Чистилище. Книга 1. Вирус Бадрак Валентин

–Давай, – неожиданно согласилась девушка, но все еще избегая смотреть ему в глаза.

Они медленно выпили, опустошая стаканчики так, словно зелье могло создать новые иллюзии на месте только что разрушенных. Лантаров растянулся на краю покрывала. Лес потрясающе благоухал, и над их головами большие деревья покачивали упругими и узловатыми ветвями… Лантаров ощущал досаду, но и некоторое облегчение: они открылись друг другу, все равно это должно было произойти. Он не был зол на эту девушку с ее искаженными представлениями о мире – она казалась ему несчастным ребенком, случайно попавшим на чужую улицу. Сейчас они уедут в город, и их жизненные дороги больше никогда не пересекутся. Как не пересекались дороги со многими другими, которых он уже познал или с которыми ничего путного в отношениях не вышло.

–Прикольно, что совсем нет людей, – сказал он вслух не то спутнице, не то самому себе, – а ведь мы совсем недалеко от города.

Они попрощались. Леся, немного краснея, призналась, что у нее просто месячные. Лантарова будто стегнули лозинкой по лицу: ему вдруг стало ясно, что девушка его разгадала – не будет интимной связи, не будет больше и встреч. Ему стало неловко и стыдно из-за ее готовности принести себя в жертву ради эмоционального союза, простого душевного общения. Но уже через минуту он забыл об этом: это же было ее личное решение, он ее ни к чему не подталкивал. Девушка слегка подрагивала всем телом – Лантаров видел, что ей нелегко далось превращение из образцовой жены в женщину, которая что-то искала лично для себя. Сейчас они были, как два больших микроба, нащупавших друг друга в бесконечной Вселенной. Может быть, она в этот момент даже ненавидела себя… Но ведь это не она, а тот неведомый, грубый и эгоистичный человек, называющийся законным мужем, толкал ее на неведомый и скользкий путь.

Лантаров понять до конца Лесю так и не сумел – вся его мужская сноровка отступала перед непостижимостью женской логики. Как будто он был большим, могучим кораблем, а она – юркой подводной лодкой. Картина их отношений при всех ласкающих чувственность узорах на самом деле выходила странной. Он дарил ей нежность, научился искренне интересоваться ее отношениями с мужем, с сыном, с родителями, даже с собакой. Она разговаривала с ним с изумляющей его восторженной радостью и порой казалась то неестественно экзальтированной, то – дико инфантильной. Но в основе всего было беспредельное, изнуряющее одиночество. Лантарова подкупала ее детская доверчивость и готовность класть на алтарь общения свое изящное, прелестное тело.

Она откровенно рассказала, как совсем недавно застала мужа в объятиях его сотрудницы. Это Кириллу многое объяснило. Ее муж был изрядно пьян, но разве это что-то меняло? Затем она поведала, что в их отношениях почти не бывало нежности. Когда она была девочкой, ей импонировала избыточная агрессивность избранника. Но с некоторых пор осталась лишь нахрапистость, подстегиваемая нацеленностью на успех в карьере. Особенно тошно ей было играть в благополучие, в которое верят их родители, сотрудники на работе, приятели. Наконец, Леся поразила его тем, что хоть и оказалась в тупике, но хотела учиться, получить со временем независимость и тогда… может быть, оставить мужа. Лантаров был потрясен. Он расспрашивал ее больше из любопытства, но, давая девушке выговориться, невольно создавал и ту эмоциональную отдушину, которой она так жаждала. Ради которой, – не исключено, – и смирилась с необходимостью близости с ним, человеком черствым и циничным…

Леся упорно не принимала от него подарков. Говорила – из опасения, что муж догадается. Лантаров догадался: она боялась, чтобы он не подумал, будто подарки каким-то образом связаны с их близостью. Напротив, она твердила, что самое ценное в их знакомстве – душевное общение, разговоры. Втайне Лантаров даже посмеивался над этим. То был чужой мир, и он лишь позволял ей выговориться.

С некоторых пор его стало несказанно бесить, что Леся всегда с отчаянным всплеском рук реагировала на телефонный вызов мужа – мелодия пробивала ее, как стрела, как разрывная пуля. Даже конспиративная Вероника не отрывалась от сладострастного момента и перезванивала позже, выдумывая всяческие истории на тему: почему она пропустила звонок мужа. В случае же с сентиментальной Лесей Лантарова эта неумолимая власть мужа на расстоянии над ней, несчастной, выводила его из себя, и он уходил в другую комнату, чтобы не слышать ее заискивающего, виноватого тона.

Но при всей внутренней очерствелости своей натуры, при всем развитом в себе цинизме Лантаров не мог не почувствовать, что эта податливая девочка что-то растопила в его затвердевшей душе.

5

– У меня для тебя две новости: хорошая и плохая. С какой начинать?

Шура был наполнен неиссякаемым оптимизмом, как раздувшийся воздушный шар гелием. Лантарову импонировало, что этот не совсем понятный ему человек всегда, в отличие от медперсонала и самих больных, разговаривал с ним как с абсолютно здоровым человеком.

–Да с любой. Тут всякая новость – великое событие.

Лантаров смотрел на Шуру, как мальчик на сказочного Деда Мороза, принесшего подарки. На плече у гостя висела старомодная сумка из потрескавшейся от времени кожи. На этот раз Шура был уже без палочки, и поэтому казался статным, отменно сложенным, осанистым. Появление его было подобно появлению солнца среди тяжелых грозовых туч.

–Тогда смотри, – и с этими словами Шура торжественно вытащил из нагрудного кармана под курткой паспорт, – это твой. Так что ты теперь – полноценный гражданин. Можно сказать, начинается новый отсчет твоего материализованного мира. И это очень здорово, потому что с документами возни было много…

–Откуда это? – Лантаров с удивлением вертел в руках маленькую книжечку с синей обложкой – вещественное доказательство тог, что он когда-то жил, имея минимальный пакет забот.

Лицо Шуры приобрело сосредоточенность. Опустив сумку на стул, он привычным движением расправил плечи.

–Значит так, ездил я по указанному тобой адресу. Так вот, там живет молодая семья. Но квартира действительно та, что ты снимал. Узнав у ребят телефон хозяйки, я созвонился с ней и встретился. Рассказал, что ты в больнице. Я, кстати, назвался твоим дядей, так что имей в виду. Вообще-то баба странная: паспорт согласилась отдать, а вот по поводу вещей категорически заявила, что отдаст только лично тебе.

–Да она просто денег хочет, – сказал Лантаров, открывая документ.

«Зачем он так для меня старается? Кто я ему? Случайный сосед, койка которого оказалась рядом…» – думал он, с грустью разглядывая свою фотографию в паспорте. Оттуда на него смотрело лицо какого-то взбалмошного юнца, кажущегося малознакомым. И хотя взгляд на фотографии был преувеличенно наглый, он-то прекрасно знал, что в те времена был пустышкой, начиненной тревогой и беспокойством. За его деланой воинственностью на фото тогда скрывался ранимый юноша, который барахтался в большом городе в поисках себя. Ему казалось, что он вроде бы нашел себя, нащупал. И вот теперь снова потерялся. Или, может, он никогда и не приближался к своему истинному «Я»?

–По поводу вещей не унывай, – провозгласил Шура, увидев внезапный налет печали на его лице.

Взглянув на светлое, свежее лицо Шуры, он невольно улыбнулся – невозможно было не улыбаться в ответ на открытую, задорную и вместе с тем неизбывно одухотворенную улыбку Шуры. За этой улыбкой, как и всеми его жестами, угадывалась та редкая осмысленность, которой лишено большинство людей.

–Шура, спасибо! – поблагодарил он искренне и ощутил горячую радость в груди.

–Но это еще не все. Тебя очень настойчиво разыскивал какой-то мужчина лет пятидесяти – так сказала квартирная хозяйка. – Шура выдержал небольшую паузу, словно ожидая какой-то особой реакции собеседника, помимо смеси из любопытства и удивления. Но Лантаров лишь смотрел на него широко раскрытыми глазами. Мысленно он перетасовывал лица – ничего путного не приходило ему в голову.

–Понятия не имею, кто бы это мог быть. Может, мамашин хахаль новый – она любит их менять. Но он хотя бы телефон оставил?..

–Да в том-то и дело, что оставил. Да квартирная хозяйка эта – клуша… Или просто ей никакого дела до тебя нет… Короче, потеряла она где-то эту бумажонку.

–Эта ушлая баба ничего не теряет, – с неприязнью высказался Лантаров.

–Но это не важно. Я почему-то думаю, что это как-то связано с твоей матерью. Так что подумай, может, стоило бы навести мосты с ней… Но это ты сам решишь.

Лантаров с нарастающим раздражением напряженно глядел в угол палаты.

–Шура, матери бывают разные…

–Я знаю.

Спокойный и одновременно многозначительный ответ разозлил Лантарова. «Да что ты вообще можешь знать о моей матери?!» Но говорить об этом не было никакого смысла.

На несколько мгновений в палате повисла досадная пауза.

–Слушай, у меня для тебя еще кое-что есть. Маленький презент от Евсеевны.

С этими словами Шура извлек из сумки небольшую баночку. Кирилл повертел ее, глядя с явным недоумением. На этикетке была надпись: «МЕДОВА СУМІШ. Засіб для підвищення імунітету». Затем опять посмотрел на Шуру, который в это время вытаскивал из сумки еще и пакет с яблоками.

–Что это?

–Это – бомба! – Шура пристроил яблоки на тумбочке. – Евсеевна этим давно занимается – средство проверенное. Это смесь в специальных пропорциях – меда, цветочной пыльцы и личинкового молочка. По чайной ложке утром и вечером – и будешь радоваться жизни.

–Хочешь сказать, от этого кости срастаться будут лучше?

–В том числе. То, что твои кости… мм… срастаются не так быстро, как хотелось бы, – результат общего состояния организма. Вообще, тебе Семеныч должен был сказать об этом – он врач толковый.

–Семеныч-то сказал…

–Чего осекся? Договаривай, – потребовал Шура, не меняя приветливого тона.

–Да так… – мямлил Лантаров, – …просто то, что он говорит, не очень-то понятно. Слишком расплывчато.

Шура ухмыльнулся.

–Не переживай, я с ним уже все детально обговорил. И лично мне все понятно. Так что слово только за тобой. Сейчас я очень четко тебя спрашиваю: ты готов через неделю переехать ко мне? Через пару дней тебя расчехлят, освободят от металла в теле, и все, никто тебя тут не держит.

У Лантарова все сжалось внутри и потемнело в глазах при одной мысли об операции.

–Я – готов. Только как же я поеду, если я ходить не могу?

–Об этом я позабочусь – перевезем тебя, как в загородный филиал больницы. Я с Семенычем уже договорился. Ну, а там Евсеевна – она тоже в своем роде звезда медицины. Я ведь живу в деревне, за сотню километров от Киева. И если тебя не пугает отрыв от цивилизации…

–Отлично. Я готов! – Его голос был похож на писк отважной мыши, которую кошка выпустила из когтей, чтобы немного поиграть, но которая не теряет надежды спастись бегством.

–Слушай, а ты помнишь, отчего поссорился с матерью?

Вопрос Шуры оказался настолько неожиданным, что Кирилл вздрогнул.

«Далась ему эта мать! Вот упрямый, если что замыслил, раскручивает до конца».

Он задумался. Как ни странно, память не обнаружила ничего конкретного.

–Она, понимаешь, всегда лезла в мои дела, намеревалась управлять моей личной жизнью…

–Ну, это все матери пытаются делать…

–Да нет же! Она как-то странно это делала. Пыталась мной руководить, а вот в свою жизнь не впускала. Все время мужиков меняла, а когда я об этом разговор заводил – впадала в буйные истерики. Вообще вела себя, как царица со слугой. Изводила по мелочам. Я постоянно без денег был, и надо было унижаться, просить ее, чтобы вещь какую-то купить. А потом уже я ее стал изводить – в отместку.

–Но это же детские аргументы. А ты – взрослый человек, оформившаяся личность. Ты ее любил хоть когда-то?

Это был трудный вопрос. Лантаров напряженно копался в груде воспоминаний, морщась от боли.

–Не знаю… Временами, наверное, любил. Но ненавидел ее раздраженный менторский тон, ее настойчивое желание лепить из меня что-то такое, от чего меня воротило. А потом она меня бросила.

–Как бросила? Ведь ты говорил, что сам от нее съехал.

–Съехал?! После того, как она меня тысячу раз бросала. В моменты, когда она мне была нужнее всего, я непременно заставал ее с каким-то мужиком в постели. Да она просто всегда предпочитала кого-то другого рядом, только не меня. Это, в конце концов, и убило окончательно мою любовь.

–Но как взрослый человек ты же не можешь отрицать простых вещей: молодая женщина, оставшаяся без мужа, должна как-то обустраивать свою жизнь?

–Да, должна, – нехотя согласился Лантаров, но с возрастающим жаром продолжил: – Но не за счет меня, понимаешь?! Меня слишком часто вычеркивали из жизни. А я не собачка, чтобы бежать возле нее на поводке и вилять хвостом.

Он распалялся все больше по мере того, как продвигалась его мысль, выплескиваясь сгустками бешеных слов. У него вдруг возникла потребность говорить громко и даже кричать, вопреки пониманию, что Шура не повинен в его боли и пытается искренне ему помочь.

–Она меня задрала! Возле нее я всегда чувствовал безысходность и абсурд и заболевал этим. Я ушел, чтобы избежать ее влияния, чтобы не слышать ее истошных криков и упреков.

Лантаров так разошелся, что хотел уже крикнуть, что он попросту боится свою непредсказуемую, взбалмошную мать, но что-то удержало его.

–Ладно-ладно… – Шура примирительно выставил вперед ладонь. – Просто я хотел заметить тебе, что очень сложно построить гармоничные отношения с окружающим миром, если не выстроены отношения со своей самой главной женщиной – матерью. И то, что ты говоришь о ней, будто она вообще отсутствует – как мне кажется, свидетельство того, что тебя действительно не очень-то жаловали в детстве. Но ты все равно можешь преодолеть эту ситуацию. Сейчас ты просто держишь на плечах непосильный груз из гнева и боли, и он давт на тебя. Но есть только один путь избавления – и это путь прощения, милосердия.

И опять Лантаров поймал себя на мысли, что умиротворенно-спокойный лик говорящего завораживает его. Ему казалось, что Шура весь зажигался изнутри или кто-то невидимый орудовал волшебным факелом, вызывая потоки горячего света.

Они говорили еще некоторое время. Затем Лантаров с интересом выслушал рассказ о том, как Евсеевна уже готовится к деловой весне с пчелами, цветами, декоративными растениями. К моменту прощания он уже представлял себе картинку будущей жизни в течение, по меньшей мере, нескольких месяцев. «Ну и к бесу эту цивилизацию! – с воодушевлением думал он. – Надо набраться сил для нового рывка, ведь, скорее всего, придется все начинать сначала».

Но когда Шура уехал, Лантарова опять стали волновать воспоминания о матери. К его изумлению, они возникали как нечто воздушное и контурное, а затем начинали расплываться на бледные части. Он лишь помнил, как вздрагивал всякий раз, когда слышал ее голос. Он прекрасно знал, что был нежеланным ребенком, препятствующим ее амбициозным, часто сумасбродным планам. Она была к нему равнодушной, и он отплатил ей таким же отчуждением. Теперь он хорошо понимал, что в течение долгого времени отчаяния попросту искал ей замену. И нашел! С некоторых пор он жил Вероникой, безропотно пил и ел из ее рук, питался впечатлениями, которые она ему дарила. И, наверное, слишком доверился ей, потому что, вырвавшись из одной зависимости, попал в сети другой. Он порой чувствовал себя ограбленным, потому что Вероника незаметно отняла у него будущее, заменив любые возможные отношения чистой эротоманией. Она легко выдавила из него остатки сыновних чувств, а затем вытеснила представление о том, что эротика – инструмент любви двух людей.

Как он ни обдумывал ситуацию, выходило одно и то же. Он был попросту вероломно обманут обеими женщинами, которых и любил и ненавидел одновременно. Он знал истоки своей настойчивости и причины тайного неугасимого желания мучить и унижать своих жертв. Потому что он сам был жертвой, подобно неисправимо сломанной игрушке.

«Ну как избыток секса может гробить здоровье, успех, благополучие? Всегда же было наоборот: больше секса – больше радости; нет секса – глухой депресняк», – Лантаров размышлял об этом, но мысли никак не складывались в логические цепочки.

«Секс – это же простая, банальная физиология, а успех и достижения – результат усилий ума. А Шура просто свихнулся в одиночестве, вот его и плющит от всяких бредовых идей», – заключил молодой человек.

«Ну а если он прав? Если причина твоего инвалидного состояния как раз в этом или как-то с этим связана?» – вел свою подрывную работу другой голос, во всем сомневающийся и все проверяющий.

«Хорошо, допустим, – парировал Лантаров, – но почему тогда я? Почему не Глеб, не Вероника? Почему не сотни, тысячи других, почему тот же прохиндей Влад Захарчиков процветает, он же в тысячу раз больший урод, чем я?»

«А может, каждый просто стоит в своей очереди? – точил сознание въедливый червячок. – Помнишь, что говорил Шура: все в мире взаимосвязано и все имеет свою цену».

Голоса, как всегда, не договорились, отдав все на откуп непогрешимому арбитру – памяти. Из ее глубин вынырнул один эпизод из многих…

Когда Вероника позвонила сама, ему показалось, что от телефона исходит мистическое свечение, горячий дождь из световых и звуковых импульсов, зовущих в космический оазис. «А все-таки она замечательная, эта современная развращенная амазонка», – подумал Лантаров. Загадочная и коварная, она вкрадчиво расспросила о жизни и работе, оценила настроение и только после этого предложила увидеться. «Конечно, при случае она напомнит мне, может быть, даже спросит, проверялся ли я у врача, – думал Лантаров, размякшим голосом осведомляясь о месте и времени встречи, – и я отвечу, что, разумеется, проверялся, и даже помолчу, когда будет пару минут распекать за старую интрижку. Но произойдет это определенно после восхитительного траха».

Когда они обедали, Лантаров с удовольствием отметил в ней разгорающуюся искру вожделения. В ней, как в бокале шампанского, играла утонченная страсть, потаенное желание неожиданных прикосновений, и эта пульсирующая под кожей экзальтация тотчас передалась ему. И его тело, томно жаждущее, стало резонировать в том же ключе, что и ее пылающая плоть. Длилась игра намеков, полутонов, едва уловимых жестов, пока, наконец, не выплеснулась.

–Ты хотел бы расширить свои познания темной части мира? Я могу предоставить тебе такую возможность. Хочешь – в мир приключений с двумя женщинами? Или вчетвером?

Мгновенный молниеносный удар! Как при неожиданном срыве альпиниста. Веревка натянулась до предела и… выдержала. Он все-таки был уже подготовленным, тренированным покорителем вершин.

Но… как просто она произнесла эти слова! Словно разговор шел о спаривании породистых собачек. И почти сразу же аккуратным, изысканным движением упрятала в свой ротик кусочек пирожного – они непринужденно сидели в Пассаже на Крещатике за столиком прямо на улице. Тем интригующе эти слова прозвучали для ушей Лантарова, у которого зрачки расширились до размера медных десятикопеечных монет. Да, блистательная Вероника умела удивить загадочным и заманчивым ребусом!

–Как тебе пришло такое в голову? – Кровь ударила в голову веселым гейзером. И тут же возникла мысль: «У нее мозг невиданной пластичности – кладезь диковинных фантазий!»

Когда Лантаров говорил с Вероникой, он все чаще не мог избавиться от ощущения хождения по опасной трясине: как только потеряешь осторожность и самоконтроль, тотчас провалишься в топь. Сам себе он в такие мгновения казался неуклюжим, тюленеобразным существом. Недотепой. И теперь возникло точь-в-точь такое же ощущение.

Вероника многозначительно улыбнулась и посмотрела на стену, по которой ползли косые лучи солнца.

–Смотри, еще полчаса, и они доберутся до нас. – Лантаров, ожидая развязки, помолчал. Женщина испытующе и по-мужски открыто заглянула ему прямо в глаза и тихо, с нагловатой улыбкой произнесла: – Так ты хочешь компании вчетвером?

Лантаров посмотрел на световой узор на стене. Он походил на картину импрессиониста с таинственным двойственным смыслом. Но такова же непостижимая суть души, наделенной в равной степени божественным и демоническим. Ему вдруг стало неуютно от такого открытия, а от подступившего изнутри искушения в горле застрял комок. Опять эта сражающая его наповал холодная отстраненность, за ширмой которой – о, он уже слишком хорошо знал это! – безумный огонь всепоглощающей страсти. Она ничем себя не выдала, пожалуй, только мочки ушей немного порозовели. Он не мог противостоять ее чарам, не мог отказаться от удовольствия.

–Ммм… – он сомневался не более мгновения. – Не вижу… не вижу повода отказаться. Но Глебу-то ты сказала?

В его выражении лица женщина рассмотрела излишнюю настороженность или замешательство и окинула его снисходительным взглядом.

–Вот за кого не надо беспокоиться – так это за Глеба… – Она смотрела в упор, расстреливая его взглядом, от чего вдруг возникла шальная, безумная мысль свернуть ей шею.

От него не ускользнуло, что прямого ответа в отношении Глеба не последовало. «Конечно, эта стерва успела переспать с ним, когда муж смотался в командировку, и они все уже давно обсудили. – Лантаров подумал об этом не без ревности и удивился ее появлению. – Неужели я стал в себе сомневаться? Шут с ними, с этими прохвостами». Сейчас его волновал уже совсем другой вопрос.

–И кто же эта счастливица? Ты с ней уже говорила?

Ему вдруг нестерпимо захотелось прикоснуться к открытой руке своей спутницы, он потянулся, но она еле уловимо отстранилась и прошептала свое извечное наставление:

–Держи себя в руках, мы в общественном месте… Тут люди.

Но в глазах ее в это время радостно метались смешинки. «Какой железный контроль над ситуацией! Ну надо же! Она предлагает мне секс вчетвером, а следит за тем, чтобы случайный знакомый не приметил, как какой-то парень украдкой погладит ее по руке. Благовоспитанная, конспиративная сучка! Мата Хари ей быпозавидовала». Невольно Лантаров огляделся. В околоресторанном пространстве беспорядочно, как рыбы в большом аквариуме, медленно перемещались какие-то незнакомые личности. Две женщины собирались войти в бутик, а группа громко смеющихся подростков жадно поедала мороженое. Они с Вероникой действительно были на виду.

–Ну, так ты будешь рассказывать? – Наживка уже была полностью проглочена Лантаровым. Болтаясь на крючке, подобно большой глупой рыбе, он теперь пребывал в сладострастном предвкушении.

Вероника откинулась и слегка покачала головой, отчего ее золотистая грива всколыхнулась, подобно легкой волне под уходящим за дома солнцем. Этот жест всегда сводил его с ума, сейчас же он был просто вызывающе провокационным.

–Ты – маньяк… – прошептала она с прорывающейся наружу жадной радостью. – Ты настоящий маньяк…

«Конечно, я маньяк, – согласился он мысленно. – А ты – целомудренная активистка, ищущая подстилку для друзей. А я, бесспорно, маньяк».

–Ну говори же… – простонал он.

Она приблизила к нему лицо, словно собиралась посекретничать, и в один миг ее глаза блеснули притягательной магией и продуманной стратегией интриги. Волна пряного аромата ударила в голову Лантарову.

–У меня есть замечательная подруга… Коллега по работе, она вполне подойдет для нашего приключения…

–Ты что, прямо предложила ей?!

–Зачем предложила? Я с ней переспала…

Лантаров присвистнул. Ого! Вот какие дела творились за его спиной, пока он был занят работой! Тут вкушают жизнь на полную катушку. «А я-то думал, что ты – моя любовница. А тут даже по совместительству – и то не выходит».

–Хотел бы я за тобой понаблюдать в такой момент… Понравилось?

Вероника помедлила секунду, точно колеблясь, стоит ли все рассказывать своему пылкому, факелом воспылавшему другу.

–Это был небольшой экспромт… – она с наигранной непосредственностью поместила тонкий пальчик между сочными губами, будто выражая сомнение, смущение или детскую непосредственность. Но он уже хорошо знал этот жест – изящный пальчик у рта был одновременно и символом, и признаком ее растущего желания.

–Открою тебе тайну… это не лучше, чем с мужчиной.

–Слушай, а я и не знал, что ты – «би»…

–Думаю, что я – не «би». – С присущей ей пугающей откровенностью она говорила вполне серьезно. – Просто возник подходящий момент, и мы попробовали. Было хорошо, но не так, как ожидали. Тем более, что я думала о тебе. И уже знаю наверняка, что я – не «би».

«Ну и стерва! Почему подходящий момент возник не со мной? Гадкая, совращающая все живое стерва! Нет, ты думала о себе, а не обо мне…» – мысленно возразил он женщине, которую желал сейчас больше всего на свете.

Запланированное сумасбродство произошло ровно через два дня – оно было разыграно, как необратимая случайность. Но Лантаров хорошо знал: эта бесноватая оргия – результат продуманной организации Вероники. Уж если она за что-нибудь берется, то непременно доводит дело до конца. Никаких паллиативов или брошенных по дороге задач, кажущихся слишком сложными. И еще он знал наверняка: она это делает отчасти и для него, и для Глеба, желая держать их на коротком поводке. Чтобы иметь их по очереди или вместе, как ей вздумается. В зависимости от ее настроения. Она метит в управляющие корпорацией безотказных мальчиков. Впрочем, как выяснилось, не только мальчиков. Экзотическая нимфоманка с мышлением хитроумного полководца! Но, с другой стороны, если он такой проницательный, то почему не бросит ей это в лицо, почему не исчезнет навсегда с линии ее горизонта? Да очень просто – его все это устраивает…

Лантаров вынужден был признать: Вероника оказалась непревзойденным режиссером эротических представлений! Театр отдыхает. Кинематограф не способен состязаться с таким пылким напором реальности, окрашенным в безумно красный цвет. Знаменитая революционерка Коллонтай, для которой интимная связь с мужчиной мало отличалась от выпитого стакана воды, упала бы в обморок, если бы увидела такое. Лантаров же более всего изумлялся способности женщин менять свои душевные состояния – непостижимая вещь для мужчины.

Анжела – так звали подругу Вероники – показалась ему кроткой и несловоохотливой. Худенькая и недоразвитая, как молодая березка, с копной кудрявых волос, она предпочитала отмалчиваться и улыбаться загадочно-глуповатой улыбкой, на какую способны только монашки или безнадежно испорченные женщины. И, по всей видимости, ярой почитательницей порока она не была – Лантаров так и не понял, что привело ее в этот клуб матерых сексуальных экспериментаторов. «Не иначе как какой-то уговор с Вероникой», – подумал он, наблюдая, как нерешительно кривились в улыбке ее тонкие губы и как скользил по Веронике в поисках одобрения ее робкий взгляд. Во всяком случае, она не пыталась на эротическом подиуме вызвать огонь на себя, как беспутная, холеная от ласк, стонущая от каждого прикосновения Вероника. Как новенькой, ей простили излишнее молчание, списав на целомудренное девичье волнение. Тем более, что прелюдия давно перестала быть клубным таинством, а колорит обеспечивался разбегом фантазий и изобретательностью. В постели новенькая не блистала инициативой, компенсируя бесстыдную запальчивость Вероники своей свежестью и покладистостью, граничащей со служением. Она лишь громко стонала, вцепившись одной рукой в руку партнера, другой она хватала и крепко сжимала сбившуюся простынь. «Доверчивая шлюшка… хотя до Вероники в выразительности и раскованности ей, конечно, далеко», – цинично заключил Лантаров после исполнения ритуального телесного знакомства с безотказной Анжелой.

Любой, даже самый взыскательный эротический гурман воскликнул бы, замерев у ног жрицы любви: «Благодарю тебя, неистощимая Вероника!» Восхищен был и Лантаров. Но все-таки ему было жутковато: каждый из четверых, как бы ни сплетались их тела, оставался один на один с собой. Как шестеренка в часовом механизме – одновременно важная и бесполезная вне механизма. Как человеческий глаз – видящий все, но не осознающий себя. Чего-то в этом скоплении явно не хватало. Чего – понять он не мог. Перца даже с избытком! Может, слов? Действительно, они ведь совсем не разговаривали! Они вдвоем с Глебом терзали тело Анжелы, через полчаса знали об этом теле практически все, но слышали от нее не более двух слов. Не понимали и не видели ее душу, да и была ли вообще ее душа участницей происходящего?! А его собственная душа тут присутствовала? Скорее нет, чем да – сделал парадоксальный вывод Лантаров, раздумывая об этом много позже. Ему пришло в голову, что свидетелем действа была только часть сознания, не ослепленная вспышкой эротизма. Он, например, заметил и с восторгом лицезрел скрытое соперничество женщин – оно доставило ему невыразимое удовольствие. И до этой встречи его мозг был повернут набекрень – от избытка впечатлений.

Встречаясь с Вероникой и Глебом одновременно, он ловил себя на явных сдвигах психики. Он так и не мог понять до конца: была ли это ревность или так выражалось их мужское соперничество за самку? Они с Глебом с каким-то испытующим чувством поглядывали друг на друга в те моменты, когда хитросплетения тел становились замысловатыми узлами. Но всегда предлагали друг другу более выгодную позицию, играя «в галантность». Если, конечно, вообще возможна галантность в столь щекотливом деле. Дамы же проходили сквозь медные трубы, превращались в какие-то алогичные существа. «Что же с ними происходило?! – Лантаров долго не мог понять, но потом его осенило: – Ага, вот что! С них попросту спадал покров тайны, они становились абсолютно открывшимися и оттого незащищенными». Казалось, штормовая волна сбивает с ног на пустынном морском берегу. Кровь стыла в жилах. Но затем следующее ощущение уже отдавало древнеримским лупанарием, одичавшим, грязным и затхлым, предназначенным не для изысканной публики, а для плебеев.

Он вспомнил, как Вероника не выдержала этого соперничества и пошла на хитрость.

–Ты мне одолжишь обоих мужчин на минутку? – попросила она подругу. – А потом оба будут с тобой.

–Конечно, – с кривой усмешкой, немного потрясенная, согласилась та.

Исполняя вой героический подвиг с Вероникой, Лантаров успел подумать, как этой сумрачной Анжеле, вероятно, больно в это мгновение. Он заметил, что девушка выскользнула в ванную.

В конце вечера ему удалось выдавить из нее несколько слов. Выяснилось, что она замужем и муж успел вовлечь ее в свингерский проект. С ее слов, высказанных с милой непосредственностью, Лантаров понял, что она прошла сквозь жаркое горнило разнузданной оргии. «В общем, кто кого поймает, тот того и имеет», – отмахнулась она, спрятавшись опять в тени своей глуповатой улыбки. «Наивность, граничащая с идиотизмом», – мелькнуло в голове у Лантарова. Его захлестывал вулкан противоречивых впечатлений, но тело ныло от блаженства и размягченности.

Новый виток жизни стал напоминать бессрочную оргию. Возникали короткие, как вспышки, встречи с Вероникой. На их фоне непродолжительный эротический дайвинг втроем казался изысканным, хотя и плотным обедом. Наконец, умопомрачительные, как полет в пропасть, встречи вчетвером превратились в сексуальную обжираловку. После них Лантарова в течение недели могло стошнить только при одной мысли об интимном контакте. На одной из многочисленных, арендованных ими квартир на стене, напротив раскладного дивана, было встроено гигантское зеркало – верно, кто-то готовил квартиру именно для этих паршивых целей. Разглядывая украдкой свое двигающееся отражение, Лантаров получал целую гамму новых впечатлений для воспаленного воображения – среди прочего, он находил себя великолепным самцом и превосходно вписывался в картинку.

Тон по-прежнему задавала Вероника, без нее попросту ничего не получалось. Однажды Кирилл с Глебом даже сговорились ради забавного эксперимента: играя в простачков, втащить в общую постель прилежную, как школьницу, Анжелу. Результат оказался нулевым – пилотируемый ими самолет уже вблизи нирваны сорвался в безнадежный штопор. Предусмотрительная Вероника, ссылаясь на свою неимоверную занятость, ухитрилась так обставить дельце, что Анжела спрыгнула с эротической иглы в самый неподходящий момент. «Хитрая, изворотливая сучка, нам ее не переиграть», – сплюнул на асфальт Лантаров, когда стал известен результат их плутовства. Оставленные с носом, неудачливые гусары довольствовались ужином в мужской компании.

–Слушай, а как ты познакомился с Вероникой? – спросил Лантаров, прихлебывая холодное пиво из бокала. Они оказались с Глебом вдвоем впервые за полгода знакомства, и Лантарова раздирало желание прояснить некоторые зашторенные эпизоды его отношений с Вероникой.

–О, это старая юношеская история… – Глеб довольно улыбался, расправляясь в этот момент с шашлыком. – Все началось с одного прикольного студенческого пари. Короче, я, Базет и Колесов как-то по пьянке поспорили, кто из нас самый удачливый съемщик. Порешили так. На все про все отводим полгода. Подсчитываем улов по баллам. Самые разные виды секса.

–Подожди, – иронично хмыкнул Лантаров, – но наговорить-то же каждый может с три короба?

Глеб с удовольствием прожевал большой сочный кусок мяса и запил его глотком пива.

–Можно, конечно. Но мы договорились по-честному… Но дело не в этом. А в том, что я по результатам трех месяцев лидировал с отрывом – ну, почему-то доверялись мне телки. И вот как-то наткнулся на нашу богиню, – тут он возвел глаза к небу, – это была райская каторга. И, короче, даже пари похерил из-за нее. Безнадежно проиграл на радость боевым товарищам. Представляешь, готов был даже жениться на ней – она явно была лучшей в коллекции.

Насчет женитьбы – это было яркое откровение, Лантаров даже слегка оторопел. Не один он, оказывается, ее так страстно, до боли и презрения к морали, желал. Не только у него возникали собственнические мысли. И тут он живо вспомнил рассказ Вероники, в котором рядом с Глебом фигурировал еще один персонаж. На всякий случай, он решил проверить Глеба.

–Но ты ж и тогда наверняка знал о ее проделках?

–Тогда, к счастью, не знал… до определенного момента… Она долго не поддавалась на эксперимент, но мы с одним ловкачом однажды ее перехитрили. – Он откинулся на спинку стула и задумчиво прищурился, распаковывая зубочистку. – А вообще, хорошо, что так вышло, теперь вот мы ее тягаем вместе… Но она все равно остается лучшей.

–Что ты имеешь в виду – какой-то розыгрыш? – Лантаров непременно хотел услышать от Глеба подтверждение о групповом сексе.

Но тот, видно, был не слишком настроен на подобные откровения и не стал пересказывать историю.

–Да, типа того… Короче, я решил повременить с женитьбой.

«Ага! – злорадно заключил Лантаров. – Дошло-таки: зачем жениться на шлюхе, которая трахается одновременно с двумя кобелями? А ведь вы сами ее такой сделали! Все хотят трахать отменных шлюх, а жить с верными домохозяйками… За века мужики не изменились».

–А потом пришел с армии – а девочка уже занята… – в словах Глеба не было даже намека на сожаление, простая констатация факта. – Да и я уже был окольцован.

Глеб принял задумчивый вид, затем заказал проходившей мимо официантке еще по пиву – машины они уже пристроили на стоянке до утра.

–Да… Представь, ее муж прослушал бы этот наш разговор, наверняка гордился бы ею… – ухмыльнулся Лантаров и почему-то с горечью подумал: «А она сама, конечно, думает, что мы – часть ее коллекции. А я бы вот, пожалуй, на ней женился, несмотря на ее необузданные сексуальные пристрастия».

–Точно, – подтвердил Глеб и с энтузиазмом добавил: – Только я вот не очень хотел бы оказаться в роли ее мужа.

–Слушай, Глеб, я вот собрался жениться, – соврал Лантаров, немного поддавшись вперед и уперев локти в стол. – Ты, как опытный семьянин, можешь меня надоумить?

–Валяй, попробую, если смогу. – На лице его были написаны уверенность и самодовольство, как у лектора, превосходно владеющего темой.

Официантка поставила перед ними новые бокалы и виртуозным приемом поменяла пепельницу.

–Я вот сомневаюсь: зачем мне жениться, если одному мне жить проще? Секса хватает, обедаю я в ресторане, отдыхать могу поехать с кем угодно и куда угодно. Так зачем тогда загонять себя в тупик?

Самодовольство сползло с физиономии Глеба, сменившись неким подобием сосредоточенности.

–Да ни черта ты, Кирилл, не понимаешь! Семья – это такая форма закоренелой стабильности, которой рано или поздно захочется. И чем раньше моряк зайдет в гавань и бросит якорь, тем лучше для него.

–Чем?

Глеб, казалось, был озадачен. Но не сутью вопроса, а тем, как лучше объяснить. Он скрестил руки на груди.

–Понимаешь, Кирилл, – начал он пространно, заерзав на стуле, – семья подразумевает непрерывную поддержку, такую, знаешь, безоговорочную и оттого очень важную. Это порождает добротную экономику, благополучие. Опять же – дети, без них тоже нельзя. Это все и тебя стимулирует к достижениям. Ты как бы становишься более структурированным, заточенным на высокую цель.

–Гм… – Лантаров почесал затылок, чувствуя себя сбитым с толку. Объяснения Глеба показались ему невразумительными. – Я-то думал совсем по-другому.

–Как?

–Ну, если я, например, не женюсь на этой девушке, ее просто-напросто уведут. И будет она жить с другим – навсегда. А мне будет плохо, потому что я хочу быть с ней. И сексом с ней заниматься, и на море с ней ездить, и детей с ней воспитывать.

Теперь уже Глеб, казалось, не понял его. Он сделал долгий, затяжной глоток, словно оттягивая время для своей реплики.

–Ну, правильно, так и есть… – невнятно промычал он.

–Но если так и есть, на кой хрен мы хотим жить с одними, а трахать других? – вывалил Лантаров козыри, которые он приберег для этого момента.

Глеб выглядел явно озадаченным.

–Ну, понимаешь, страсть притупляется с годами… – начал он протяжно.

Но поймавший волну Лантаров перебил его:

–Извини, ты Веронику знаешь больше, чем свою жену, и страсть к ней не притупилась.

Наверняка Глеб не стал бы рассказывать ему перипетии своей семейной жизни, если бы не позволил загнать себя в тупик. Теперь же ему надо было сохранить лицо семьянина и логично объяснить свою позицию.

–Вероника – другое дело. ероника – это исключительный феномен. Чем старше она становится, тем больше притягивает. Ты и сам это знаешь…

–Выходит, через три-пять, ну, я не знаю, сколько лет вы живете, твоя жена перестала тебя притягивать? Так, как раньше?

Глеб задумался. Этот вопрос ему явно не нравился, и он еще больше заерзал на стуле. «Ничего, – думал Лантаров, – он же сам согласился выступить в роли просветителя, пусть теперь поерзает».

–С женой у меня все хорошо, – он ограничился общим пояснением, не желая вдаваться в детали, – но мужикам иногда надо выйти за рамки своих привычных представлений… Женишься – сам поймешь.

–Да вот потому и чувствую, что не женюсь. Вероники же второй нет пока… А жить с одной и, прячась от нее, трахать другую – не очень хочется…

Лантаров осознанно хотел уколоть Глеба посильнее – ему не нравилась его слишком благополучная позиция: и жена у него с ребенком, и все с ней в порядке, и Веронику он охотно пользует. «Нет, дружок, ничего у тебя там не в порядке, небось, растолстела твоя суженая или основательно поглупела после родов, – зло думал Лантаров, – иначе ты бы не прибегал к нашей сучке, как только она позовет. Хотя тут мы товарищи по несчастью».

Вдруг в глазах Глеба мелькнула искорка – его осенила идея. Он даже подскочил на стуле, а Лантаров, уже почивавший на лаврах, уставился на оживившегося собеседника с удивлением.

–Смотри, я сейчас тебе объясню разницу. Ты знаешь, что я с Анжелой переспал пару недель тому?

У Лантарова даже челюсть отвисла.

–Да ну? – только и вымолвил он. – Нет, конечно, не знал. А чего сегодня все сорвалось? И как это у тебя получилось?

–Давай я тебе по порядку. Короче, во время последнего «заседания клуба» я у нее ненароком взял телефончик. Потом, когда я своих отправил в Болгарию, позвонил ей. Она была свободна, я снял квартиру на ночь, и все было в ажуре.

–Ну а потом? – Лантарову не терпелось услышать развязку. Но это не помешало рождению в его голове злой мысли: «Во как ты ловко обыграл дельце, а мне, наивняку, даже в голову не пришло позабавиться за спиной у Вероники».

–Так вот, к чему я это рассказываю… Тогда, той ночью, она спросила у меня: может что-то в семье не так? Вопрос был далеко идущий, не из праздного любопытства она спросила. Понимаешь?

–Не-ет.

–Ну, смотри, когда мы вдвоем были и она стала меня о таком расспрашивать, значит, виды у нее имеются.

–Так она ж замужем! – удивился Лантаров.

–Ну, значит, хреново там у нее за мужем… Короче, не в этом дело. Я смекнул, и все – после того ей даже не звонил. А вот то, что мы ее на «заседания клуба» приглашаем – это совсем другое дело. – Глеб сделал особенное ударение на последних словах. – Понимаешь?!

–Не очень… – глухо отозвался Лантаров. Он уже испытывал к своему компаньону недобрые чувства.

Глеб жестом кивнул официантке, чтобы она принесла счет. «И все-таки, – Лантаров удовлетворенно прокашлялся и вытер губы салфеткой, – сегодня я его достал. Ничего, прочистка мозгов пойдет ему на пользу».

–Ну что ж тут непонятного? – досадовал Глеб. – Одно дело – когда у тебя любовница и ты что-то серьезное с ней мутишь, и совсем другое – когда это просто перепих втроем или вчетвером. Тогда это уже просто расслабуха и к семье никакого отношения не имеет.

–Ясно, – сказал Лантаров и подумал про себя: «Хорошо, что я еще до такого состояния не дошел. Но, может, это меня тоже неминуемо ждет в будущем?»

Лантаров стал с пристрастием анализировать отношения с Вероникой. «Ведь мы никогда не встречались для чего-то иного и между нами так ничего и не произошло, помимо оголтелого, одуряющего секса». Но разве в его короткой персональной истории не существовало ни одной приличной связи иного толка, не подразумевающей обязательный секс после второй или третьей встречи? Неужели в его жизни не было иных переживаний, кроме контакта гениталий? Напрочь отсутствовала такая понятная для всех нежность, щедрые, не тревожащие инстинкт плоти, объятья? Порой они более важные, чем банальное совокупление. Лантаров долго и последовательно, с нарастающим смятением исследовал обширные кладези своей памяти, и она подсказала путь к золотым песчинкам между отвалами пустой породы.

Ту девушку звали Полиной – ничем не примечательное юное создание, к тому же несколько странное. На первый взгляд – мила, хотя физического влечения он к ней не испытывал. Ее образ слишком уж противоречил привычным стереотипам. Жаждущая зацепиться в Киеве так называемая примерная девочка с периферии – таких он если и встречал, тотчас вычеркивал из списка претенденток. В отличие от стервозных вертихвосток, эти вынуждали думать, выстраивать реальные отношения, которых он чурался. Но что он, в сущности, помнил об этой девушке? Немного вздернутый носик, еле приметная щербинка между передними зубами, короткая мальчишеская стрижка с пышной челкой черных как смоль волос, открытый взгляд черных глаз. Да взгляд, без сомнения, глубокий и честный, подкупающий, не в пример оценивающим, скользящим взглядам окружавших его в последнее время столичных искательниц приключений. Она была полновата, с детскими круглыми щечками, создающими впечатление, будто только что вдоволь поела какого-нибудь картофельного пюре. Откровенно говоря, какая-нибудь вульгарная девица в порваных джинсах, с крашеными волосами и с сигаретой в руке с жеманно оттопыренными пальчиками вызывала в нем куда больше вожделения, чем эта растерянная, невзрачная Полина в спортивных туфельках.

Но он все-таки обратил на нее внимание. Как же он ее приметил? Да никак. Это она чуть не сбила его с ног в коридоре института. Был один из тех весенних дней, когда в учебе уже все решено, а оставшиеся формальности не могут испортить выпускнику настроения. Лантаров направлялся к лестнице – он уже знал, что точно получит диплом магистра и скучать по институту не будет. Ну, еще останется январская сессия с госэкзаменом и неизбежной защитой магистерской работы, но это уже ерунда. С кем-то он только что завершил короткий разговор по телефону, кажется, с Артемом, и уже отключился, собирался убрать аппарат, и тут – бац! Почувствовал на своем запястье чью-то влажную руку.

–Молодой человек, вы не позволите позвонить с вашего телефона? Пожалуйста! У меня телефон сел, я только на минутку… – Она говорила скороговоркой, а Лантаров удивился: забрызганные слезами, немного вспухшие глаза девушки одновременно смеялись.

Вообще бред! КИМО – не та публика, чтобы телефон просить. Машину – могут, а телефон – как-то не верилось. Но девушка была реальная, она держала его обеими влажными от пота или слез руками за запястье и продолжала умоляюще просить. Телефон же был в руке у Лантарова.

–Ну выручите, прошу вас!

–Тебе чего? – на всякий случай спросил он, подозревая прикол или подвох, частое дело в студенческой среде. Он ничего не понял из ее лепета, но попытался стряхнуть ее липкие руки со своего запястья – не получилось. Тогда выпускник настороженно посмотрел по сторонам: несколько студентов стояли, опершись на мраморные перила у монументального лестничного проема – между КИМО и Институтом журналистики. Они беседовали явно о чем-то своем, никому дела не было до Лантарова и прилипшей к нему девчонки.

–Зачет я не сдала, надо сообщить, что на работу опоздаю, а тут телефон сдох… Пожалуйста.

Что-то в ее глазах казалось любопытным, необычным и проникновенно-правдивым. Он дал ей телефон – в самом деле, не убежит же девчонка. Она быстро набрала и действительно говорила не более минуты. Лантаров невольно услышал: «Вобла завалила», «Вобла, старая маразматичка…»

Лантаров улыбнулся – он хорошо знал, кто такая Вобла. Антонина Сергеевна Комова – весьма специфичная дама из Института журналистики. Тощая и ядовитая, она вполне соответствовала своему прозвищу и слыла неисправимой женоненавистницей. О ней говорили, будто, засидевшись в девах и так и не выйдя замуж, она стала злой и отрывалась на молодых девчонках. Он знал ее по курсам по информационной безопасности и технологии ПР, которые она довольно бездарно, сугубо по учебникам и пособиям, вела и в КИМО. Но Лантаров вовсе несчитал ее яростной и вредной бабой, напротив, с ней у него сложились приятные, непринужденные отношения, как между хваленым музейным экскурсоводом и неутомимым восторженным туристом.

–Антонина прессует? – спросил Лантаров с задоринкой, когда девушка вернула ему телефон.

Она изумилась и немного сконфуженно посмотрела на него исподлобья. Но всем своим видом Лантаров давал понять, что он безопасен. И вдруг оба залились раскатистым смехом.

Через каких-то две минуты Лантаров уже знал нехитрую историю провинциалки. Полина распыляла вокруг себя пространство доверия необычайно легкой коммуникабельностью. А выпускник ощущал себя магом – бывают такие волшебные дни, когда все удается.

–А если я решу вопрос твоего зачета? Тогда ты будешь должна мне… одно желание…

–Ого… – осеклась девушка, и глаза ее потухли. – Наверное, это не ко мне…

–Да нет, ты не так поняла! Ты ведь журналистка?

–Будущая, – поправила она сдержанно.

–Ну вот и отлично! Станешь известной журналисткой – а ты непременно станешь, – напишешь статейку.

–Заказную?

–Вот именно.

–Тогда договорились.