Сердце Черной Мадонны Володарская Ольга
– Познакомились?
– Да. Артемом его зовут.
– Понравился?
– Не знаю. Внешне ничего.
– И не только внешне. Он Женькин начальник. Разведен, имеет…
– Знаю-знаю: квартиру, машину, дачу.
– Нет, желание жениться. Хотя недвижимость тоже имеется.
– Тебе не терпится меня пристроить? – Ирка развеселилась. – Я же говорила, что всем довольна.
– Неисправимая! Ты хотя бы присмотрись к нему.
– Я смотрю.
– Ты, Ирка, чудная баба. Почему тебя все на гениев тянет? Тебе нормальные мужики совсем по барабану?
– На кого меня тянет?
– Посуди сама: Себровский, Ку, а теперь Себастьян. Что их объединяет?
– Я.
– Нет. Они гении – вот что.
– Даже Себровский?
– Он финансовый гений, что в наше время очень важно. – Валя села, дернула подругу за руку и продолжила: – Все они неординарные личности. Сильные, талантливые, причем каждый по-своему. И чего тебе обязательно надо путаться со всякими суперменами? Есть же обычные парни, умные, обеспеченные. Такие, как Артем, например… Сейчас медленный танец закажу, а ты иди и пригласи его.
– Он уже меня пригласил.
– Ура!
– Ты особенно не радуйся, разные там танцы все равно ни к чему не приведут.
– Почему вдруг?
– Я же с Себастьяном встречаюсь.
– Она это встречами называет! – вскипела Валя. – Сама говоришь: ничего, кроме секса.
– Ну правильно! А если я с Артемом начну встречаться, то мне и с ним спать надо будет.
– И что же тебя не устраивает?
– Мне придется делать выбор между ними.
– Зачем?
– Валь, не могу же я сразу с двумя мужиками спать.
– Ну, ты, блин, темная! Каждая вторая женщина с двумя в одну койку прыгает, а ты очередность установить боишься…
Валя хотела еще что-то сказать, но тут зазвучала медленная композиция, к Ирке подошел Артем, и они пошли танцевать.
Остаток вечера они не отходили друг от друга. Ирка нашла Женькиного начальника приятным, остроумным, интересным собеседником, к тому же привлекательным и хорошо танцующим мужчиной. Со свадьбы они ушли вместе, он довез ее на своем «Форде» до дома, напросился на кофе, она его напоила и выпроводила, хотя, надо отдать ему должное, приставать к ней он даже не пытался.
Через пару дней он позвонил, они встретились вновь, поужинали, пообщались. Еще через неделю совместный ужин повторился, а по прошествии месяца, если считать от момента первой встречи, они стали любовниками.
В одну из пятниц Ирка ушла из редакции пораньше и отправилась домой не на маршрутке, а на такси – ей нужно было поторопиться, чтобы подготовиться к выходу в свет. Квартиру она сменила сразу, как перешла на новую работу. Теперь жила гораздо ближе к центру и простора в ее жилище было побольше. Обставить ее она не успела: в комнате диван да стол, а вместо кухонного – коробка из-под телевизора. Шторы на окнах старые, на полу ковер, подаренный Лешкой. Ника, когда увидел ее обстановку, так скривился, что привести свое лицо в нормальное состояние смог только, наверное, дома.
Ирка направилась к двухстворчатому шкафу (недавно купила по объявлению в газете за сущие гроши), чтобы достать оттуда новое выходное платье. Сегодня она отправлялась на премьеру фильма Алана! Сопровождать ее вызвались Лешка с Никой, им не терпелось посмотреть шедевр Ку. Ирка не смогла им отказать, хотя Артем и обиделся. Конечно, она предпочла бы пойти с Себастьяном, но тот по-прежнему не показывался на людях.
Когда машина подкатила к крыльцу, устланному красной ковровой дорожкой, времени было уже девятнадцать пятьдесят. Их «Мерседес» встретили фотовспышками и криками, публика надеялась, что из него покажется какая-нибудь знаменитость, но, не узнав ни одного из пассажиров, разочарованно загудела. Однако Лешкино появление вызвало несколько возбужденных женских криков.
– Брательник, тебя за Ди Каприо приняли, – ущипнула его Ирка, когда они вошли в фойе.
– Да ладно, – отмахнулся Лешка. – Где Алан?
– Вон стоит. – Ника некультурно ткнул пальцем в один из затылков. Они протолкались сквозь толпу и подошли к виновнику торжества.
– Привет, – поздоровалась Ирка первой.
Режиссер обернулся. Не виделись они год. Казалось бы, небольшой срок, но Алан сильно изменился: осунулся, похудел, движения стали какими-то нервными. Видимо, воплощение мечты сопровождалось большой нервотрепкой. Одет Ку был по-прежнему элегантно, но причесан плохо, Ирке даже показалось, что он полысел. Любаша, цепко державшая его за локоть, изменилась тоже, но в отличие от мужа (уже семь месяцев они были законными супругами) в лучшую сторону. Правда, Ника шепнул Ирке, что благодаря пластическим хирургам.
– Здравствуй. – Алан сердечно обнял Ирку и улыбнулся.
– Справился без меня? – шутя спросила она.
– Я бы предпочел, чтобы ты мне помогала, но… Слышал, ты делаешь успехи на другом поприще.
– Я тоже слышала, – встряла Люба. – Говорят, ты теперь по гермафродитам специализируешься.
– Люба, перестань молоть чушь! – Алану стало стыдно.
– Кто молет… то есть мелет… я? Да она, извращенка, с кастратом Себастьяном…
– Ты, Любочка, определись, с кем я все же спуталась – с кастратом или с гермафродитом, это же разные вещи, тебе разве твои соратницы по профессии не говорили?
– Да пошла ты! – зашипела Люба Кукушкина.
– С удовольствием пойду. Алан, удачи! – Ирка пожала руку Ку, подмигнула, подбадривая, и, взяв своих мужчин под руки, проследовала в зал.
Фильм (назывался он «Любушка», скромненько и со вкусом) начался. Главную роль играла известная актриса Баянова, играла хорошо, с чувством, но была в фильме какая-то фальшь, которую Ирка чувствовала, но никак не могла уловить. Вроде бы и сюжет неплохой, и актеры подобраны хорошо, и режиссерская работа безупречна, но чего-то не хватало. Или же скорее вырисовывался явный перебор. Ирка поняла чего, как только увидела на экране лицо Любы.
В середине фильма Ку показал грезы главного героя, парня наивного и мечтательного, грезил он, естественно, об идеальной женщине, красивой и чистой, как родник. Тот самый родник и символизировала Люба. Ее лицо крупным планом появлялось на экране всякий раз, когда парень мечтал о «гении чистой красоты». Лицо, что и говорить, было прекрасно, особенно после пластики, но на нем, как ни крути, отражалась… вся испорченность его обладательницы.
Публика начала тихо посмеиваться. Все поняли, что фильм задуман ради этих мгновений, и чем чаще эти мгновения повторялись, тем активнее реагировал зал. Сначала народ перешептывался, потом хихикал, а в конце, когда чистая непорочная дева-греза с лицом бывалой потаскухи протянула к герою руки и произнесла дежурную фразу из трех слов, зал начал смеяться.
Ирке было стыдно. Она сидела, понурясь, не глядя на экран, и мечтала о побеге сразу после того, как включится свет.
– Фильм вправду дерьмовый или мне так кажется? – тихо спросил Лешка.
– Он отвратительный, – весело ляпнул кто-то с заднего ряда.
– Пошли отсюда, – решительно скомандовала Ирка, увидев титры, и встала.
– А пообщаться с автором? – спросил Ника разочарованно. Ему очень хотелось проследить позор Ку до конца.
– Я не смогу сказать ему ни единого приличного слова.
– Музыка в фильме приличная, – шептал Лешка, проталкиваясь сквозь толпу.
Они ушли. На следующий день все только и трубили о позоре Ку. Журналисты соревновались друг с другом в острословии и порой перегибали палку. Фильм оплевали, хотя он вовсе не был таким ужасным, как описывали многие. Конечно, сюжет несколько слюняв, концовка надуманна, но Ирка смотрела ленты и похуже. И ей даже казалось, что, если бы не девушка-мечта в исполнении Любы, алановский фильм приняли бы более ласково.
Ирка позвонила Ку на сотовый – тот был отключен, связалась с агентством – там ответили, что он уехал, домашний телефон безмолвствовал. Алан забился в нору и зализывает раны, решила она и отстала. А спустя месяц прочла в какой-то газетке, что Алан бросает работу, творчество, жену и уезжает из России навсегда. Вернее, первой бросила мужа Люба, найдя ему замену в лице продюсера фильма. А Ку, не в силах пережить творческий крах и предательство любимой женщины, попытался отравиться, но его спасли, и он вздумал отравить жену. Когда же ему и это не удалось, он сбежал в Израиль, спасаясь от «психушки», в которую Люба вместе с новым любовником решили его запрятать.
Ирка задумалась. Верить газетенке было глупо, но, зная всех персонажей описываемой драмы, не исключая продюсера, она решила, что пятьдесят процентов в статье уж точно не вымысел. Может, все к лучшему? – подумала Ирка. Алан был явно не в себе последнее время. Да и раньше, когда Ирка с ним жила, «нормальным» назвать его было трудно. Она думала, что перепады в его настроении и вечная меланхолия – признак гениальности, а сейчас ей пришло в голову, что, возможно, то был симптом надвигающегося психического расстройства. Бог ему в помощь. Аминь. И Ирка выкинула Алана из головы.
Домой она вернулась поздно. На автоответчике обнаружилось послание от Артема, Ирка прослушала его, но перезванивать почему-то не стала. Она прошла на кухню, распахнула холодильник. Н-да… Икра, масло, фрукты – вот и весь запас. Ни тебе супа, ни котлет. А еще женщина называется… Зато в баре полно вина, как у заправского пьяницы. Ирка сделала себе два бутерброда с икрой, плеснула бренди и села на диван слушать Энио Мариконе.
Артем бы ее сейчас отругал. Он вообще постоянно ее воспитывал. Ему было непонятно, как так может быть, что женщина не уметь готовить, не желает убираться, ленится мыть посуду каждый день, как ей не стыдно сваливать вещи кучей и мумифицировать яблочные огрызки на рабочем столе. Ирка пропускала его нытье мимо ушей и делала все так, как привыкла.
Артем. Он звал ее замуж… Несмотря ни на что! Он говорил, что любит ее и такой безалаберной. Ирка верила, но не понимала, зачем тогда нужны эти лекции. Валя твердила ей: выходи, выходи, выходи… Он порядочный, верный, любящий, где ты найдешь лучше… Ирка с подругой была согласна, но сказать заветное «да» у нее язык не поворачивался. Может, правда, ей только гениев подавай? Неужели ей так необходимо греться в лучах их славы? «Нет, – тут же отвечала себе Ирка. – Мне безразлично: гениален мужчина либо просто талантлив. Мне важно понимание. Уважение». Либо она врет сама себе, и ей прежде всего нужна ЛЮБОВЬ?
Зазвонил телефон. Все еще погруженная в свои думы, Ирка взяла трубку и услышала:
– Леша… – Дальше всхлип и тишина.
– Кто это?
– Ника.
– Что случилось? – Ирка недоуменно скривилась: что это на Нику нашло? И от него, что ли, Лешка ушел?
– Его…
– Ника, я ничего не понимаю.
– Его убили.
– Прекрати нести чепуху! – Ирка даже улыбнулась глупой шутке маленького дизайнера. Кто может убить ее брата? И за что?
– Его убили! – донесся до нее отчаянный вопль.
– Ты где?
– В больнице. Ирка, он умер, умер… Понимаешь?
– Не может быть… Как… – По ее щекам ручьем потекли слезы. До сердца страшная новость уже дошла, а до разума еще нет.
– Его забили до смерти… Я только довез его до больницы, он скончался прямо в коридоре…
Больше Ирка ничего не слышала. Она сползла с дивана на пол и зарыдала. Громко, надрывно, причитая по-старушечьи.
Время остановилось. Мир замер. Ирка осталась один на один с горем.
…В комнате горела свеча. На столе стоял небольшой черный ящик, похожий на обувную коробку, – все, что осталось от красивого, черноглазого, полного жизни Лешки.
Горсть пепла.
Ирка молчала. Молчал и Ника. Слышно было, как тикают часы на стене, отсчитывая секунды БЕЗ НЕГО.
– Он погиб из-за меня, – прошептал Ника. – Если бы он был один, его бы не тронули.
– Перестань. От судьбы не уйдешь.
– Мы возвращались с вечеринки… – Ника словно не слышал Ирку. – Три отморозка – такие бритые, все в коже – начали на меня наезжать. Они кричали «педрило» и еще что-то матерное, потом стали показывать неприличные жесты, знаешь, какие приняты у американцев… А когда совсем раздухарились, один из них сорвал с меня шарфик. Я хотел бежать, черт с ним, с шарфиком, а Леша… Они его поначалу не замечали, но когда он вступился за меня… Он же мужественный, сильный, такой, как они, и этого простить ему они не смогли. Раз ты выглядишь как мужик, то и будь мужиком… Вот они и переключились на него. – Ника закрыл глаза, слезы непрерывно струились по щекам. – Да, все из-за меня! Что с маленького пухляка в розовых кружевах возьмешь? Можно покуражиться, надавать оплеух, раздеть… Так бы они и сделали. И я бы стерпел. Но Леша другой. Когда один из них его ударил, он врезал ему так, что тот отлетел на три метра… Что потом случилось, я помню смутно. Они били его, пинали ногами в омоновских ботинках… А меня забыли. Но лучше бы меня… меня убили…
– Ника, успокойся. Ты не виноват.
– А кто? Бог? Дьявол? Кто отнял у меня мою единственную любовь?
– Я не знаю. – Ирка понурилась. Глаза ее были сухими, нервы на пределе, она не могла спать, есть, думать, она так и не поняла до конца, что ее брата уже нет в живых. – Я знаю только одно: смерть – это не конец. Это начало или продолжение, но только не конец.
Она на секунду успокаивающе приобняла Нику и вышла. В соседней комнате спала мама, напичканная корвалолом, Ирка накрыла ее одеялом и села рядом. Труднее всего сейчас именно Леле – потеря ребенка горе для любой матери, а похоронить единственную отраду… Лешка всегда был для нее чем-то большим, чем просто сыном, он был продолжением ее первой любви. Ее идолом, ее вселенной. Ирка знала, что Леля любит его больше, чем ее, и в детстве страшно расстраивалась из-за этого, но когда выросла, смирилась. Лешка – дитя любви, она же – дитя расчета. Ничего не поделаешь.
Получив известие о смерти сына, Леля не поверила. Не верила она, пока ехала в Москву, не верила, когда увидела зареванную дочь, не верила, входя в морг. Поняла, что Лешка умер, только когда увидела его белое в синих ссадинах лицо, закостеневшее тело, безжизненные, переломанные руки. Тогда она без памяти рухнула на кафельный пол. И так долго не приходила в себя, что все уж подумали, не отправилась ли мать вслед за сыном.
Наконец Леля очнулась. Она не заплакала, не закричала. Безжизненным голосом скомандовала Ирке: «Будем кремировать. Я не хочу, чтобы моего мальчика ели черви. Лучше огонь». Потом вышла из морга, села на улице на землю и замерла.
Глава 6
Хоронили они Лешку в Ольгино. На старом церковном кладбище, по соседству с могилой прадедушки, рядом с которой рос декоративный шиповник, давным-давно посаженный Лешкой.
Было тихо. Безветренно. Дождливо. «Погода плачет, когда хорошего человека хоронят», – так говорили в их краях. Куст шиповника выглядел траурно, его бутоны поникли, листья потемнели. Ирка без зонта стояла под дождем, и слезы на ее лице перемешались с каплями влаги, падающими с сумрачного неба. Леля держалась за руку Марата, дед с бабкой – друг за друга. На скамье тихо плакала Валя, рядом с ней сидели, крепко обнявшись, Машуня с Коляном. Ника стоял на коленях и перебирал в пальцах горсть темной, влажной земли. Он не заметил, что промок, что его серебристые штаны стали грязными, а конец шарфа окунулся в лужу. Он не видел окружающих. Не ощущал времени. Ника разминал пальцами землю, монотонно, словно перебирал четки, и вспоминал свое детство…
Родился он в Ленинграде, отец его был известным театральным режиссером, мать – скрипачкой. Жили они в центре, в прекрасной трехкомнатной квартире, уставленной антикварной мебелью. Отец, замкнутый, серьезный человек в очках, постоянно пропадал в театре либо, если был дома, в мире своих грез. Он мало интересовался сыном, совсем не интересовался бытом, а мать, напротив, всю себя отдавала дому и семье. Она любила маленького Нику за двоих – и за себя, и за мужа. Девочкой она подавала большие надежды, повзрослев, надежды оправдала – зокончила консерваторию, успешно выступала и имела шансы на блестящую карьеру. Однако, влюбившись в уже известного режиссера, мама вышла за него замуж, махнула рукой на выгодный загранконтракт и посвятила свою жизнь мужу. Когда же родился Коленька, она навсегда отказалась от своего призвания и целиком окунулась в материнство.
Ника запомнил мать стройной темноволосой женщиной с высокой прической, она всегда элегантно выглядела и постоянно его целовала. Мальчиком он был тихим, мечтательным, очень приятным внешне, хоть и излишне тучным из-за пристрастия к шоколаду. Лучшим его другом была мамочка, любимым местом – диван в кабинете отца, а сам отец являлся как бы посторонним предметом, мешавшим занять этот самый диван. Проблемы Коленьки начались лет в семь, тогда и дружба с мамочкой дала трещину. Надо сказать, что Никина родительница, никогда в своем выборе не раскаивавшаяся, все равно к скрипке имела слабость, а поскольку сынок, как она предполагала, унаследовал от нее музыкальный слух и способности, видела его непременно скрипачом. Так в семь лет Коля пошел сразу в две школы: общеобразовательную и музыкальную.
Слух у него оказался прекрасным, но способности средними, самое же главное – к музыке он был совершенно равнодушен. Проучившись в «музыкалке» год, Ника попросил маму больше его не мучить, но мама была категорична: мол, у тебя талант, ты не должен его зарывать в землю, вырастешь – спасибо скажешь. Мальчик продолжал учиться. Три раза в неделю он, как на каторгу, ходил в музыкальную школу, вечерами учил партитуры дома, по выходным выступал перед гостями родителей. Мама им очень гордилась. Она уже представляла его именитым музыкантом, поэтому из дома выпускала либо с галстуком-бабочкой, либо с бантом в горошек, перехватывающим его пухлую шею.
Скрипку он ненавидел. Маму любил. Пока любил…
Когда ему исполнилось двенадцать, отец их оставил. В один прекрасный день он пришел домой такой, как обычно: серьезный и задумчивый. И обыденным голосом сообщил, что полюбил другую. С мамой случилась истерика. Видно, подобного поворота не ожидал не только Ника, но и она. Папа ушел, прихватив с собой только чемодан и томик Пастернака. Мальчик прореагировал на распад семьи очень неожиданно – закрылся в комнате и нарисовал акварельными красками чудную картину. Потом еще одну и еще…
Ника полюбил рисование. Теперь все свои чувства, терзания, неуверенность он переносил на бумагу.
Мама, увидав художества ребенка, была не особенно довольна. А как же иначе, если вместо занятий музыкой мальчик малюет странные кружки и квадраты? Ладно бы что-нибудь красивое изображал – лес, например, или море, а то на листках все кляксы какие-то да пятна размытые. Ника пытался объяснить, что темный круг в середине – его душа, а желтый ореол вокруг него – тело, но мама, уверенная в бездарности сына как художника, стала выкидывать краски и рвать альбомы. И все настойчивее заставляла заниматься музыкой.
Прожив три месяца без главы семьи, они о нем почти забыли, но однажды тот появился на пороге. Мама зарделась, уверенная, что муж одумался и вернулся. Ника обрадовался тоже. Он хоть и не питал к отцу горячих чувств, но надеялся, что с появлением в доме главы семьи его самого мама будет меньше замечать. Однако папа явился не за тем, чтобы воссоединиться с семьей, – он пришел уведомить жену о том, что подает на развод и на раздел имущества. Его новая возлюбленная, как выяснилось, оказалась дамой корыстной и жадной. Она, начинающая актриса, молодая и яркая внешне, не затем связалась со стареющим хмурым интеллектуалом, чтобы мыкаться с ним по съемным квартирам.
Так Ника с матерью оказались отброшены далеко от центра – в район новостроек. Теперь квартира была двухкомнатная, дом девятиэтажный, блочный, а мебель фабричная. Маме пришлось устроиться на работу в музыкальное училище, а Нике научиться самому заботиться о себе.
Поначалу Коленька переменам был рад-радешенек. Оно и понятно – мама не докучала, можно, сэкономив на обедах и купив альбомы и краски, целыми днями рисовать. Но потом… Район, в котором они теперь обитали, считался пролетарским – жили в нем в основном рабочие близлежащего завода с семьями, а их шебутные детки не терпели таких маменькиных сынков, как Ника. Они подкарауливали его у двери, дразнили, иногда даже били. Им казалось, что его бант горохом, его скрипичный футляр, причесанная челка и бархатная куртка – насмешка над ними. Местная детвора считала мальчика зазнайкой и не прощала ему того, что он так отличался от всех прочих, от них самих.
Совсем невыносимой стала жизнь Ники, когда местные мальчишки углядели, как мама зацеловывает сына, придя домой с работы. С той поры парень боялся лишний раз выходить во двор. Он стал прогуливать музыкальную школу, посвящая свободное время рисованию. Часами сидел, склонившись над бумагой и наблюдая, как постепенно появляется на ней, вырисовывается, стоит лишь кисти пробежать по листу, его внутренний мир. Вечерами же, когда уставшая мама ложилась на диван, прижимала к себе сына и спрашивала, чмокая после каждого слова, как его дела, Ника самозабвенно врал, что в «музыкалке» его хвалили сегодня и что весь день он занимался. Матушка успокаивалась. К счастью, желания послушать его игру у нее теперь не возникало – слишком надоедало музыцирование учеников на работе. Обман раскрылся спустя пару месяцев. Мама, наслушавшись Никиного вранья и поверив ему, отправилась в школу за порцией комплиментов, а получила совсем другое.
Тот день Ника запомнил на всю жизнь. Он сидел в своей комнате и рисовал дерево, росшее во дворе, поглядывая на него через распахнутое окно. Мама появилась в дверях неожиданно. Она молча подошла, вырвала влажный лист из рук сына и, не глядя, скомкала, потом взяла кипу рисунков (Ника их не успел спрятать) и стала методично рвать на мелкие кусочки. Раз – его сердце пополам, два – и душа в осколках, три, четыре… Мальчик физически ощутил, как по мере уничтожения его рисунков обрывается и рассыпается что-то в душе. Ему было больно и страшно, казалось, будто мать кромсает его тело. Он упал на пол, бросился подбирать обрывки и плакал, плакал…
Мать не разговаривала с ним больше двух недель, по истечении которых Коля готов был вымаливать прощение на коленях – у него, кроме нее, больше друзей не было. Она простила, но только после того, как он дал обещание не пропустить больше ни одного занятия по музыке и не нарисовать ни единой картины. Ника подчинился.
Музыкальную школу он все-таки окончил. Окончил средне, но мама планировала «поступить» сына в консерваторию. Ника, понимая, что она не отстанет, соглашался, а сам надеялся на чудо и начал тайно посещать художественную школу. Однако там у него дело не пошло. Преподаватель, очень пожилой и консервативный, не принимал ничего, кроме классицизма. Авангардисты его бесили, импрессионисты раздражали, а особенно его злило, когда мальчишка-неумеха отстаивал свое право на самовыражение. Нике, в конце концов, надоела их вечная борьба, он разочаровался в профессиональных педагогах и ушел из школы.
Жизнь его с тех пор, как скрипка была убрана в футляр, могла бы называться сносной, если бы не дворовые пацаны. Ника уже ни бант не носил, ни скрипку, и прическа у него была как у всех (он наврал матери, что в школе ругают за длинные волосы), но его по-прежнему не только не принимали, но и ненавидели. Девочек он тоже не интересовал, что естественно – в их районе котировались шалапутные и задиристые ребята. Зато сосед по площадке, одноглазый гармонист, над которым все смеялись и которого обзывали Маней-Ваней (за что, Ника не знал), поглядывал на него с нескрываемым интересом. Сосед был одиноким, странным. Коленька его просто очаровал, хотя красивым назвать его было трудно, скорее милым. Ника так и остался пухленьким, розовощеким, черты лица у него были самыми обычными, а вот глаза поражали красотой: большие, синие-пресиние, окаймленные такими длиннющими черными ресницами, что они казались накрашенными дорогой французской тушью.
Нике едва исполнилось пятнадцать, когда в их дворе появился Сизый.
О нем, еще в его отсутствие, судачили жильцы всех окрестных домов. Сизый был вором-рецидивистом, отбывающим наказание, кажется, третье, в тюрьме строгого режима, и родители детей-подростков со страхом ждали его возвращения, памятуя о том, скольких парней он вывел на кривую дорожку, скольких посадил на иглу до того, как загремел за решетку в последний раз.
И вот он появился. Это был тридцатилетний коренастый мужик в майке-тельняшке, спортивных штанах и тапках. Пальцы его украшали перстни, наколотые синим, грудь – золотой крест, а лицо – шальные карие глаза. Ходил он вразвалочку, сплевывал сквозь зубы, постоянно смолил «Приму». Местные подростки потянулись к нему сразу – им было лестно, что такой бывалый бандит по-свойски с ними болтает и угощает сигаретами. Теперь Сизый, окруженный почитателями, проводил вечера на детской площадке. Компания рассаживалась на бортики песочницы, пускала по кругу бутылку портвейна «Агдам» и вела неспешные беседы. Вернее, говорил Сизый, остальные с раскрытыми ртами слушали. Ника обычно наблюдал за этими посиделками с балкона – подойти близко он не смел.
Однажды вечером мать отправила его выкидывать мусор. Ника взял ведро, вышел из дома, обогнул детскую площадку, с которой доносились пьяный смех и матерщина, и направился к бачкам. Уже опорожнив ведро и возвращаясь, он наткнулся на соседа-гармониста. Мужик стоял со спущенными штанами, делал руками странные движения и смотрел при этом на Нику такими глазами, будто хотел проглотить.
Мальчишка испугался, ломанулся сквозь кусты и, не слыша стонов, издаваемых соседом, бросился к дому. Он мчался, задыхаясь, напрямик, не думая о том, что на его пути окажется песочница. Когда очнулся, было поздно – его заметили. Какое гиканье поднялось! Хмельные ребята повскакивали с мест, начали толкать щекастого скрипача, кто-то ущипнул его за выпуклую, как у девочки, грудь. Каждый, желая показать себя перед авторитетным наставником, норовил пихнуть его побольнее, обозвать погрубее. Неожиданно Сизый рявкнул:
– А ну, отвалите от фраерка!
Все замерли. Ника просто застыл – впервые за него вступились.
– Да это же чмо последнее…
– Цыц. Кто будешь? – развязно пробасил Сизый и сплюнул через плечо.
– Коля, – прошептал Ника, он со страху потерял голос. Его пугал этот грубый, пьяный мужик, а еще больше – последствия разговора с ним. Если мама узнает, она ему такое устроит…
– Чего ломился так?
– Там сосед в кустах со спущенными штанами.
– Да ну? – улыбнулся Сизый и сверкнул золотой фиксой: – Кто?
– Маня-Ваня, – подсказал один из ребят. – Он постоянно в кустах прячется и муди свои показывает.
– Липанул, а? – подмигнул Сизый. Ника не понял, но кивнул. – Ща мы ему нарежем. А ты не тушуйся, подваливай, если что.
Соседу в тот день так накостыляли, что «Скорая» еле успела довезти его до больницы. Ника же обрел друга и защитника. Сизому парнишка понравился – он уважал талантливых людей. Еще бывалый уголовник прознал, что у отца мальчика, режиссера, есть безделушки дорогие и деньжонки, вот и приваживал он мальчишку, защищал, рассказывал об увлекательном тюремном быте. Теперь Нике мама была уже не нужна, у него появился новый друг. Взрослый, сильный, бесстрашный.
Мать не знала, что с сыном делать, когда он перестал ее слушаться. Поначалу бойкот ему устраивала, скандалы, только теперь ее мальчику на это было наплевать. Матушка смирилась скрепя сердце. Видя, что Ника приходит домой вовремя, что от него не пахнет ни табаком, ни вином, она решила, что сыну просто не хватает отцовского внимания. В чем-то она была права. Ника и впрямь тянулся к Сизому не потому, что хотел быть на него похожим (он знал, что у него не получится), – ему просто было спокойно и интересно в обществе взрослого мужчины.
Лето кончилось. Первого сентября Ника сидел со своим другом под козырьком подъезда, спасаясь от моросящего дождя. Сизый протянул ему стакан портвейна, желая отметить новый учебный год, Ника нерешительно принял. Никогда еще он не пил, да и мать расстроится, но надо же когда-то начинать! Выдохнул и залпом выпил. Оказалось сладко и совсем не противно. Через пять минут Ника почувствовал приятное тепло в желудке и легкое головокружение.
Сизый предложил пойти посидеть в подвал, а то ходят мимо всякие… Ника, радостный и хмельной, согласился. Именно в подвале, темном, сыром, пахнущем гнилой картошкой и канализацией, ЭТО и произошло…
Если бы все случилось иначе, пусть с мужчиной, даже с тем же Сизым, но в другом месте – в квартире, на даче, в машине, да если бы еще не накрыло его наслаждение, жизнь бы Ники сложилась по-другому… Но ЭТО произошло в подвале! На долгие годы удовольствие в подсознании Ники срослось с грязью, пылью, вонью, болью и матерной бранью.
Они стали любовниками. Ника сомозабвенно отдавался Сизому в подвале и рассказывал о том, в какие часы его отца нет дома. Сизый дарил мальчишке свое покровительство и немного денег на краски. Да, Коленька опять начал рисовать, и картины стали совсем другими – более глубокими и темными по цвету.
Когда Сизого посадили за ограбление квартиры, Ника плакал. Он клялся ему в любви и верности, обещал писать. И обещание свое парень сдержал. В течение двух лет еженедельно Сизый получал послания из Ленинграда, а потом его зарезали ночью прямо в камере.
Тем временем Ника окончил школу. В консерваторию он не поступил, хоть и пытался. Мама была в трансе, сын доволен. Вечерами он пропадал то здесь, то там в поисках приключений. У него появился любовник, студент, который провожал Нику до дома. А перед тем как распрощаться, они забегали в подвал и там страстно совокуплялись, расшугивая своими стонами крыс. Именно с этим студентом мама и застала сына – целующимися на лестничной площадке. Что с нею сталось! Она готова была простить ребенку его средние музыкальные способности, его мазню, его дружков-воров, но извращенцев она в своем доме терпеть не могла. «Я проклинаю тебя! – кричала она. – У меня нет больше сына! Либо ты идешь лечиться, либо мать для тебя умерла…»
Ника молча собрал вещи и ушел.
Жил он первое время у отца, хоть тот и принял его неохотно. Ему выделили маленькую комнату, полку в холодильнике (мачеха не собиралась кормить приживалу на свои), однако все неудобства компенсировались с лихвой. В отцовской квартире постоянно собиралось очень интересное общество – художники, музыканты. Нике так приятно было оказаться среди столь талантливых людей. Он беседовал с ними об искусстве, спорил, спрашивал советов, а однажды познакомился с художником-авангардистом по фамилии Болт. Тот был мужчина не первой молодости, не очень интересной внешности, зато большого таланта. Ника приглянулся стареющему сластолюбцу с первого взгляда, и он, почистив перышки, бросился паренька соблазнять. Результат оказался по-набоковски неожиданным – толстощекий юноша с развязностью бывалой проститутки первым предложил себя художнику.
Они стали жить вместе.
Болт молодого любовника обожал, тратил на него деньги, учил рисовать, дарил заботу и нежность. Ника все это принимал, за исключением последнего. Ему хотелось совсем не ласковых поглаживаний, не надушенных ночных рубашек, он жаждал необузданного секса в замусоренном подвале с грубым, татуированным амбалом. Именно поэтому жизнь Ники превратилась в ад, и каждый вечер, стоило его любовнику покинуть дом, парень выходил на улицу в поисках приключений. Он выискивал самых отпетых, шальных мужиков, а найдя, тащил в какую-нибудь подворотню или сарай. Часто он мечтал о том, чтобы его изнасиловали, но когда мечта сбылась, оказалось, что в ней нет ничего захватывающего, ибо после изнасилования последовало избиение, а потом две недели в «травме».
Жизнь с Болтом превратилась в скучное существование, и Ника давно бы бросил надоедливого в своей нежности любовника, если бы не его педагогический талант и крепкие связи. Парень благодаря Болту многому научился, со многими познакомился и в итоге прослыл в узких кругах талантливым авангардистом. В двадцать два Ника бросил Болта ради другого, более молодого художника, переехал к нему жить и начал продавать свои картины.
К тридцати Ника разочаровался и в искусстве, и в мужчинах. Его картины, хоть их и нахваливали профессионалы, продавались плохо, а любовники не дарили того восторга, который он испытал в свой первый раз. Неожиданно для себя Ника решил бросить все и уехать в Москву.
Столица встретила прохладно, но он ее завоевал. Оказалось, молодой художник имел явный талант дизайнера, что выяснилось на одной вечеринке, когда Ника, не обращая внимания на тусующихся гостей, начал передвигать мебель и перевешивать картины, показывая хозяину, как должна выглядеть его квартира. С той поры всякий уважающий себя богач считал признаком хорошего тона приглашение Ники в качестве дизайнера и гостя. Так началась московская жизнь неугомонного питерца.
Через год Ника уже имел свою собственную квартиру, постоянных клиентов, репутацию и связи. Не хватало ему только любви. Ночные забавы измотали Нику, он устал и стал противен сам себе. Совокупление в грязных подвалах, оврагах, в полуразрушенных домах, секс с пьяными, злыми, опасными мужиками – все это заводило, казалось увлекательным только ночью, утром же, когда он, пошатываясь, возвращался домой, грязный, часто избитый, ему было до того противно, что хотелось удавиться. Он понимал, что наступит день, когда он просто не вернется: его либо убьет один из любовников, либо кто-то из ментов.
Ника начал искать спасения… И нашел!
Лешку он полюбил в одно мгновение. Увидел и… Дело было даже не в его шокирующей красоте, не в его стати, не в спокойных манерах и чувственном голосе – дело было в его чистоте. Лешка показался Нике ангелом: добрым, невинным, всепонимающим. С того мига похоть, определявшая всю его жизнь, шарахнулась в испуге и исчезла куда-то. Ника полюбил чистой, платонической любовью. Он готов был просто находиться рядом, за счастье бы посчитал невинный поцелуй, но судьба наконец, спустя тридцать лет, сжалилась над ним и подарила ему взаимность. Так он подумал в тот день, когда Лешка вырос на пороге его дома и сказал: «Только ты меня не торопи»…
Теперь же он считал по-другому.
– Наказание господне, – прошептал Ника и выпустил комок земли из грязных пальцев.
– Пойдем. – Ирка тронула его за плечо. Она была мокрая насквозь, бледная, с лихорадочно горящими глазами. – Все уже ушли.
Они обнялись и присоединились к остальным. Вечером гости уехали.
Давняя подруга Ирки Валя, сильно изменившаяся, тоже спешила к мужу – супруг по сотовому вызвал ее домой. Ирка недоумевала, как за столь короткий срок ее подруга смогла стать совсем другим человеком. Теперь Валя была серьезной, строгой, неулыбчивой, а главное – скрытной. Она не щебетала, не подзуживала, думала о чем-то своем, и вид у нее при этом был потерянный.
Машуня с Коляном выехали на джипе еще засветло. Ирка заметила, что их объединяет не только скорбь, но и нечто большее. Маша, убивавшаяся по Лешке искренне и самозабвенно, все же посматривала на Коляна довольно нежно, сам же он, теперь непьющий и серьезный, обнимал свою покровительницу по-хозяйски, а порой прикрикивал строго и назидательно.
Ника покинул их дом последним.
Глава 7
Прошла неделя. Ирка жила у матери, стараясь отвлечь ее, поддержать, помочь хоть чем-то. Леля дочкины заботы принимала с равнодушием, а порой с легким раздражением. Она просто-таки гнала ее в Москву, но Ирка не уезжала. Она боялась оставлять мать одну, опасаясь за ее психическое здоровье – уж очень истово та предавалась своему горю. И хотя дела требовали возвращения в столицу, Ирка задержалась в Ольгине еще на неделю.
И вот теперь она подъезжала к своему дому.
Квартира казалась запущенной, пыльной. В холодильнике пусто, на полу валялись неубранные вещи, в ванной перегорела лампочка. На автоответчике куча посланий, в основном от Артема. Ирка махнула рукой на бардак и телефон, приняла душ и отправилась в редакцию.
День пролетел незаметно, так много дел накопилось. Вечером, вернувшись домой, Ирка решила позвонить Себастьяну – общение с ним всегда действовало на нее позитивно. Домашний телефон не отвечал. Ирка позвонила на сотовый.
– Алло, – откликнулся знакомый мелодичный голос.
– Привет. Давно не виделись.
– Давно.
– Встретимся? Поболтаем.
– Нет. – Ответ был слишком резким, даже грубым, не свойственным ему.
– Почему? Мне хочется с тобой повидаться…
– Мы теперь долго не увидимся, прости. – Голос Себастьяна немного потеплел. – Я бы рад, однако пока невозможно. Потом, позже, я тебе все объясню, но не теперь. Желаю тебе счастья. Не звони мне больше. Если что, я сам с тобой свяжусь…
И он положил трубку. Ирка недоуменно посмотрела на телефон, как будто он мог дать ей ответ, потом выкинула Себастьяна из головы и легла спать. Про Артема она так и не вспомнила.
Наутро она узнала страшную новость: оказывается, Себастьяна облила кислотой одна из сумасшедших фанаток. Ожог оказался очень сильным – пострадали шея, щеки, подбородок. К счастью, в глаза жидкость не попала. Но, как писали бульварные газеты, знаменитый певец теперь похож на Франкенштейна, мучается от болей, страдает от бессилия и страха, скрывается в неизвестном месте и клянется больше не выходить не только на эстраду, но и на люди. Ирке стало больно и захотелось заплакать. Почему именно с ним такое случилось? Он же добрый, открытый! И всегда был осторожным! Словно предчувствовал, что его ждет столь ужасная участь.
Пролетели три недели. Новый номер журнала готовился к печати. В одной из статей Ирка прочитала, что Любаша (с Аланом она развелась) вновь снялась в фильме, но на сей раз сыграла проститутку и в этой роли имела большой успех. Ирка развеселилась. Ай да баба, нигде не пропадет!
В кабинет вошла Катя и шепотом, даже скорее беззвучно, одними губами произнесла: «Артем». Ирка замахала руками и спряталась под стол. Она не могла заставить себя признаться ему, что не хочет с ним больше встречаться. Она так надеялась, что тот сам все поймет и без разборок отстанет! Катя понимающе кивнула и вышла.
Вечером Ирка прилегла на диван и попыталась собраться с мыслями. Разговора с Артемом, очевидно, не избежать, значит, надо придумать, что именно сказать ему и в каких выражениях. И почему она так боится его ранить? Вот Люба, пиранья, ни на мгновенье не задумывается, больно ли ранит того, от кого откусывает кусок. Цап – и никаких угрызений совести!
Раздался телефонный звонок. Сердце у Ирки провалилось в пятки – это, скорее всего, Артем, а она еще не подготовила речь.
– Алло, – осторожно пропищала в трубку.
– Ирка… – Голос был хриплым, незнакомым. – Помоги, – всхлип, судорожный вздох, потом тишина.
– Кто говорит?
– Ва…ля… – чуть слышно прошелестело в трубке, затем раздался шум, словно что-то упало, и тишина возобновилась.
– Валя! Алло, Валя! – Но как Ирка ни кричала, ответа так и не получила.
Она бросила трубку, вскочила с дивана, понеслась в прихожую. Вспомнив, что не знает наизусть адрес подруги, вернулась, отыскала записную книжку. Стала читать, буквы разбегались, секунды летели. Ирка в сердцах выругалась, вырвала лист, запихнула его в карман и, перепрыгивая через ступеньки, выбежала из подъезда. Свежий воздух отрезвил ее, и она сообразила, что надо вызвать «Скорую», а уж потом ловить такси. Дозвонилась, сумев наконец разобрать адрес, поймала машину. Откинулась на сиденье, закрыла глаза и попыталась ни о чем не думать.
Они успели! «Скорая» разворачивалась у подъезда, когда Ирка вывалилась из такси. Врач уже закрывал дверку, водитель сигналил, распугивая дворовых кошек. Ирка впрыгнула в машину на ходу и увидела Валю – сине-белую, безжизненную, с перевязанной рукой: бинт покраснел от крови.
– Что с ней? – испуганно спросила она.
– Известно что – вены себе резала, – равнодушно ответил врач. Потом откусил от батона, который держал в руке, и лениво протянул: – Учить всех надо: если хочешь умереть, резать надо здесь. – И он провел ребром ладони по горлу.
Валя выжила. Ирку пустили к ней в палату уже на следующий день. Подруга лежала на кровати. Она была тиха, худа, непривычно бледна, даже веснушки, раньше задорные, бросавшиеся в глаза, казалось, потускнели.
– Ты как? – Ирка положила на тумбочку букет цветов и села.
– Никак.
– Что-то болит?
– Душа. – Валя уставилась в окно. Полежала со стеклянным взглядом, потом горько добавила: – Лучше бы меня не спасали. Я не хочу жить.
– Ерунда! – Ирка разозлилась. – Если бы ты хотела умереть, ты бы мне не позвонила. И резала бы здесь. – Она повторила жест доктора.
– Не знаю, не знаю… – Валя отвернулась, закусила палец, чтобы не расплакаться.
– Почему ты это сделала? У тебя же сейчас все хорошо. Муж прекрасный…
– Прекрасный? – вскричала подруга и расплакалась.
Ирка дала подруге прореветься, не пыталась успокоить, только гладила легонько по волосам. Когда плач утих, кивнула, как бы говоря, что готова слушать, и Валя продолжила:
– Помнишь, ты как-то сказала, что мужчине с такой прической, как у Жени, нельзя доверять?
– Да мало ли что я болтаю!
– Ты была права, а я не послушала. Твоя интуиция тебя не подвела – он маньяк.
– Да что ты такое говоришь? Это Одуванчик-то?
– И тем не менее, Ирка, он самый настоящий маньяк. Я только недавно узнала. Вернее, догадывалась, но… – Она смолкла, обхватила колени руками, бинт на одном из запястий белел, напоминая о случившемся.
– Валюш, давай-ка по порядку. Как ты узнала?
– Женя всегда был странным. Знаешь, тихий такой, робкий, а в глазах иногда странный огонек вспыхивал. Но я внимания не обращала, мало ли, как у кого глаза блестят.
– Ясное дело…
– Поражало меня то, что он не тащил меня в кровать. Не поверишь, но мы до свадьбы не были близки. Я, конечно, его соблазняла, но без успеха. Он говорил, что хочет, чтобы все было как у людей, – то есть первая брачная ночь и прочее. Я, дура, даже радовалась. Вот, думаю, какой парень хороший, любит меня не за то, что я в постели хороша, а за качества мои человеческие. И потом, я же видела, какой он робкий, и не удивлялась сильно. В ночь после свадьбы он опять даже не попытался заняться сексом. Теперь уж я, жена все-таки, понастырнее была, но – никакой реакции. Полный штиль, словом. Он сказал, что устал, перенервничал, и я отстала. Так продолжалась несколько ночей подряд. Понимаешь, я ведь ни разу невстречала полного импотента, вот и растерялась. Потом вспомнила, как тебе советовала «Виагру» купить. Предложила ему – он обиделся. Но через неделю сам ко мне подлез, когда я спала, и трахнул. Извини за грубость, но иначе не скажешь. Так и жили – секс раз в неделю глубокой ночью, когда я чуть живая ото сна. Если же я пыталась заняться любовью днем либо просто проявляла активность, он становился недееспособным.
– Валь, это же не признак…
– Подожди, дослушай. – Подруга вздохнула. Видно, слова ей давались с трудом. – Однажды ночью я проснулась – пить захотелось – и обнаружила, что Жени рядом нет. Я встала, отправилась на поиски. Обнаружила я его в другой комнате, он смотрел видик. Причем не просто смотрел, а пожирал глазами экран. Я, стоя за его спиной, пригляделась, и мне показалось, что он смотрит порнуху. Сразу стало ясно, что его возбуждало в те ночи, когда у него возникало желание. И успокоилась – раз он полуимпотент, то что ж ему еще остается? Незаметно ушла, легла и дала себя отыметь. А утром, когда он ушел, решила отыскать кассеты. Ты ж знаешь, я сама не прочь посмотреть порнушку, а он те кассеты прятал. Искала долго. Нашла под диваном в коробке из-под ботинок. Включила… Ирка, там был секс с трупами!
– Чего? – Глаза у Ирки округлились.
Читать бесплатно другие книги:
