за свое выздоровление несешь ты один – врачи тут вообще ни при чем!
Поначалу Лантаров жалобно ныл, вызывал на помощь сестру или санитарку. Тогда Шура брался аккуратно поворачивать парня и мазать ему спину мазью с отвратительным запахом. Ее, как он признался, приготовила Евсеевна.
–Кирюша, Евсеевна – добрая волшебница, и такие рецепты, как она, поверь мне, ни один здешний врач не знает.
И Лантаров ему верил: было в Шуре что-то такое, что заставляло верить.
–Слушай, – признался он однажды Шуре, – ты меня не хуже сестры растираешь. Ты случайно не знахарь?
Шура как-то загадочно засмеялся, помолчал, но потом посерьезнел.
–Мне, Кирюша, на войне приходилось своих боевых друзей от смерти спасать.
–На войне?
–Да, именно. На афганской войне, которая сегодня уже всеми забыта… А там столько наших полегло… И когда на боевых – там только на самих себя и надежда. Вот и научился…
Лантарова подкупало, что Шура вообще не читал проповедей. Не говорил с ним менторским тоном – он просто общался как с равным. Непринужденно и просто, порой рассказывая забавные истории, которые помогали пережить очередной день недвижимости. И он как бы открывал иные состояния вещей, другой, в чем-то альтернативный вид мироздания, обращал внимание на те вещи, о которых Кирилл раньше никогда не думал.
Однажды, за несколько дней до выписки Шуры, у них произошел разговор, который Лантаров надолго запомнил. Они лежали и тихо беседовали, повернувшись друг к другу. Началось все с того, что Шура в ответ на привычное нытье Лантарова рассказал очередную историю о человеке, который прошел через жуткое пекло болезни и вынес из нее совершенно новую и весьма неожиданную реальность.
–Представь себе неунывающего, хотя и бедного молодого человека, который стал подавал большие надежды как футболист. Его имя постоянно упоминают в местных газетах, он уже почти герой в свои шестнадцать лет, обласкан вниманием и восхищением. И вдруг – совершенная нелепость – он заболел почти неизлечимой в те времена болезнью. Туберкулез в таком возрасте звучал как приговор. Не только для спортивной карьеры, но и для всей юной жизни.
Лантаров слушал бородача с интересом, глядя за игрой его глаз, которые начинали блестеть и светиться всякий раз, когда он касался темы жизни и смерти.
–У парня две возможности: харкать кровью, ожидая смерти или изловчиться и отыскать в этой ситуации новые возможности. Он выбрал второе. К слову, лечение этого юноши было подобно пытке: дважды в неделю ему закачивали воздух в полость между грудной клеткой и пораженным легким. Он же обратился к философам и писателям-мыслителям. Необходимо было отыскать новый смысл жизни, и парень его нашел. Через два года уже начал писать, а в двадцать девять выпустил первый роман. В сорок три ему присудили Нобелевскую премию. Хотя оба легких были безнадежно поражены – к тому времени в мире был найден эффективный способ противостояния болезни. Его звали Альбер Камю.
–Да, поучительная история, – согласился Лантаров, задумавшись. – Я слышал это имя, но никогда не читал. Теперь обязательно прочту что-нибудь. А он жив сейчас?
–Нет, – губы рассказчика подернулись легкой снисходительной улыбкой. – Пути Господни неисповедимы. В сорок шесть лет Камю погиб в автокатастрофе, и было это довольно давно – полвека тому назад.
–Ого! – воскликнул Лантаров от неожиданности, что именно такая развязка выпала знаменитому человеку. Неизвестный ему писатель стал как-то ближе и понятнее. «Да-а… А ведь я мог умереть точно так же в этой аварии, и никто бы даже не пошевелился, никому на целом свете, может быть, даже родной матери, это было бы безразлично! И этот Камю мог умереть от туберкулеза, но ведь почему-то не умер…» Но что-то язвительное крутилось у него на языке:
–Ну и стоило выживать, преодолевать туберкулез, чтобы потом погибнуть от совсем другого?
–Уверен, что стоило. После болезни начался отсчет судьбы уже совсем другого человека, и этот другой успел о-го-го сколько! Представь себе, если бы Камю не заболел туберкулезом, который, возможно, проклинал в первые дни, он никогда не сумел бы прийти к более высокому пониманию жизни. Жизни как миссии – я это так называю. Не было бы выдающегося писателя. И не только в этом дело! Не было бы человека, живущего в согласии с собой, занимающегося делом, которое делает его счастливым, а мир – духовно богаче. Персональный опыт таких людей – бесценное сокровище, и это еще одна веская причина для жизни. Его жизнь важна, например, для нас, лежащих в этой палате. И еще для многих тысяч безнадежно больных, обреченных. Знаешь, какую замечательную мысль высказал однажды этот писатель? «Ничто так не воодушевляет, как сознание своего собственного безнадежного положения». Каково?!
–Как ты все эти вещи помнишь и держишь в голове?
–Да я и не стараюсь вовсе. Просто в один период моей жизни меня интересовали люди, которые сумели победить болезнь или смерть. Не только преодолеть, но и отыскать ту самую оборотную сторону негативных событий. Чтобы выстроить мостик к новой, более насыщенной, содержательной жизни.
–Согласен, эта история придает сил. Мне даже самому как-то легче стало, когда ты рассказал. Но все равно ведь это не меняет дела. Все равно мне задыхаться в этом панцире и зловонии еще, как минимум, пару месяцев…
–Но, быть может, эти тяжелые условия – только хитроумная уловка судьбы, посланная тебе, чтобы укрепить твой дух, отыскать новый смысл жизни – взамен прежнего? Я знаю истории о людях, которым пришлось находиться в концлагерях, и именно это открыло им новые идеи, великолепные возможности прожить потом счастливую и долгую жизнь. Вот скажи, была у тебя какая-нибудь цель в твоей прежней жизни?
Лантаров посмотрел на собеседника таким растерянным взглядом, как будто стоял у доски, и его поймал на невыученном материале учитель. Его лицо выглядело сейчас особенно заостренным и болезненным.
–Да я… мне вообще такой вопрос представляется лишним и ненужным. И я не помню, чтобы кто-нибудь из моих знакомых заморачивался подобными проблемами.
–Ясно, – будто для себя констатировал Шура, – но к чему-то ты все же стремился? О чем-то вообще мечтал в детстве, в юности, во взрослой жизни?
–Ну, да, мечтал, – чуть смелее подтвердил Лантаров, неожиданно вспомнив фразу Влада Захарчикова: «Чтобы жизнь удалась, надо меньше работать и больше трахаться».
–Так о чем же? – Чем-чем, а непреклонной настырностью Шура мог добить кого угодно. Лантаров поглядел на его сложенные на груди руки – вены на них вздулись, придавая Шуре воинственный вид.
–Ну, я хотел стать богатым, мечтал, чтобы у меня была крутая тачка, чтобы вокруг меня телки крутились… Но… разве это плохо?!
Кирилл взглянул на своего собеседника и тут же втянул голову в плечи, как испуганная черепаха. В глазах Шуры он заметил непривычный стальной блеск, какой бывает, когда кинжал на свету вытаскивают из ножен.
–Да нет, не могу сказать, что плохо, – сказал Шура, но тут же сдержанно продолжил: – Это – никак. Это твой выбор, но ты был машиной. Биологиче-ской. Частью большого, загнившего стереотипа. Представь, что все твои мечты сбылись. У тебя – несколько домов, десяток автомобилей и телок – полон двор. Эдакий гарем. И вот ты уже стар или даже умираешь, – ведь все мы смертны… – Лантаров нехотя кивнул, представление собственной смерти его не очень воодушевляло. – И что дальше, что ты оставляешь, уходя? Телки разбегаются, ведь им ничего, кроме денег, от тебя не нужно. Ты не давал им тепла, и они тебе его не возвратят. Ведь до их душ тебе дела нет. А машины и дома остаются – тут еще проще. Все это барахло куда-нибудь пристроят, но уже без тебя. Нет ни одной заинтересованной в тебе живой души… Что о тебе скажут: он был классный чувак, поимел много телок, вволю покатался на тачках? И все? Не обидно?
Лантаров, потупившись, молчал. Наброски своей кончины ему были неприятны. Но тут он нашелся:
–Ну не всем же быть героями и праведниками! Буду умирать с приятным чувством, что насладился вволю.
Но Шура его раскусил.
–Не лукавь! Ты смердящую палату не перевариваешь, а утверждаешь, что переживешь печаль прощания с миром. Ты ведь даже сейчас уже знаешь, что секс и барахло забываются и исчезают быстро. Иначе ты не твердил бы, что тут тебе плохо.
На этот раз Лантаров предпочел отмолчаться.
–Ладно, – примирительно продолжил Шура. – Я ведь тоже когда-то был биороботом. И чтобы изменить мышление, мне потребовалась серьезная болезнь. За которую я сегодня благодарен судьбе. И тебе потребуется время, да и каждому из нас. И еще – усилия. Ты хотел бы попробовать… другое будущее?
Признание на короткий миг сблизило Лантарова с этим суровым, почти непреклонным человеком, постичь которого он не мог. И которого он почему-то все еще боялся. Шура казался ему каким-то сценическим образом, вышедшим из дремучей чащи кудесником. Слишком многое он улавливал и интерпретировал так, что ему, Лантарову, становилось неуютно.
–А если бы хотел? Что тогда? – с неожиданным вызовом воскликнул молодой человек.
–Научись думать. Возьми ответственность за свое будущее. Ты – автор своей дальнейшей судьбы.
–Ну, я считал, что и так хозяин жизни. И если что-то получается не по-моему, это случай, мы над ним не властны.
–Случай, Кирюша, приходит как следствие. Как результат определенного, часто невольного мыслеобраза. Новая жизнь начинается в тот самый момент, когда ты принимаешь решение жить по-другому, меняться!
Кирилл поежился. Ему снова показалось, что кто-то величественный и незримый неусыпно наблюдает за ним, глядя отовсюду. От этого недавно появившегося ощущения было страшно, ведь этот наблюдатель просвечивал его нутро, знал все его слабости и как бы требовал поступков, к которым он чувствовал себя не готовым.
–Ну, я готов меняться… Меня только одно мучает… Почему это, – он с горечью кивнул на свой металлический корсет, источник ежедневной боли, – почему это… именно со мной? Все люди, которых я прежде знал, жили так же беспечно… так же бездумно, как и я. Шаманили с чем угодно, и я уверяю, среди них я не худший был. Почему именно я оказался тут?!
–Но, может, тебе просто больше повезло?! Может, в тебе есть Божий задаток все преодолеть и измениться? Тогда это – небесный дар, которого, возможно, нет у твоих прежних товарищей, которые живут, как растения.
Лантаров сжал губы. Эти мысли казались ему хитро расставленными силками. Шура же невозмутимо подолжал:
–Я много наблюдал за животными. За косулями или белками. Вот они при рождении уже состоявшиеся, завершенные существа. Им не нужно себя преобразовывать. А вот нам, людям, это необходимо. Без этого мы обречены на жизнь растений или гибель. Ты, как мне кажется, жил жизнью растения или животного. Пил, ел, опорожнялся. А признать свою болезнь, свое патологическое несовершенство – половина победы.
На душе у Кирилла стало муторно и тоскливо.
–Я еще жил нормальной жизнью. Учился, работал, даже книжки умные иногда читал… И мне Бог ничего особенного не дал, чтобы я стал, скажем, поэтом или музыкантом…
–А с чего ты взял, что Бог тебе должен? Это мы должны, причем не кому-нибудь, а себе! Даже если у кого-то обнаружится голос или слух, это еще не все. Только воля, беспредельная воля способна довести Божий замысел до завершенного продукта. А вот ты продукт какой-нибудь произвел на свет? Конечно, для простого нужно меньше усилий. Скажем, посадить дерево, произвести на свет и воспитать ребенка. Построить дом и создать семью – очаг душевного тепла и уюта. Труднее вылечить больного ребенка от смертельной болезни, спасти кого-то при пожаре, постичь милосердие, испытать сострадание. Вообще как-нибудь себя проявить. Прокрути любой из своих прежних дней, ведь ты наверняка жил в безумном напряжении – я вижу это по твоим глазам. Тебе сейчас не за что зацепиться, ведь так? Но, по-моему, самое главное для любого человека – это вовремя выяснить, чего он на самом деле хочет в жизни…
Слова Шуры, выговариваемые совершенно спокойно и тихо, с суровой четкостью и твердостью, были подобны обвинительному приговору.
2
Хотя Лантаров втайне страшился встречи с Вероникой после корпоративной вечеринки в «Стелс-Инфо», ее выразительная и бесовски коварная улыбка все расставила по местам. «Может, все не так уж и плохо, раз она так реагирует?» У них отныне не случалось совместных проектов, и контакты на виду у других она решительно прекратила. Зато за пределами компании события стали развиваться с неотвратимой поступательностью.
Вероника уже вила из него веревки, Лантаров охотно демонстрировал рвение прилежного ученика. Впечатления его были двойственны: то он ощущал себя податливым материалом для лепки, эдаким разогретым куском глины, то юным богатырем, освобождаемым от заклятий.
Прошло немного времени, и ученик перестал бояться свою учительницу. Вообще, его безудержный, безотчетный, трепетный страх перед женщинами, как у туземца перед цивилизованными пришельцами, начал незаметно испаряться. Каждая новая встреча с обольстительницей его воодушевляла, придавая все больше уверенности. Его влекло неудержимо, гигантский магнит был встроен в маленький изящный пальчик Вероники, которым она его шаловливо призывала время от времени. И его внутреннее зрение фиксировало: она, очевидно, расшифровала причины его бессилия. Однажды Вероника шепнула ему с милой улыбкой: «Тебе просто надо больше практиковаться – только и всего». И вслед за словами нежно провела рукой по его волосам. Она расколдовывала его, Кирилл это явственно чувствовал. Оброненная ею фраза прочно засела в его голове, а каждое новое прикосновение к Веронике будто бы снимало чары заговора, размагничивало ленты старых, запечатленных, может быть, в глубоком детстве, записей. Кирилл готов был стать ее рабом! Или хотя бы просто находиться подле нее при ее здравствующем где-то в иной реальности супруге.
Их встречи скорее были редкими и спонтанными, нежели размеренными и четко спланированными. Ее дерзкая, уверенная ворожба и постоянная смена декораций сначала усыпили бдительность Лантарова. В неустанном контроле за своей мужской реакцией он уже перестал панически бояться отсутствия этой самой реакции. Затем ушло напряжение, и через некоторое время как бы заново родилась на свет его мужская сущность. Все произошло настолько незаметно и с поражающей естественностью, будто мужских проблем у него никогда и не было.
В то время они встречались раз или два в месяц. Но Лантаров и не настаивал на большем и даже на эти редкие встречи тайно молился, как безнадежный больной на сеансы целительницы. Да и вожделение молодого человека только нарастало и к моменту встречи достигало такой пиковой силы, будто кто-то хлестко проходил кнутом по его спине, оставляя боль и холод между лопаток, распространяя томное жжение во всем теле. Каждый раз место и способ встречи оказывались иными – невиданная, поистине виртуозная конспиративность Вероники Лантарова восхищала, изумляла и порой забавляла. Они даже из офиса никогда не выходили вместе, встречались только тайком, будто бы случайно, где-нибудь в кафе – там, где всегда предостаточно народу. Воспрянувший духом герой поражался, с какой легкостью у Вероники возникал в голове какой-нибудь совершенно авантюрный план. Непредсказуемость стала экзотическим ферментом их отношений и вводила преуспевающего сотрудника «Стелс-Инфо» в состояние такой умопомрачительной экзальтации, что весь мир становился головокружительной волшебной сказкой.
Один эпизод ему запомнился особенно, и теперь, на больничной койке, он вспоминал его с умилением. Как-то ранней весной они зачем-то забрались в абсолютно пустынные в это время дебри на Владимирских горках. Сверху, совсем близко, над ними нависали городские сооружения, сливающиеся с рваными клочьями облаков, внизу дремал еще оцепеневший от недавних холодов Днепр. Среди множества тропинок и выложенных камнями дорожек даже невзыскательный глаз вряд ли отыскал бы укромное местечко. Задевая кое-где липкие прошлогодние листья, они неспешно передвигались в совершенно неправдоподобной тишине заброшенного парка, иногда сближаясь в цепких объятиях с горячими поцелуями, прикосновениями лиц. Лантаров шалел от счастья, пытаясь достичь бездонных глубин ее темных глаз, коснуться губами волос, мочки ушка, ощутить ее пряный запах. Он всматривался в девические веснушки на ее лице, и они являли ее подлинный облик, лишенный социальной маски, позерства или манерности.
В какой-то момент они так истово заигрались друг другом, что у Лантарова все поплыло перед глазами. Опять возник тот ошеломляющий запах страсти, от которого все остальное переставало существовать, освобождая путь лишь одному, самому главному… Много месяцев спустя в памяти остался лишь цветной калейдоскоп из ряда картинок… Ее шалеющий взгляд и закатывающиеся зрачки, как будто она потеряла сознание. Учащенное, сбивающееся дыхание и по-детски приоткрытый рот. Но самое главное – что сводило с ума больше и сильнее всего – это выражение податливости. Такой он ее не знал и не видел, и именно это выражение уводило его представления в иную эмоциональную плоскость. Он видел лишь деревья, застывшие от шока в промозглом мареве влажного воздуха, оцепеневшие от человеческой игры в любовь.
Когда они возвращались, он ощущал себя олимпийцем, выигравшим забег на самой трудной дистанции. Украдкой, не без любопытства и наслаждения, он наблюдал за совершающихся в своей спутнице изменениях. Она вдруг снова стала невозмутимой и безмятежной, похожей на роковую женщину. Они направились в кафе – согреться парой чашечек кофе, не опасаясь быть замеченными каким-нибудь нежелательным взглядом. Но именно тогда он впервые поразился произошедших в них обоих необратимых изменениях: насытившись друг другом, в считаные мгновения они вернулись в привычное состояние жителей большого города, стали обезличенными и отчужденными его частичками. Настолько, что даже друг другу в какой-то момент стали безразличны. Кирилл даже почувствовал, как у его спутницы возникло и затем усилилось желание поскорее вернуться в свой мирок. Ему не хотелось признаваться самому себе, но у него также появилась потребность забраться в свою, закрытую от всех раковину. Это было возмутительно! Непостижимо! Вот только что существовал подаренный на двоих мир, но прошло несколько счастливых мгновений, и все расплылось, перестало существовать, заполнив лишь маленький карман памяти. Да, тогда его мало заботила быстротечность мирского, ведь весь мир сфокусировался в одной точке, в одном-единственном, тайном желании – вернуться в сообщество полноценных мужчин…
3
<>Выписка Шуры произвела на Лантарова опустошительное впечатление. Как будто вакуумный насос вытянул из помещения все живое, что в нем было.Наблюдая, как Шура складывает свои нехитрые пожитки в ожидании приезда за ним Евсеевны, Лантаров с тоской и беспокойством думал: что теперь? Он остро почувствовал, что в его жизни завершается, возможно, очень значительный период. И где-то в глубине души Кирилл искал зацепку, какую-то нить, которая останется между ним и этим новым знакомым. Он с грустью подумал, что даже ни разу не спросил Шуру, где тот живет, ждет ли его семья. Он, Лантаров, всегда находился при своих тягостных ощущениях, и все их беседы каким-то образом направлялись лишь к одной цели – вывести его из состояния оцепенения. Лишь в последние дни он заметил, что Шура часто разговаривал с мальчиком-подростком, которого сбила женщина на автомобиле. Шура после прогулки приземлялся около мальчишки, что-то вкусное совал ему в руку, иной раз просто держал его маленькую бледную ладонь в своей узловатой руке. Что и говорить, Шура был в этом заплесневелом пространстве настоящим живчиком, вокруг него как будто формировался волшебный оазис впечатлений, и даже медсестры ему улыбались как-то по-иному, как совершенно здоровому человеку.
Евсеевна приехала не одна. За нею покорным теленком плелся немолодой уже мужчина с большим вазоном в руках.
–Цветочек вам привезли – для настроения. Будет укреплять ваш дух, радовать глаз. А если глаз радуется – и настроение хорошее, всякие болячки отступают. – Она улыбнулась лучезарной улыбкой щедрого человека. – Ничего, скоро вы все благополучно поправитесь, преодолеете преграды на пути к здоровью.
Лантаров удивился: во как закрутила бабуля! Про себя он с определенной симпатией называл ее бабулей, хотя Шура прав – до старушки ей еще далеко. В палате с приходом людей из внешнего мира тотчас возник шумок – даже очень тяжелые больные как-то зашевелились.
–Володя, да поставь ты вазон на подоконник, не держи его!
–Да кто ж его поливать будет? – засуетился садовод. – У нас же все лежачие.
–Так, я вот на подоконник ставлю, а все быстренько смотрим, любуемся. – Володя решительно освободился от вазона.
Евсеевна раздала всем в палате по горсти кураги, приговаривая скороговоркой:
–Ешьте, сладкая, сочная, домашнего изготовления.
И почти все пациенты двенадцатой палаты травматологического отделения охотно отведали сладостей.
На миг Лантаров перевел взгляд на лихо водруженный на подоконнике цветок и невольно залюбовался. Роскошная фиолетовая орхидея с сочными лаптевидными листьями, казалось, источала в этом убогом пристанище всего серого, заношенного и застиранного чудесное лазурное свечение, олицетворяя ликующее стремление к жизни и мечту о совершенстве.
–А это тебе, – донесся до него низкий голос Шуры, который поставил у тумбочки плотный, довольно увесистый пакет. – Но только посмотришь потом, хорошо? Чтобы сейчас не отвлекаться…
–Спасибо тебе, Шура! – улыбнулся Лантаров, выдерживая пристальный взгляд бородача.
Наконец пришло время прощаться. Шура на своих костылях отправился путешествовать по палате, пожимая руки ее обитателям. К Лантарову он подошел после всех. И опять на миг молодой человек ясно ощутил волну тепла – проникающей, жизненной энергии. В этом тепле было нечто отеческое, смесь спокойной нежности со здравой суровостью.
Щуплая, слабая ладонь Кирилла утонула в могучем рукопожатии удивительно сильной пятерни Шуры.
–Держись! Мы скоро увидимся.
«Как же, – подумал Лантаров, – кому я нужен?»
Оставшись наедине со своими мыслями, Лантаров полез в пакет. Извлек баночку меда, коробочку с очищенными орехами и еще одну коробочку с высушенными плодами. Он улыбнулся: Шура настойчиво приобщает его к тому, что любит сам… Потом обнаружил две зачитанные книжицы: плотный томик Ремарка и еще одну – «Как перестать беспокоиться и начать жить» какого-то американского автора. Ладно, решил он, с него-то он и начнет – книжка-то в три раза тоньше, да и Ремарка он уже как будто читал раньше. Правда, точно не помнил – он никогда не запоминал сюжеты, а читал больше, чтобы убить время. Между книгами Лантаров нашел плотный блокнот. Он вспомнил, что точно такой был у самого Шуры, почти весь исписанный убористым почерком. Но этот же – совершенно новый! К его плотным, приятно пахнущим типографией, страницам была пришпилена простенькая шариковая ручка. Конечно, он бы предпочел увидеть скромненький ноутбук с флэшкартой для интернета или портативный телевизор. Но сейчас не время выбирать.
Лантаров хотел было положить книги в пакет и только тут только заметил в нем еще какой-то маленький сверточек. Он развернул, и чуть не вскрикнул – там был мобильный телефон. Старенькая модель с дешевым пластмассовым корпусом и черно-белым экраном. И еще зарядное устройство к нему. Это же тот самый аппаратик, который был у Шуры и которым он всего лишь раза два пользовался для связи с Евсеевной! Но как же Лантаров был рад этому неказистому приборчику. Ведь это связь с миром, который он позабыл и который его уже не помнит! Но тут Лантаров осекся: а с кем он вообще может связаться, если не знает никаких номеров? Он проверил список абонентов и был потрясен. Там значились только Шура и Евсеевна. Но все равно радость не схлынула окончательно. Все равно это та зацепка, о которой он мечтал. Он посмотрел на листок, в который был завернут телефон. На нем были написанные рукой Шуры слова:
«Кирилл, держись! Если тебе будет плохо, позвони мне или Евсеевне (она предупреждена). Если захочешь, я могу забрать тебя к себе – как только врачи снимут твой железный обруч. Мы помним о тебе, молимся за тебя. Шура».
Записка наполнила его воодушевлением, от нее веяло здоровой энергией, неизвестной целительной силой. Этот немного смятый листок был первой материализованной вещью в его новой жизни, который имел отношение конкретно к его душе.
4
Лантаров сам не ожидал от себя такой, явно несвойственной ему читательской прыти. Первую книгу – рецепты борьбы с душевной тревогой и беспокойством пресловутого Дейла Карнеги – он проглотил за три дня. Теперь он хорошо запомнил имя автора и испытывал к нему уважение. Читал он медленно, тихо и долго пережевывал текст. В его сознании то и дело всплывали фразы. Он даже с удовольствием выписал в блокнот несколько – это было желание чем-то подражать Шуре. «Изолируйте прошлое!» – этот призыв показался парню довольно своевременным. Затем он еще немного пошуршал листами и выписал еще одну: «День спасения человека – сегодня!» И так, поглощенный простоватым, доступным текстом, Лантаров исписал несколько страниц.
Все вроде проясняется, как водная гладь прозрачного озера. Но разве он жил без цели? Разве азартное добывание денежных знаков, а с ними – многих и многих благ не может являться желанной целью? В конце концов, он ведь никого не обманывал, даже не выманивал деньги – клиенты сами совали ему в руки приличные суммы. А до того он просто учился наслаждаться жизнью, вдыхать ее дурманящий аромат. Ведь долгое время наслаждение жизнью было от него скрыто. Заслонено громадной, непреодолимой стеной. Стеной, которую он, Кирилл, все-таки сумел разрушить…
Лантаров вспомнил, как Шура в одной из бесед задал ему простой, но и щекотливый вопрос: а был ли он когда-нибудь счастлив? Вообще, помнит ли он хотя бы один момент или период в жизни, когда он испытывал безоговорочное ощущение счастья? Тогда он не нашелся, что ответить. А вот теперь мог. Да, его поиски счастья были многослойными, как луковица. Он снимал и снимал слои, а они оказывались такими же горькими, как и предыдущие, так же вызывали слезы. Тогда он вовсе не считал, будто счастлив. А вот теперь, пролежав больше месяца в горизонтальном положении, с вмонтированным в живое тело железом, Лантаров определенно знал: тогда он точно был счастлив. В голове его возникал уже когда-то пережитый водоворот событий. Эпизоды, которые, несмотря ни на что, оставались ему дороги. То был путь восхождения, его восторженного движения вверх, на высокие этажи жизни.
Глава седьмая
В мире хаоса инаслаждений
1
Все его радости начались с Вероники, ею они и заканчивались. С некоторых пор молодого сотрудника «Стелс-Инфо», живущего исключительно короткими замыканиями интимных встреч, просто распирало от ощущения невиданного простора. Ему казалось, что внутри его мировосприятия произошло какое-то удачное тектоническое смещение. Лантаров перестал чувствовать себя потеряным в большом городе. Перестал думать о будущем, наслаждаясь пусть и хрупким, но бархатно-манящим настоящим. Конечно, в его жизни еще оставалась работа, завершающаяся учеба. Но все это уже не было таким важным, как раньше, все осталось на периферии истинной, яркой реальности, которую, как ему думалось, он поймал и удерживал в руках. Как сказочный герой жар-птицу. Лантаров даже снял маленькую квартиру на Оболони. От нахлынувшего воодушевления ему хотелось просто взлететь в воздух и поплыть вместе с облаками над городом, на глазах становившимся чудесно зеленым и приветливым. Весь мир начал меняться, словно до этого он смотрел на него через ненастроенный оптический прибор, не подозревал о его пестроте, оригинальных вкусовых ощущениях, исключительных запахах…
И дело было вовсе даже не в самих встречах, а в каком-то пространственном свечении, которое зажгло его, как потухшую лампочку. Все думают, будто лампочка перегорела, но только один человек считает, что ее нужно попросту аккуратно довернуть. И Вероника своей изящной ручкой довернула лампочку, и та неожиданно зажглась с невиданной яркостью, обдавая пространство дивным светом и неизбывным теплом. Вероника освободила его от оков узника, и Кирилл из благодарности превратился в добровольного раба. Но разве это не было ее задумкой, хитроумным планом? Поначалу Лантаров и не думал задаваться таким вопросом, он просто безропотно и доверчиво следовал за своей спасительницей. Бродячее животное, натерпевшееся лишений, никогда не сомневается в том, кто его приручает.
Земля впитала живительный сок весны, задышала глубоко и радостно. На молодых соснах, что выпестовывались солнцем на недавних вырубках, возникли пучки новых, более светлых и более сочных иголок, фаллически взметавшихся к небу. Самозабвенная парочка на внедорожнике Вероники цвета спелой вишни забралась в густой, еще мало посещаемый в это время лесной массив, где-то между Киевом и Броварами. А потом, в разгаре приключения, как будто сама природа вступила с ними в сговор, полил струящимися потоками шумный ливень. Соприкасаясь, их тела высекали то количество искр, что порождает жаркий, неуемный огонь. Лантаров испытал восторг от вида напрягшейся смуглой спины Вероники, неожиданного изгиба шеи, будто сведенной судорогой. И – ничем не сдерживаемый, на несколько октав выше привычного голоса, птичий крик Вероники. Этот животный, утробный звук ласкал слух Кирилла, в памяти осталось ощущение, что звуки, запахи, эмоции, которые умела извлекать из разных состояний Вероника, создавали гораздо больше впечатлений, чем само действо, увиденное или осязаемое.
Лантаров старался не отпускать из памяти прекрасное видение, виртуально освобождающее его от металлического корсета и нездорового запаха беды, которым, кажется, навсегда пропиталось это помещение с незримыми отпечатками всех несчастных, что когда-либо коротали тут свои дни и ночи. Теперь, недвижимый и нечувствительный к собственной плоти, Лантаров был готов признать: да, у них не было никакой игры в романтику – одни только плотские наслаждения в чистом виде! Никакого взаимопроникновения душ, никаких переплетений характеров, и в этом состоял парадокс. Внешне – эмоционально насыщенная, но внутри – вакуумная, безжизненная, воздухонепроницаемая связь. Но как случилось, что их отношения просуществовали так долго? Отчего он все еще так неотвратимо привязан к Веронике? Но он ни за что на свете не желал бы видеть ее сейчас, звонить ей, даже если бы имел номер ее телефона!
Ему захотелось докопаться до истины, ведь спешить вообще некуда. Она определенно сама испытывала и приучила его к первобытному азарту от недопустимых, немыслимых откровений. Она легко входила в наркотическое состояние охотничьего пса, которого однажды приобщили к заводящей охоте, и Кирилл заразился от ее болезненного пристрастия, стал таким же. Вероника умела смаковать каждый момент, наслаждаться не только физически, а как-то всем своим существом – впитывать, как щупальцами, энергию первородного возбуждения и неуклонного движения к экстазу. И с некоторых пор и он уже попросту не мог жить без этого. У Кирилла создавалось впечатление, что она смотрит на мир через объектив, фиксируя каждую секунду эйфории и не пропуская ничего. И все это она преподносила ему, как бы разворачивая сказочные яства, о которых он даже не подозревал. «Сексом надо уметь наслаждаться, причем трижды. Первый раз – от предвкушения, второй – непосредственно, и третий – от воспоминаний. Если все три фазы одинаково заводят, значит, секс удался», – утверждала жрица с таким манящим выражением лица, что не принять волшебный нектар оказывалось выше человеческих сил. И то ведь был редкий дар, и сказать, что он сводил Лантарова с ума, – ничего не сказать. И Кирилл незаметно стал превращаться в прирученное животное, причем поводок, радостно и преданно повиливая хвостом, сам отдал в руки Вероники.
2
Порой, как и прежде, во время долгих перерывов между встречами Лантарова сдавливали тиски удушающей тоски, в нем просыпалась неуемная жажда постоянного, ровного, стабильного тепла вместо обжигающего жара – один раз в две-три недели. Но разве он устанавливал правила? Только во время короткого сеанса секса он возникал в фокусе ее внимания в качестве основного объекта, в остальное время он не имел голоса, был безликим, на все готовым парнем по имени «Никто». Порой Лантаров спрашивал себя, почему они никогда не встречались, скажем, просто так? Ну, могли бы пообедать, посидеть и поговорить где-нибудь, и для него этого было бы достаточно. Ему была неведома ее другая жизнь, вне отношений с ним. Он хотел знать о ней больше, но все детали ее закулисной жизни были тщательно заретушированы. И Лантаров даже побаивался спрашивать ее о муже, ребенке, вообще о ее интересах, помимо «Стелс-Инфо», и их эпизодических слияний, как будто это было чем-то кощунственным, нетактичным, неделикатным вторжением на чужую территорию. Ее официальный муж представлялся Лантарову неким статусным типом, успешным держателем каких-то золотоносных акций и в то же время безликим и неинтересным. И все-таки его раздирало любопытство: в чем истинная причина влечения Вероники к нему? В том, что он молод, неопытен и податлив? Но ведь таких много… Он не раз придирчиво рассматривал свое тело: астеническая конституция, вынесенная из детства худосочность, отнюдь не мускулистое тело, какое бывает у атлетов. Он точно не мачо и хорошо знал это. Просто его тело, независимо от его сознания, все еще использует инерцию молодости, которой свойственны упругость и свежесть. Но, думалось ему, если бы он был такой роскошной женщиной, как Вероника, вряд ли заинтересовался бы им… Тогда в чем же секрет? Может быть, в том, что он способен держать язык за зубами? Но и таких немало. Знала бы Вероника, что ему вообще нечего и некому сообщить что-либо о своей жизни, – у него нет ни настоящих друзей, ни девушки, ни подлинно внимательных, готовых его выслушать родителей, у него на всех фронтах – одни убытки и минусы. Да, он полный эмоциональный и социальный ноль! Вернее, тут Лантаров в мыслях поправил себя, – он был полным нулем до встречи с ней. И она, опираясь на его исключительную замкнутость в собственном мирке, а еще больше – на знание его слабостей, может спокойно реализовывать свои обморочные фантазии. Не опасаясь быть преданной! Лантарова осенило: действительно, он абсолютно непритязательный, лишенный амбиций человек, которому можно доверить любую интимную тайну! Вероника знает его сокровенную суть и потому безбоязненно доверилась ему… Решив так, Лантаров успокоился. Правда, не раз к нему наведывалась мысль, что они ведь стали интимными партнерами еще тогда, когда она не знала его тайну, не подозревала, что как мужчина он был несостоятельно-неродившийся… И он решил играть по ее правилам из боязни потерять партнершу. Подругу в ней он так и не обрел.
А ведь он был предельно открыт, абсолютно и добровольно обнажен пред нею. Она порой принимала его мир, как заботливая мать принимает мир открывшегося подростка. Помогала, советовала ему, но всегда имела от него свои, взрослые тайны. Однажды во время очередной короткой встречи Вероника объявила Кириллу, что больше не работает в «Стелс-Инфо». Новым местом ее работы оказалась на редкость богатая организация с загадочным названием «Специальные информационные системы». Кирилл вскоре узнал, что эта частная компания занимается сбором информации о сильных мира сего, их бизнесе, слабостях, привязанностях. Он неприятно удивился: впервые ему столь ясно дали понять, что он не имеет права присутствовать во всей ее жизни, по крайней мере, в той обширной, необъятной и неясной для него части, которая выходила за рамки секса. Ему казалось, что он узнал об уходе Вероники последним из всех сотрудников «Стелс-Инфо». Значит, ему попросту воспрещен выход за границы секса. Правда, хорошенько поразмыслив о пользе устройства Вероники на новое место работы, Кирилл усмотрел тут много благоразумного и дальновидного. «СИС» имели свой собственный дом-офис в зеленой зоне в районе Нивок с отличными подъездами с разных сторон, а там открывались необъятные возможности для любвеобильных пересечений… И Лантаров тотчас задумался о приобретении недорогой машины.
3
Однажды вечером Вероника сама затянула его в маленький, безобидный с виду кабачок вблизи Львовской площади – ее муж, кажется, был в это время где-то в командировке за границей, ребенок бережно передан на попечение ее заботливых родителей. «Может быть, понятливые бабушка и дедушка тоже участники заговора?» Стриптиз в кабачке произвел эффект разорвавшейся бомбы. И вовсе не тем, что основательно завел Кирилла – это было логично и вполне прогнозируемо. Но то, что вызывающе откровенные, бесшабашные танцы жриц любви взвели курок чувственности его спутницы, было для него новшеством. Он так и не понял – часть ли это ее замысловатой игры, или свою лепту в настроение внесла подвижность гибких женских тел, или ей нравился неоспоримый факт его возбуждения рядом.
Всеохватывающий океан разврата, который находчивая выдумщица предложила своему неискушенному кавалеру, оказался куда более вместительным, нежели его представления и фантазии. Всякий раз он дрожал всем телом еще задолго до встречи с нею, томясь в своих неуемных ожиданиях и даже не предполагая, каким захватывающим, коварным действом порадует она его. Каждая новая встреча заставляла его содрогаться от ее внутренней необъятности, в сети которой он неизменно попадал, как глупая рыба, плывущая в неведении того, что сулит сказочный простор и расширяющееся пространство. В своей погоне за новой реальностью он постепенно превращался в наркомана, зависимого от прихоти Вероники. То она казалась совершенно невинной, наивной, то вдруг раскрывалась до такой степени разнузданности, которая представлялась фантастической, неподвластной земному измерению.
Как-то после их богемного, богатого на выдумки секса, Лантаров рассмотрел Веронику вблизи. Она вальяжно, как сытая кошка на весеннем солнышке, потянулась на постели, впитывая в себя дневной свет и чудодейственное тепло, и на какое-то время застыла изваянием, устремив отрешенный взгляд куда-то вдаль. Исподволь изучая ее лицо, юный любовник убедился, что оно было далеко от эталона. Впервые он рассматривал обнаженную женщину так близко и бесцеремонно, вглядываясь в каждое пятнышко, оценивая каждый прыщик, каждую клеточку. Кожа была безоговорочно прелестная, эластичная и аккуратная, со светлым пушком, строго выбритыми подмышками. И все-таки это были тело, кожа и волосы живого человека, и Лантаров с некоторым изумлением отметил, что живой обнаженный человек вблизи производит совсем не такое впечатление, как в представлении, когда он мысленно раздевал ее. Он, пожалуй, не мог бы отыскать что-то явно не понравившееся на этом почти безупречном теле, узреть физический изъян, но чем-то оно сейчас отталкивало и пугало. Он долго не мог понять – чем именно? Но наконец его осенило: ведь это было тело, которое не принадлежало ему. То есть он обладал им иногда, время от времени, сугубо по разрешению его хозяйки, но прав на него не имел никаких. Это было тело, почти безраздельно принадлежащее другому мужчине, о жизни которого Кирилл понятия не имел. Все это вызывало в нем некую тревогу, намекало на несостоятельность, слабость и искусственность такого положения. Он как бы был при даме, и это не могло его не смущать. И особенно давящей была торжественно-картинная обнаженность Вероники, расслабленной и чем-то похожей на застывшую натурщицу, упивающуюся собственной бесстыдностью и фонтанирующим очарованием. В самом деле, Вероника была в тот момент чудовищно самодостаточна, подобно кошке, пушистой и нежной, но никогда не приручающейся, циничной, всегда помнящей о своих отточенных когтях и надежных клыках. И это досадное открытие не на шутку испугало наблюдателя, осознавшего обусловленность таких отношений.
Лантаров недоуменно смотрел на ее распластавшееся, объятое негой тело, она же наконец уловила его взгляд, нехотя вернулась в реальность. Кирилл смешался.
–Ты… – великолепна… – прошептал он. По ее насмешливым искоркам в глазах он понял, что она сейчас хорошо осознает беспредельную силу своей необузданной женственности. Ее глаза говорили: «Я знаю. Ну и что?» А сам он при этом выглядел ошарашенным внезапным счастьем ребенком, и, будучи не в силах больше терпеть борьбы с собой, уткнулся лицом в ее гладкий, упругий живот. Вероника провела пальчиками по его волосам, щеке.
–Знаешь, если бы ты не была замужем, я бы вовсю добивался, чтобы ты стала моей женой, – задумчиво изрек Кирилл.
–А мои сексуальные аппетиты тебя не смущают? Ты еще глупый мальчик, который ничего не знает о жизни.
–Но если так, зачем ты тогда со мной связалась?
–Просто ты очень милый…
«Милый и мягкий, как привычная, безотказная игрушка? Или милый и… любимый?» На эти вопросы ответа у Лантарова не было. Но он решил проявить настойчивость.
–Слушай, а ты любишь своего мужа или только так говоришь?
–На самом деле люблю, мы даже несколько лет жили в гражданском браке, пока он не предложил оформить отношения.
Кажется, она была откровенна и честна.
–Но ведь… Я вас видел однажды в машине – он мало походит на мачо, тучноват и рыхловат. Он мне показался немного помятым. Извини, что говорю такое, просто хочу лучше понять тебя – ты для меня неразрешимая загадка.
–Какой же ты глупый! – воскликнула она, ничуть не обидевшись. – Женщина, если ей необходимо, всегда может найти мачо. Но на самом деле ей нужен не мачо, а надежный человек рядом. Понимаешь?! Ей нужна нежность, стабильность и защищенность.
–А что, ты сомневаешься в моей надежности? – спросил он с вызовом.
–Ну почему ты такой недогадливый, мой мальчик? Конечно, не сомневаюсь! Ты – просто замечательный. И очень толковый. Но своего надежного человека я уже отыскала. Я не только люблю его, но к тому же имею с ним совместного ребенка, мы живем вместе, ведем хозяйство и многое такое, чего ты еще не знаешь и не понимаешь, поскольку твое время еще не пришло. Наслаждайся жизнью и собирай ценную информацию – потом пригодится…
Лантарова покоробил ярлык «мой мальчик». Но он решил добиваться своего.
–Слушай, а что тебя толкает изменять ему?
–Понимаешь, жизнь – слишком многогранная штука, и хочется пощупать как можно больше ее граней. Жить с одним мужчиной – это правильно. Заниматься сексом с одним мужчиной – это… ммм… тоже, возможно, правильно. Но слишком ограниченно, безвкусно, постно. Иногда душе нужен простор, хочется попробовать разных ощущений, открыть новые миры, хочется экстрима, авантюры. Из этих деталей состоит жизнь.
Ее словечко «иногда» вызвало в нем бурю протеста и негодования. Но она говорила это так отвлеченно и просто, как будто дело вовсе не касалось ее личной системы ценностей, как будто это вообще были случайно высказанные, обобщенные размышления о жизни. Ее глаза были снова затянуы поволокой нескрываемой страсти, против которой бороться у него попросту не было сил. В увеличившихся зрачках Вероники опять поплыли томные облака, за которыми, Лантаров хорошо это знал, притаилась коварная и беспредельная чувственность. Он уже давно простил ей все. Все, что она совершила и что совершит в будущем, он был прикован к этой женщине невидимой цепью…
–А тебе не приходило в голову, что и его может так же потянуть на простор, как ты говоришь…
Она не дала ему договорить и игриво погладила тыльную сторону ладони.
–Все может случиться… Не стоит придавать этому много значения… – подытожила она философски.
«Наверное, она играет… А может, извращенная любовь так прочно вошла в ее суть, что отказаться уже просто нет сил? Нет, не похоже, ведь она встречается только со мной… Стоп, а кто сказал, что она встречается только с тобой?!» Кирилла вдруг прошибло.
–Слушай, а кроме меня у тебя есть еще кто-то?
–Конечно! Муж, например. – Вероника лукаво засмеялась. Стелющийся подле него, обволакивающий дымкой, бесчувственный демон. Она смотрела на него с ласковой снисходительностью. – Один мужчина редко может предложить женщине все…
«А ведь она так ничего и не рассказала о муже», – подумал Лантаров. Поразительно, что он совершенно ничего не знал об этом загадочном мужчине, который стал ее избранником по нелепой, как он полагал, случайности. Не общая, официальная информация, а детали, нюансы и подробности их семейной жизни – вот что ему было необходимо. Но Вероника оставалась непрошибаемой. Уже больше года их знакомству, а ее семье было посвящено не более двух-трех фраз! Почему никогда раньше это его не трогало? Из-за постоянной дикой лихорадки возбуждения, которая сопровождала каждую их встречу. И даже если он приезжал с мыслями, далекими от эротики, она тут же какими-то магическими штучками, словечками, прикосновениями, намеками вводила его в дурманящий транс…
Пристально глядя на Веронику, он явственно уловил: ее душа закрыта для него на замок. Это невообразимо, противоестественно! Тело – раскрыто нараспашку, с ним можно делать все, что заблагорассудится. А вот душа – недоступна, недосягаема! Ошеломленный этим открытием, Кирилл чуть не задохнулся. Впервые у него возникло не то чтобы недоверие или неприязнь к Веронике. У него вдруг возникло желание уйти, быстро оставить ее, побыть одному и хорошенько подумать над всеми этими метаморфозами.
Вероника улыбнулась, и улыбка ее была все так же мила и немного насмешлива. Лантарова не оставляло ощущение, что она, эта беспринципная светская львица, все превосходно понимает, видит его насквозь. Это страшно бесило его. Она даже в этом была сильнее его: могла отпустить столь же легко, сколь и принять в себя.
Лантаров взмахом руки поймал такси. В машине его трясло. Он сам не знал причину такого возбуждения и злости. Обижаться на Веронику было глупо. Ведь ехал к ней за дозой и дозу получил. Великолепную, фантастическую дозу, о которой любой другой повеса мог бы только мечтать. Так что же тогда не так?! На него осиным роем набросились подозрения. А что если она просто использует его, как некий сексуальный тренажер? Да она просто не желала иметь с ним ничего общего, помимо мимолетного сиюминутного наслаждения! Она позволяла завоевывать и даже доминировать, быть ее властелином, но при этом незаметно умудрялась держать его на коротком поводке. А он… а он все-таки был рядом с этой женщиной счастлив, тешась прикосновениями к ее блистательному, ошеломляюще порочному миру.
4
Совершенно неожиданно Лантарова, толком не объясняя ему причин, перевезли в другую палату.
Новая палата была значительно меньше прежней, однако в ней, кроме самого Лантарова, теперь находился лишь один больной – Олег Олегович. Несчастный вот уже полгода вел полурастительное существование – он лежал с переломанным позвоночником, и вся нижняя часть его тела была безнадежно парализована. Как все больные, он выглядел старше реально прожитых лет. Обострившиеся черты его мученического, изрезанного морщинами лица только подчеркивали выражение усталости и непоправимости происходящего. Лантарову он казался отдельно живущей, фантастической головой профессора Доуэля. Когда Кирилл во время медицинских манипуляций случайно увидел на его теле лохмотья безобразно свисающей кожи, он обомлел: а что если и он постепенно превратится в подобное существо?
Рядом с этим человеком-тенью периодически возникали еще два блеклых существа – сиделки с одинаковыми именами. Старая, уставшая тень, лежащая в постели и недвижимая, называла первую сиделку почему-то Людочкой Афанасьевной или просто Людочкой. Это была пожилая женщина, сгорбленная и худая, как тростинка, точно высохшая на палящем солнце. Но она сохранила в себе какую-то аскетическую, отрешенную монашескую доброту. Лантаров никогда не слышал, чтобы она не выполнила просьбу больного. Эта женщина взялась ухаживать и за ним, и Лантаров хотел было протестовать, но потом притих. Может, и тут Шура постарался? Так думал о ней Лантаров, пока она, совершенно лишенная брезгливости, старательно омывала тряпочным квачом их изнуренные неподвижностью тела. Она проветривала помещение, терпеливо подносила судно, неспешно и основательно мыла полы. А еще умывала и брила Олега Олеговича, называя его Олежей или Лежей, и глаза ее порой оживлялись материнской нежностью, если искра жизни вспыхивала в глазах больного. Она кормила и поила его с ложки, а Лантарову по его просьбе приносила маленькую емкость с водой и старое полотенце для умывания. Сама вызывалась помочь: «Кирюша, давайте я вас побрею». Или: «Олежа, давайте покушаем немножко». И они соглашались, дивясь ее отстраненности от всего мирского. Иногда она по просьбе Олега Олеговича читала тоненьким, убаюкивающим, порой сбивающимся голосом. Чаще всего это были рассказы Чехова или новеллы Стефана Цвейга, что-нибудь коротенькое, что можно было осилить за час-полтора. Слушая уставший, слегка охрипший голос сиделки, Лантаров осознавал, что она так же далека от смысла читаемого, как сам он от могущественного круговорота жизни за окном палаты.
Вторая Людмила являла собою нелепое, расплывшееся во все стороны, существо лет тридцати – тридцати пяти, постоянно находящееся в состоянии сомнамбулической сонливости. Чтобы не путать с напарницей, ее все называли Люсей. Глядя, как она с неимоверным трудом что-то совершает в палате, Лантаров гадал: о чем вообще может думать эта женщина с такими вязкими движениями и взглядом курицы? Люся никогда не читала. Олег Олегович как-то попросил ее, но она так отчаянно коверкала слова, силясь выдавить из себя цельный текст, а ее лоб так исказился в стреловидных морщинах, что слушатель сам остановил удручающее действо. Люся только глубоко, виновато вздохнула. Роднило сиделок лишь одно: принадлежность к довольно необычному вероучению. Обе они были набожны настолько, что Лантаров в другое время счел бы это фальшивым культом. Но только не теперь, когда его жизнь перевернулась с ног на голову.
Напрямую с этой верой были связаны появления одного неординарного посетителя, называвшего себя братом тяжелого больного. Правда, братом он вряд ли мог быть, ибо его звали Эдуардом Харитоновичем. Подчеркнуто учтивый, подтянутый, с высоко поднятой головой, Эдуард Харитонович был образчиком сомнительного великолепия, сумевшим соорудить себе подиум на основательно утрамбованной религиозной площадке.
Появляясь в больнице, он неизменно притаскивал пакет с соками, пюре, йогуртами и прочими продуктами и с торжественной предсказуемостью, как будто выступал перед полным залом прихожан, возвещал:
–Это, Олежа, от общины. Мы все о тебе заботимся и молимся. Бог нам всем поможет. Надо каяться. Надо молиться. Ты, Олежа, молишься?
При всей заботливой учтивости он спрашивал довольно сурово, подобно непреклонному волхву. В ответ Олег Олегович только глубоко вздыхал. Со своей койки Лантаров, как партизан из засады, наблюдал за разворачивавшимся театральным действом. Людмила Афанасьевна экзальтированно складывала руки у груди, молитвенно сплетя пальцы. Люся же просто взирала на Эдуарда Харитоновича с благоговейным страхом и поедала ег безумным взглядом, невообразимо выпучив свои маленькие глазки и втянув голову в плечи. Обе млеющие сестры казались Лантарову утрированной декорацией к представлению. «Разве должен истинный Бог, – задавался вопросом недоумевающий Лантаров, – вызывать в людях такие рабские эмоции? И что они отыскали в этом желчном, важном, напоминающем жука, проповеднике?» Сам Лантаров никогда ни во что не верил, но даже его коробило от этой веры, в которой он не мог отыскать даже тени умиротворения и душевной радости.
Каждый раз Эдуард Харитонович, подобно подбадриваемому публикой любимому актеру на сцене, долго и пространно говорил о Боге, вере и откровениях свыше. Проповедник возвышался над кроватью больного, подобно клювастому хищнику; непредсказуем, он обретал силу призрака. И Лантаров помалкивал. Порой во время нравоучительной беседы голос Эдуарда Харитоновича напоминал, что жизнь – это данное человеку страдание. Лантаров иногда думал: хорошо бы этому мастодонту столкнуться лицом к лицу с Шурой и его непоколебимой философией.
–Апостольский дух снизошел на нашу общину, – возвещал Эдуард Харитонович триумфальным тоном, явно подразумевая себя. – Мы приняли за последний месяц еще десяток братьев и сестер. Но одного, ты его хорошо помнишь – Николая Георгиевича, – пришлось отлучить за недостойное поведение. Ты знаешь, серьезные прегрешения вынуждают исключать из общины. Но для блага их же самих, потому что Бог может вернуть заблудшего и он терпеливо ждет покаяния. Разве не так?
–Так, Эдик, – выдавливал из себя больной.
–Ты должен крепиться, закалять свой дух. Ты же помнишь, что мы тебя оставили в общине, несмотря на некоторые, прямо скажем, недостойные события.
–Да, Эдик, – нехотя соглашался прикованный к постели, хотя это давалось ему нелегко. А пришелец с пафосом продолжал:
–Мы все, Олежа, недолговечны. Наша жизнь, как цветок, утром расцветет, а к вечеру уже увянет… Но тех, кто истинно предан Богу, ждет вечная жизнь. Потому не печалься о бренном теле, а молись о спасении души.
–Конечно, – опять соглашался больной, с все нарастающим напряженным упорством глядя в потолок.
«Что он мелет, этот придурок?! – думал Лантаров с клокочущим у горла возмущением. – Лучше бы поддержал человека, успокоил».
Затем Эдуард Харитонович, словно намеренно не замечая душевных страданий брата, невозмутимо рассказывал о прошедших песнопениях в домах или квартирах членов общины, оповещал, у кого соберутся в следующий раз. Иной он раз рассказывал, сколько община выделила на его лечение, а сколько на помощь женщинам-сиделкам. Сценарий был настолько схожим, что Лантаров через некоторое время уже мог бы сам пересказать содержание очередной беседы. Лишь однажды он слышал, как сектантский пастырь медленно, с мечтательной полуулыбкой средневекового религиозного вельможи рассказал о снизошедшем на него Святом Духе.
–Вдруг ясно перед душой моей предстал Его светлый образ, окаймленный дивным сиянием, и я четко увидел огненный нимб. И Он не сказал мне ни слова, а только посмотрел на меня таким чудесным, полным любви и строгости, взглядом, что я тотчас упал к Его ногам, ошеломленный и рыдающий, как ребенок. И вот в награду за это дан нам, посвященным, апостольский дух, свободный от мук и от смерти. И открыт нам чудесный дар говорения на иностранных языках, которые мы сами даже не можем идентифицировать.
Лантаров видел, как больной отвернулся в этот момент от здорового, а сам вдруг подумал, что, верно, эти фразы были прорицателем попросту откуда-то выписаны и заучены и повторялись периодически, подобно родительской страшилке для зарвавшихся детей. И если женщины благоговели пред этим Эдуардом Харитоновичем, как перед самим пророком, то брат по общине, кажется, его тихо, но люто ненавидел. В самом деле, было в религиозном идеологе нечто отталкивающее и пошлое, но Лантаров сначала не мог разобрать, что именно. А со временем понял. Невыносимыми были фонтаном рвущаяся из него напускная, пустоватая надменность и неуместное для надломленного больного превосходство. Но еще удивительнее было то, что сам пророк местной закваски болезненное отношение больного к его проповедям попросту игнорировал, делая вид, что все происходит, как и должно быть. Он являлся, как оборотень, предвестник скорого Страшного суда.
«Хорошо еще, что он ко мне не пристает», – думал Лантаров. Лицо, самочинно объявившее себя духовным, его попросту не замечало. Правда, однажды он задумался: почему все, решительно все люди, которых он видит в новой, переломанной жизни, вызывают у него преимущественно негативные эмоции? Пожалуй, единственным человеком, кого Лантаров вспоминал с добрыми чувствами, был Шура. Но его уже не было рядом и, не исключено, вообще никогда не будет.
И все же смена палаты ознаменовала основательную перемену в новой жизни Лантарова. Парень догадывался, что, вероятно, это Шура проявил заботу о нем и оплатил несколько облегченное существование в больничных условиях. С некоторых пор медики не заговаривали с ним ни о деньгах, ни о родственниках. Но зачем Шура это сделал? Ведь сам он оставался до выписки в общей палате, а вот о нем позаботился. Кирилл испытывал давно утерянное чувство сыновней благодарности и признательности. Как терпящий бедствие в море, которого с тонущего корабля пересадили наконец на спасательную шлюпку. И Лантаров пообещал себе, что отблагодарит товарища.
Впрочем, отношение к Шуре окружающих, как случайно выяснил Лантаров, было неоднозначным. Однажды он оказался свидетелем прелюбопытного спора двух медсестер, менявших постельное белье в их палате. Одна из них, худощавая женщина лет тридцати, обращаясь к нему, язвительно спросила:
–Что, не приходит благодетель? А я сразу определила: ненормальный. И не ошиблась. Говорю тебе, не приедет.
Лантаров не сразу понял, что речь о Шуре.
–Ну, чего ты, Маша, вредничаешь? – возразила ей вторая, полная и с виду простодушная женщина. – Хороший ведь мужик. И шоколадку принесет, и людям добрые слова скажет, и больным гостинцы носит.
И женщины принялись ловко управляться с его телом, вытаскивая одну и одновременно подстилая другую простынь. Действовали они осторожно, быстрыми, выверенными движениями.
–Да нет же, Тамара, я знаю, что говорю, – как-то недружелюбно настаивала первая. – Советы раздавал направо и налево, умник… Чего лезешь со своими советами, ты что, врач, что ли?!
–Да он просто в современную медицину не очень верит, – вторая продолжала защищать Шуру. – Я за ним наблюдала. Говорят, он болел сильно, но сам себя излечил…
–Ну, да, верь бредням всяким. Небось, слухи распускает, чтобы цену себе набить, целитель хренов… Чего тогда в больницу приперся, если знаток такой?
Вот оно что! Лантарова осенило: наверняка Шура что-то сказал такое, что шло вразрез с рецептами докторов. А эта стерва, видно, невзлюбила Шуру. А вдруг врачи ему запретили приезжать сюда? Ужас перед одиночеством оказался острым и всепоглощающим. В мыслях он уже стал ярым защитником Шуры, отстаивая в душе его доброе имя.
Но правда была и в том, что не всегда мысли, пробужденные Шурой, уводили его к светлым просторам. «Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает, что происходит». Как-то, выписав в свой блокнотик этот афоризм французского философа Монтеня, Лантаров долго не мог успокоиться. Все, казалось бы, просто: возьми да и оцени свои переломанные тазовые кости так, словно ничего значительного не произошло. Но ведь на самом-то деле вся его жизнь перевернулась в один миг! Он был молодым, здоровым и преуспевающим, а теперь может стать калекой, инвалидом. И как с этим мириться?! Но, даже если и согласиться с Шурой, то все равно это не меняло ровным счетом ничего, – он ведь не знал, как именно надо принимать существующий мир. А теперь, в отсутствие Шуры, тревожные мысли о прошлом атаковали его таким ошеломляющим шквалом, что ничего хорошего уже попросту не приходило в голову. Временами молодой человек сомневался, был ли он вообще когда-нибудь счастливым.
5
Лантаров вспомнил, как он задался целью получить от Вероники четкий ответ об их оношениях, прояснить ее реальную цель. За год с момента их сближения он вернулся к исходной точке. Бойко проложив дорожку в интимный мир женщины, он все так же оставался одиноким и отчужденным, словно был отлучен от познания какой-то замысловатой тайны. Как преданный пес, он сидел и ждал, когда его поманят пальчиком, чтобы с восторженным повизгиванием прибежать на зов. Но то, что еще недавно окрыляло его, отныне удручало. Влюбленный в опытную взрослую женщину, он старательно тестировал свои желания. Ему были необходимы отношения, которые он мысленно называл человеческими. Не такие, как были у отца с матерью. Не такие, что строил со своими девушками веселый повеса Влад Захарчиков. Ведь люди могут делить друг с другом не только постель, но и все то, что имеется в головах, – эмоции, радости, невзгоды. Ему надо знать, что возлюбленная принадлежит ему и только ему…
А может быть, это вообще любовь?! Пройдет еще немного времени, и Вероника сама признается ему в этом. Оставит своего самоуверенного паука с пухлым кошельком ради сметливого азартного Лантарова. Почему он проводит долгие, томительные ночи в пустой комнате, уповая на редкие встречи? Она была не просто лучшей из женщин, но оставалась единственной женщиной в его жизни. Лантаров испытал возмущение, когда она полушутя-полусерьезно посоветовала ему начать с кем-нибудь встречаться. Он же только тихо скулил по ней; окунался в бездумное шествие по бескрайним просторам мировой паутины, тоскливо щелкая по бесчисленным каналам телевизионного экрана или пытаясь ухватиться за какую-нибудь непритязательную книгу. Он не хотел и не мог думать. Все равно ничего не помогало! Бесцельное существование на орбите Вероники сводило его с ума.
Она же никогда не испытывала чувства вины, потому их связь – именно связь, а не роман – так же органична, как лобызания стерилизованных кота и кошки. С той лишь разницей, что там удалены половые функции, а тут функции души. «Что ж, душевность нынче – нерентабельное качество», – думал Лантаров. Но его не покидала мысль, что Вероника ловко использовала его в качестве живой игрушки. Ее сексуальная фантазия компенсировала все остальные пробелы отношений. Она отдавалась эротическому позыву полностью, то есть абсолютно, – она в эти минуты растворялась в любовной игре, презирая все остальное, что может происходить в жизни. Это был ее бесспорный козырь – предаваться наслаждению, на короткое время забывая все на свете. Ее согласие с собой при этом достигало абсолюта, она входила в такое состояние внутреннего блаженства, транса, для которого умные психоаналитики придумали эффектное название – конгруэнтность.
Она, естественно, не звонила, за очень-очень редкими исключениями. Но когда он набирал ее номер, ее голос звучал особенно ласково, неизъяснимо вкрадчиво. Он ощущал телепатический сигнал, как укол сладкого зелья в самое сердце. Нет, конечно, он не мог бросить ей в лицо некое подобие обвинений. В конце концов, кто он такой? Не только не муж, но даже не ее любовник. Потому что с любовником хотя бы ходят иногда в театр, в кино, на вечеринки… Ну, черт знает куда, где предполагается пусть даже элементарное, невзыскательное, но общение. У них совершенно дивный секс! Но больше ничего! Потому Лантаров хорошо знал, каким именно словом можно обозначить его роль. Он ведь никому не может предъявить доказательства своего мужского могущества.
Когда он не видел Веронику больше трех недель, мысли о ней становились навязчивыми и начинали его неотступно преследовать. Как если бы он был болен сахарным диабетом и ему срочно необходим был инсулин. Даже безобидно бродя по улицам, он мимолетно рассматривал попадавшихся на пути женщин. Дамы в деловых костюмах, в обтягивающих брюках, на высоких каблуках, с пышными рыже-золотистыми волосами вызывали в нем непреодолимые ассоциации, его беспокоили спонтанно возникающие перед глазами картины. «А эта смогла бы оказаться такой же умопомрачительной, как Вероника?» – думал он об одной. «А вот та, с виду неприступная красотка?» – предполагал он, мрачно скользя отчаянным взглядом по профилю другой. Случайно уловленный аромат таких же, как у Вероники, духов вмиг доводил Кирилла до неконтролируемого бешенства. Как дворовой пес, он был готов безропотно следовать туда, куда указывал путь всемогущий аттрактант. «Колдунья! Приворожила!» – злился он, придумывая все более изощренные проклятия. Но уже в следующую минуту укорял себя, корчась от невыносимого, до судорог желания хотя бы увидеть ее.
Он вспомнил, как она, словно издеваясь, завела странный разговор.
–Поверь мне, – доверительно говорила она полушепотом, намеренно, как отработанный прием, оставляя яркий рот приоткрытым, – на воплощение смелых фантазий способны лишь интеллектуалы и весьма обеспеченные люди…
–Почему? – удивился Кирилл, который сразу смекнул, куда клонит его пассия, поглядывая на ее играющие, тонкие пальчики со всегда безупречно ухоженными ноготками.
–Потому что работяге такое и в голову не полезет! – она говорила спокойно и убедительно, с полуулыбкой. Только по зардевшимся мочкам ушей Кирилл ощутил, что Вероника возбуждена беседой. Кирилл становился внутри, как туго натянутая струна, хотя старался оставаться непринужденным. Она между тем продолжала: – Пойми, у того, кто с упорством заботится о хлебе насущном, вся энергия уходит на добычу материальных благ. Тут необходима отвлеченная, ничем не зашлакованная фантазия! Чтобы поймать в паруса настоящий ветер – для безудержного полета – необходимо свободное воображение. Нужно быть сытым и здоровым, чтобы осмелиться участвовать в таких проделках…
–А если я влюблюсь в кого-нибудь и захочу жениться? – Лантаров решил подразнить свою собеседницу.
Ее приоткрытый ротик изогнулся чуть иронично.
–Ну, конечно, каждый мужчина когда-нибудь задумывается о семье. Не только женщины. Люби, женись, производи детей – все это нужно. Ты можешь даже достичь чего-то важного и значимого – в тебе есть эта замечательная жилка неудовлетворенности. Но к нашим делам это не имеет никакого отношения. Наша связь, – тут она опять перешла на шепот, – это параллельный мир. Кем бы ты ни стал, каких бы вершин ни достиг, твои мысли всегда будут забредать в этот мир. Такого, как у нас, ты нигде и никогда не узнаешь.
Лантаров расшифровал сказанное: «Ты все равно будешь принадлежать только мне!» Вероника мастерски и с дерзкой циничностью им играла. Как море корабликом, позволяя ему преодолевать шторм, но умея погубить в любой момент. Она делает это лишь тогда, когда ей самой хочется чего-то острого, а вовсе не тогда, когда невтерпеж ему. И Лантаров дал себе слово, что найдет способ разорвать эту убийственную зависимость.
6
Как-то Кирилл совершенно случайно встретил на улице Влада Захарчикова, которого не видел больше двух лет.
–Ого! – крикнул тот в радостном возбуждении, прищурившись и раскрыв руки для объятий. – Дружище Кир, ты что это бредешь, как неприкаянный, ничего не замечаешь вокруг?
Лантаров оторопел от неожиданности, а Влад уже радостно и непринужденно тискал его в объятиях, как старого друга.
–Да как-то ушел в работу… – ответил Кирилл неопределенно, – да и ты пропал. Говорили даже, что универ бросил…
Влад демонстрировал улыбку абсолютно беспечного человека, которого не могут заботить такие мелочи, как университет. Он выглядел современным денди в своем дорогом стильном костюме без галстука и явно недешевых туфлях из серии «Hand made». В правом ухе у Влада появился маленький скорпион из белого золота, светящийся брильянтовой точкой-глазом. Лантаров невольно позавидовал его беспечности и блестящей, как фантик, упаковке. Влад небрежно бросил:
–Кир, таких, как я, вырубить не так уж просто. Так что слухи о моем отчислении, как говорится, сильно преувеличены. Ну, думал бросить, если честно. Старик не позволил. Отправил за границу – поучиться, мир повидать. Теперь вот восстановился, правда, в нархоз. Хотя ты сам знаешь – корочки везде одинаковы. А ты где? Чем занимаешься?
Лантаров сконфузился, чувствуя себя несколько неуверенно в обществе состоятельного приятеля. И затем коротко, избегая деталей, поведал о свой работе в «Стелс-Инфо».
–Слушай, Кир, у меня тема есть, серьезная. Помнишь, я тебе как-то рассказывал о своем желании сделать бизнес? Так вот, мы разворачиваем солидное дельце. Ты сейчас сильно занят?
–Да не так, чтобы очень… – соврал Кирилл, оживившись. У него планировалась встреча по работе, но не настолько важная, чтобы ее не перенести. «Интересно, чем промышляет этот непотопляемый ловелас, который никогда не проявлял видимого рвения ни к какой деятельности?»
–Тогда поехали, пообедаем. Ты где припарковался?
–Да я без машины, – робко сообщил Лантаров, умолчав, что машины у него еще нет.
–Ничего, зато я на колесах, – возвестил Захарчиков, красуясь.
Лантаров действительно опешил, когда Влад подвел его к сверкающему немецкому спортивному авто.
–Только с салона, – не удержался от бахвальства тот, с гордостью похлопав по рулю, когда они уселись. – Кстати, джип свой тоже решил не продавать, может, зимой пригодится. Или на охоту-рыбалку.
Лантаров в ответ только причмокнул губами и проронил многозначительно: «Да-а!» Взгляд его излучал восхищение.
В ресторане, который, как выяснилось, через подставных лиц принадлежал его влиятельному родителю, Влад держался с легкой развязностью. Лантаров язвительно подумал: «Легко быть щедрым, когда папаша карманы долларами набил… А сам-то ты чего можешь?!»
Когда они выпили по сто пятьдесят дорогого виски, Влад ошарашил его неожиданным признанием.
–Ты знаешь, я, наверное, жениться буду…
–Ого! Никогда бы не подумал…
–Да понимаешь… – Влад нервно вращал столовый нож пальцами правой руки. – Старик просто вопит: «Пора!» Он считает, что обзавестись семьей – это ж солидно, серьезно. Старый пень думает, что я меньше шляться по бабам буду… Наивняк! Сам-то до сих пор шляется, но думает, что я из другого материала. Но, согласись, наличие семьи – это как бы внушает доверие при ведении хорошего бизнеса.
Лантаров изумился: даже такие любители вольницы, как Захарчиков, живут под родительским прессом. Хотя ничем этого щеголя не изменить – как хлестал виски за рулем, так и продолжает. У него все в этом городе, в этой стране схвачено!
–А на ком женишься-то? Уж не на Ксании ли? – сорвалось у Лантарова с языка.
–На Ксании?! Да ты что, с ума сошел?! Ее классно трахать, но на таких не женятся. Она ж телка безбашенная, как на ней можно жениться?! Кстати, ее зовут вовсе не Ксания. Обычная Оксана, девятнадцать лет она жила Оксаной, а потом у нее крышу сорвало. Программа, короче, полетела, как в компе, и после перезагрузки ей, дуре, привиделось, будто она – Ксания.
–Слушай, – не унимался Кирилл, – но ты ж сам говорил, что в постели она – божественная… Меня тогда это поразило, потому и запомнил.
–А я и не отказываюсь. С ней обалденно! – Влад несколько мгновений помедлил, глядя вверх, в пустоту, где, вероятно, отразилось одно из приятных воспоминаний. – Я бы даже сказал, лучше, чем с кем-либо, кого я знал. А я-то ведь многих знал, – он плотоядно, с едва уловимым выражением превосходства, скривил губы. И вдруг неожиданно признался: –Я бы, ты знаешь, взял в жены простушку сельскую. Наивную и не развращенную. Чтобы сидела дома и детей растила…
–Пока ты будешь трахать таких, как Ксания? – не удержался захмелевший Лантаров.
–Ага, – кивнул Влад. Его вдруг прорвало на откровенность. – Ты знаешь, после Ксании я уже сам сомневаюсь, смогу ли с нормальной, обычной бабой спать. С женой-то ведь нельзя вытворять то, что с Ксанией. – Влад опять умолк, а Лантаров насторожился от близкой ему темы. – Хотя не факт. Может, и я изменюсь. Иногда – честно – хочется увидеть себя заботливым папашей, рядом со счастливыми малышами и улыбающейся женой. Но разве сейчас можно отыскать нормального человека для совместной жизни?
Последние фразы он опять сказал убежденно и серьезно.
–А Лана как? – вспомнил Лантаров почему-то.
Читать бесплатно другие книги:
