Лесная крепость Поволяев Валерий

Он включил фонарик, осветил циферблат часов, спрятавшихся глубоко в рукаве, поскрипел колёсиком завода. Пора. Над ним склонился Ломоносов.

– Разжигай костры, – приказал ему Чердынцев.

Ломоносов, будто дух бестелесный, растворился в темноте. Через несколько минут на поляне затрещал, заухал подпаленный спичками лапник, горел он сильно, громко, словно порох, быстро раздвинул черноту ночи, осветил неровные обледенелые стволы деревьев. Кругом зашевелились присыпанные снегом люди. Лес ожил.

Послышались ахи, охи, кашель, чихи, негромкие стенания: ночёвка на морозе – штука непростая, обязательно оставляет какой-нибудь след. Чердынцев обошёл людей – все ли живы? – свернул немного в сторону, зачерпнул ладонью снега, бросил себе в лицо и чуть не охнул от неожиданности – мёрзлый снег огнём опалил щёки и лоб. Лейтенант, морщась, растёр его. Холод сменился жаром, горсть снега привела Чердынцева в себя.

– Ах, дядя Коля, дядя Коля… – пробормотал он глухо и печально и пошёл снимать посты. Ощущение утраты, конечно, пройдёт, но это будет нескоро.

Едва он углубился в черноту леса, как послышался свист и раздалось короткое, как выстрел, предупреждение:

– Стой!

Лейтенант остановился. Позвал часового:

– Игнатюк!

– Так точно, товарищ командир, я это.

Игнатюк устроился капитально, с умом – сразу видно хозяйственного человека, – вырыл себе в снегу гнездо, накидал в него мягких еловых лап, расположился в нём удобно, прикрытый деревом. Обзор из гнезда был прекрасный, во все стороны, по всему кругу, отличный обзор, отметил Чердынцев, похвалил про себя бойца, спросил, окутавшись мелким, на глазах превращающимся в мелкую морозную пыль парком:

– Ну что, Игнатюк, тихо?

– Волки пару раз подходили, и всё. Больше ни единой живой души.

– Значит, не полезли немцы за нами… Это хорошо.

– В лес они в ближайшее время вряд ли сунутся, товарищ командир. Они теперь будут ждать подкрепления и лишь потом проведут какую-нибудь операцию. Да и то с опаской.

– А что волки?

– Ничего. Как подошли, так и отошли. Повыли немного с голодухи и успокоились.

– Когда они чувствуют запах оружия, горелого ствола, то не нападают, опасаются. Это давно подмечено.

– И людей много. Если бы был один человек – навалились бы, это я по себе знаю, а так… – Игнатюк развёл руки в стороны. – Кишка тонка и зубов во рту маловато.

– Иди, попей чайку, Игнатюк, я за тебя пока постою… Через пятнадцать минут уходим. Ломоносову скажи, чтобы подменил второго часового.

Игнатюк по проторённому следу отправился к костру. Чердынцев остался один и, едва под ногами Игнатюка стих противный визгливый скрип снега, услышал волчий вой. От него по коже даже блохи заскакали – бесшабашные весёлые блохи, – виски сжал болезненный твёрдый обруч. Чердынцев невольно провёл пальцами по стволу автомата, словно бы проверял, на месте ли оружие, прислушался к вою.

Выли волки недалеко, в трёх сотнях метров от ночёвки людей, заводилой в стае была, судя по всему, волчица, голос у неё был хрипловатый бабий, словно бы у отжившей свой век сельской женщины, но, несмотря на годы, не собиравшейся сдаваться, ей вторили три «сеголетка» – молодые волки, судя по всему, её сыновья. Вместе получался хор, от которого мороз мог побежать по какой угодно коже, даже слоновьей.

Но в такую ночь – извините, в такое утро, хотя рассветом ещё не пахло – незамеченными подойти к лагерю им не удастся. Выдаст снег, прокалённый, скрипучий, он визжит не только под ногами людей – визжит даже под лапами волков.

Волчья песня повторилась снова, на этот раз звери переместились ближе к партизанам, уселись кружком подле какой-то остекленевшей ёлки и завыли опять. Тоскливо, громко, на длинных протяжных нотах, будто несчастные музыканты, потерявшие в этой жизни всё, с волками даже ветер, привыкший властвовать в этом краю, не посмел соперничать – посчитал, что волки сильнее его…

Неожиданно прозвучала короткая автоматная очередь, смахнула волчий вой, будто стакан со стола, – вой мигом угас. Кто стрелял? Неужели немцы? Всё-таки рискнули ввязаться за ними в погоню? Чердынцев вгляделся в темноту – не шевельнётся ли там что, не появятся ли люди?

Морозный воздух втиснулся ему в глотку, ошпарил изнутри рот и ноздри, лейтенант скорчился, чтобы не закашляться, сдавил пальцами кадык. Кашель так и остался в нём, похоронил он его…

Тёмное предутреннее пространство продолжало оставаться пустынным – никто его не потревожил… Но очередь всё-таки была? Была. Значит, по их следам всё-таки кто-то двинулся.

Чердынцев выждал ещё десять минут и хотел было идти к костру, чтобы поднимать людей, но на тропке показался Игнатюк. Пришёл он вовремя. Игнатюк хлопнул себя ладонью по животу:

– Хорош был горячий чаёк!

– Автоматную очередь слышал? – спросил Чердынцев.

– Нет, – удивлённо ответил Игнатюк. – А что, разве стрелял кто-то?

– Да. – Чердынцеву было неприятно, что люди, находившиеся у костра, ничего не засекли, ничего не услышали, внутри у него возникло раздражение, но он быстро подавил его, сказал Игнатюку: – Через десять минут выдвигаемся.

Маленький солдат тоже не слышал автоматной очереди, похожей на треск рвущейся материи, но на сообщение Чердынцева среагировал, как и положено.

– Отход надо основательно прикрыть, – сказал он. – На всякий случай, а вдруг?..

– Вот именно – а вдруг? – тихо проговорил Чердынцев и, хотя непонятно было, то ли он поддержал Ломоносова, то ли не поддержал, сказал: – Действуй, Иван!

Костёр забросали снегом, снялись с места и цепочкой втянулись в черный, недобро замёрзший лес. Волки перестали выть, сколько Чердынцев ни вытягивал голову, ни прислушивался, так ничего и не засёк: то ли добычу какую обложили целой стаей и занялись ею, то ли поняли, что ничего не обломится им в этот раз, и примирились со своей судьбой.

Двигались молча – ни одного возгласа. Умершего Фабричного также волокли с собою – упокоится он на своей земле, среди своих, – на партизанское кладбище, царствие ему небесное.

Над головами людей промахивали какие-то птицы, похожие на потусторонние тени, в макушках елей и сосен сочувственно помаргивали запутавшиеся в хвое утренние звёздочки, от стволов отскакивали отбитые морозом сучки…

Произошло это уже днём, когда темнота сгреблась в кучу и схоронилась где-то в гуще деревьев, воздух сделался лёгким и прозрачным, а над головами людей безмятежно заголубело чистое небо.

Где-то далеко послышался рокот мотора, люди прислушались к нему – не танк ли это прёт по лесу? – но рокот исчез. Впрочем, исчез ненадолго, через несколько минут возник снова, удвоенный, потом утроился, учетверился, сделался назойливым, от него даже кожа на висках зачесалась.

– Прекратить движение! – запоздало скомандовал Чердынцев. – Встать под сосны! Воздух!

Но легко скомандовать, да непросто выполнить команду, непросто развернуть санки с несколькими ящиками патронов – сани в снегу проседают по самый хребет, след за собою оставляют заметный, видный издали, а уж с неба, где вся земля находится, будто на ладони, тем более.

– Воздух! – продублировал кто-то крик Чердынцева, люди зашевелились проворнее, движения их сделались суетливыми, резкими, кто-то, метнувшись в сторону, угодил в яму, видать, это была воронка от бомбы, засыпанная снегом, провалился в неё по самое горло, забарахтался беспомощно…

– Спокойнее, спокойнее, без паники! – прокричал Чердынцев, страдая только от одного вида растерянности людей, от их внезапно проступившей слабости… Действительно, слаб человек!

Низко над деревьями, едва не задевая крыльями макушек, пронёсся самолёт. Длинный, с узким фюзеляжем, украшенный чёрным, с белой, блестящей, будто эмаль, обводкой крестом, он напоминал огромную странную рукастую рыбу, невесть как оказавшуюся в воздухе.

Похоже, это был либо разведчик, либо вожак стаи, который вел за собою ещё пяток таких же сильных, гладкотелых, опасных, злых машин. Чердынцев разобраться в этом не успел, поскольку ранее не бывал под налётом авиации, смешивающей с землёй всё живое, и слава богу, что ему не довелось пережить такое, – самолёт, взревев моторами, тут же исчез, только дрожь пробежала по макушкам деревьев…

Исчез он ненадолго, сделал боевой разворот и вновь очутился над партизанами.

Люди засуетились. Санки с убитым дядей Колей, обесцветившимся до восковой – нет, до свечной белизны, чертившим обледеневшим острым носом воздух, застряли в снегу, рядом застряли вторые санки, на которых громоздились ящики с патронами, несколько человек безуспешно дёргали их, пытаясь вытащить, но всё было тщетно – плотный снег засосал полозья, будто обычная болотная грязь.

– Бросайте санки! – прокричал Чердынцев что было силы, ощутил, что у него вот-вот порвётся жила на шее, от крика даже ключицам сделалось больно. – Уходите! Уходите!

Из брюха самолёта вывалились две удлинённые серые капли, понеслись к земле.

Партизаны – а это были молодые бойцы, на чью долю всегда выпадает нагрузка потяжелее, на то они и молодые, – наконец бросили застрявшие санки, рванули кто куда, в разные стороны. Лишь один из них, совсем ещё не оперившийся мальчишка, задрал голову, поймал глазами несущуюся прямо на него бомбу и закричал подсеченно, страшно… Крик его оказался сильнее воя бомбы.

В следующий миг в воздух понеслись комья снега, рыжие, плюющиеся крошкой ошмётья земли, свившиеся, уродливо изогнутые тонкие корни, следом – коренья толстые, останки молодого партизана, угодившего под взрыв, впрочем, от него ничего не осталось, лишь полетели в разные стороны куски материи, оторванный от автомата ремень, сдёрнутый с ноги разлохмаченный валенок да что-то красное, жидкое, и всё.

Горячая волна приподняла Чердынцева, ударила боком о неровный, сплошь в наростах сосновый ствол, лицо залепило дымящейся, отвратительно пахнущей землёй. Сделалось трудно дышать. Хорошо, что хоть боком в выемку угодил между наростами, если бы угодил в нарост – сломал бы себе несколько рёбер. Чердынцев застонал и поспешно заполз за ствол – на партизан уже зашёл второй самолёт, с неба на землю валилась ещё одна партия серых, хорошо видных снизу капель, следом за вторым самолётом заходил третий, был слышен его надрывный вой.

Две бомбы шлёпнулись в снег, будто торпеды, одна за другой, первая пошла параллельно земле, проткнув, просадила её метров на двадцать, зацепила ребристым стабилизатором за какую-то выковырину, а может, за сосновый корень, неосторожно вымахнувший на поверхность, неожиданно подпрыгнула резво и тяжело, а потом с визгом ушла вниз, в промороженную твердь и взорвалась там.

От взрыва застонал, закачался лес, завалился на одну сторону – такой силой обладала взрывная волна, осколки начали сечь стволы и сучья, большие и малые, сосны заплакали от боли… В лицо Чердынцева ударила горячая вонючая струя, обварила лоб и щёки, вывернула наружу ноздри – слишком едкая она была, лейтенант закашлялся, но выкашляться до конца не смог, к глотке подступило удушье, сдавило хрящи, сплющило кадык… Из глаз мутным потоком хлынули слёзы. Лейтенант размазал их по чёрному, испачканному сажей лицу – он словно бы попал под самолётный выхлоп.

– Берегись! – заорал кто-то неподалёку.

Над перепаханной поляной пронеслись ещё два самолёта, с рёвом взмыли вверх. Снова затряслась, застонала земля, оборванные корни деревьев взмыли вместе с дымной землёй к макушкам сосен, повисли там бессильно, похожие на небрежно обрезанные верёвки, сделалось горячо… Вот она, смертушка, совсем рядом находится. Никого и ничего не пожалеет.

Самолёты исчезли так же внезапно, как и появились – ну будто бы провалились в преисподнюю. Чердынцев, оглушённый, ничего не слыша и почти ничего не видя, ощупал себя – ничего не оторвало?

Ноги, руки хотя ничего и не чувствовали – они были словно бы кипятком обваренные, – находились на месте, гнулись, складывались и раскладывались… И то хорошо. А вот подняться на ноги он не смог – всё время заваливался, что-то в нём нарушилось, тело кренило то в одну сторону, то в другую… Но через несколько минут это прошло. И слух вернулся – в висках что-то захрустело, щелкнуло, и он стал слышать, следом прояснился и взор. Чердынцев на согнутых ногах выбрался из-за сосны, огляделся.

Через мгновение около него оказался Ломоносов – для маленького солдата словно бы никакого налёта не было, – сосредоточенный, с вертикальной морщинкой, пролёгшей между глаз, чуть побледневший.

– Шестеро убитых, товарищ командир, – доложил он.

– Раненые есть?

– Есть. Но я их ещё не считал.

– Иван, посчитай обязательно.

– Сейчас, только народ из своих нор повыбирается. – Ломоносов готовно козырнул. – А что будем делать с убитыми?

– Заберём с собой. Похороним по-человечески. – Чердынцев соскрёб с щеки какую-то чёрную пакость, попробовал разглядеть её, понять, что это такое, но не разглядел, не понял, отплюнулся гадливо. – Тьфу! – Это было что-то похожее на солидол – машинную смазку. – Тьфу!

Ломоносов, сочувственно глядя на лейтенанта, протянул ему чистый квадратный лоскут. Лейтенант помял его пальцами, удивился:

– Шёлк! Откуда?

– Парашют в лесу нашли. На платки пустили…

Земля поплыла перед глазами Чердынцева, он ухватился рукой за низко свисающую сосновую лапу, покачнулся – стоял ещё слишком нетвёрдо. Через мгновение земля перестала плыть и удаляться от него, лейтенант резкими, какими-то ожесточёнными движениями обтёр лоскутом лицо.

– Тьфу! – отплюнулся он. – Иван, проверь ещё раз людей… Нам надо уходить. Налёт может повториться. Погода – вишь?.. – Лейтенант вскинул глаза в небо, не по-зимнему яркое. – Будь она проклята! Самолёты найдут нас в два счёта.

– Одних санок у нас уже нет – бомба попала.

– Тьфу! – снова отплюнулся лейтенант. – Час от часу не легче.

– В те санки попала, к которым был привязан дядя Коля Фабричный… Лишь мокрое пятно осталось.

Чердынцев пожевал разбитыми губами, ещё раз отёр шёлковым лоскутом лицо, бросил его под ноги.

– Ну хоть что-то осталось? Чтобы в могилу можно было опустить? Обувь, телогрейка, рука оторванная?

– Нет, – жёстко ответил Ломоносов. – Ничего.

– Ладно. Проверь людей, пересчитай раненых… Мне ещё несколько минут надо, чтобы прийти в себя. Голова гудит. – Чердынцев опять покачнулся, перед ним поплыли багровые пятна, они вытягивались в нити, извивались по-змеиному, вновь превращались в пятна…

Убитых оказалось не шесть человек, а семь, Ломоносов посчитал неточно, одного партизана, засыпанного снегом и землёй, он не обнаружил, просто не мог обнаружить, понятно это стало при пересчёте… Убитого сохранившиеся после бомбёжки партизаны извлекли из его невольной могилы.

От дяди Коли Фабричного тоже кое-что нашлось. Впрочем, его это были останки или не его, утверждать никто не мог – бомба всё перемешала, тело изрубила в фарш, но ломоносовские разведчики в один голос заявили – его это останки… Дяди Колины.

С проклятого места того, едко пахнувшего убийственной кислятиной, выворачивающей не только ноздри, но и загонявшей глаза на лоб, под отросшие волосы, снимались бегом – все понимали, что место это надо покинуть как можно скорее. Чердынцев, ещё не отошедший от оглушения, бежал вместе со всеми…

Конечно, за ними оставался след, хорошо видный с самолётной высоты, – кроме санок, они теперь тащили за собой волокуши с привязанными к ним телами убитых партизан, – но когда они пройдут лесную редину, гладкостволье, рождённое подступающей из земной глуби болотной гнилью, и окажутся в настоящем лесу, густом, спасительном, самолётные наблюдатели уже вряд ли их разглядят… Партизан надёжно прикроют густые еловые и сосновые шапки, и в каком конкретно квадрате гигантского массива будут находиться партизаны, фрицам унюхать не дано – нюхалка у них не та…

Достигли границы густого леса, прошли метров двести и остановились, попадали, обессиленные, в снег, не в состоянии не то что двигаться дальше на своих двоих – не в состоянии даже ползти, вот как выложились.

Но Ломоносов всё-таки нашёл в себе силы, малые остатки их, взял двух разведчиков и, прижимаясь к стволам деревьев – на всякий случай, – заторопился по следу назад: надо было проверить, не увязался ли кто-нибудь за ними. Ведь слышна же была автоматная очередь… А чья это была очередь, кто скажет?

Разведчики обложили след волоком с двух сторон, попрятались, ушли под низкие еловые лапы – у молодых ёлок лапы всегда бывают густыми и низкими, – затихли.

Ломоносов подгрёб под себя побольше мягкого елового мусора, улёгся на него, как на перину, обломил ветку, застилавшую взор, она не только обзор перекрывала, но и мешала стрелять – вдруг придётся дать отпор каким-нибудь гаврикам в полицейской форме или их покровителям в бабских полушалках, намотанных на уши? В раздвиге ветвей было видно и небо, необычайно ясное, без единого мусорного пёрышка, невесть по какому поводу такое нарядное.

Вдалеке послышался звук, заставивший Ломоносова насторожиться, даже более – звук этот, знакомый после пережитого, взбил на коже колючие прыщи-пупырышки, в ушах родил тревожный звон.

Это был звук многих самолётных моторов. Выходит, эскадрилья возвращается. Сосновые макушки возбуждённо затрепетали, по стволам побежала нервная дрожь. Ломоносов автоматом отодвинул в сторону лапу, делая обзор пошире…

Голубеющий на солнце глубокий волок уходил далеко, на полкилометра отсюда, терялся в редине чахлых кривобоких стволов – там был край болота. Ломоносов вгляделся в глубину пространства – не зашевелится ли там кто-нибудь, не объявятся ли живые муравьи – человеки. Нет, земля была мертва, живой рёв доносился только с неба.

Рёв усилился, в воздухе раздались пистолетные хлопки, звук этот плющился о твёрдые стволы, вот показался низко идущий самолёт, промахнул у Ломоносова над головой, разломил пространство и исчез в нём. Ушёл, нагруженный бомбами, ни одной из них не сбросил.

Следом за ним низко, почти цепляясь широко расставленными колёсами за сосновые макушки, пронёсся второй самолёт, гладкотелый, с блестящими крыльями, украшенными чёрными крестами, и хищно вытянутым фюзеляжем. Снизу хорошо были видны масляные потоки, тянувшиеся по корпусу из-под моторного кожуха.

– Хоть бы ты, гад, завалился где-нибудь, – неприязненно пробормотал маленький солдат, – или бы в тебя кто-нибудь из ракетницы шарахнул прямо в бензопровод!

Самолёты потеряли партизанскую группу, бомбы сбросили неприцельно в лес, погубили десятка три ни в чём не повинных елей и ушли.

Комиссар результатами рейда был недоволен, озабоченно расчесывал пальцами усы.

– Из-за какой-то недоделанной сучки мы потеряли десять человек, Евгений Евгеньевич, – сказал он. – Слишком дорогая это цена!

– Дорогая, – согласился Чердынцев, – только выхода у нас не было. Если бы мы не пришли в Росстань и не взяли, как ты говоришь, недоделанную сучку за шкирку, люди бы перестали верить в нас, нам, а вместе с нами и Советской власти. Любой подобный поход обязательно подразумевает жертвы. Их обязательно берут в расчёт. И ничего тут не поделаешь – это закон.

– Ну ладно бы потери – один человек, два, три – это ещё куда ни шло, но десять человек… – Глаза у Мерзлякова наполнились неким недоумением, усы встопорщились, он схватился обеими руками за голову, будто за кавун какой, крепко сжал её. – Десять челове-ек…

– Тихо, комиссар, – жёстко, свистящим опасным шёпотом произнёс Чердынцев, – перестань пускать слюни. Это война, а не игры на песчаной площадке в «эники-беники», «соловьи-разбойники», да в догонялки. Тут убивают не понарошку, а взаправду. Понятно?

– Так точно, понятно. – Мерзляков вытянулся, мягко пристукнул пятками валенок, изображая строевую стойку, но по лицу его было видно, что ничего ему не понятно, он недоволен…

Чердынцев ощутил, что внутри у него вскипает злость, ещё немного, и она выплеснётся наружу, надо было сдержать себя и хорошо, что он понял это вовремя, закрутил до отказа некие внутренние гайки и проговорил спокойно и тихо:

– Ты неправ, комиссар!

– Так точно, неправ, Евгений Евгеньевич, – повторил за ним Мерзляков, продолжая тянуться и пристукивать одним валенком о другой.

– Есть случаи, когда погибают целые партизанские отряды, чтобы наказать изменников Родины, и эти потери считаются оправданными. Понятно?

Чердынцев не стал больше разводить «антимонии» с Мерзляковым, оборвал разговор и пошёл в свою землянку – не терпелось увидеть Наденьку.

А Наденька находилась в санитарной землянке, лечила двух обмороженных бойцов – споткнулись ребята о морозы, не рассчитали своих сил. В такие морозы человека, живущего в лесу, только земля и может спасать, только в неё и нужно закапываться по самую трубу, недаром нехитрое убежище это величается землянкой; хоть и убого оно и слепо, и тоскливо при виде его делается, а надёжное, согреть может лучше костра жаркого, лучше тулупа овчинного…

Не рассчитали бойцы, зазевались на улице и слишком поздно нырнули в тёплое убогое нутро…

Когда неподалёку от санитарной землянки раздался шум, под ногами многих людей завизжал снег, один из бойцов не выдержал, выглянул наружу.

– Наши вернулись!

Наденька вытянулась свечкой, побледнела.

– Все живы?

– Не знаю. Командир жив, с комиссаром объясняется, а остальные – не понять.

– Не понять, не понять… – заведенно повторила Наденька, завершая обработку подмороженного носа молодого бойца. Выскочила наружу и зажмурилась от помидорно-красного, очень злого вечернего солнца. Такое солнце не к добру – и ветер сильный предвещает, и мороз трескучий…

Наденька огляделась: где командир? Командира не было видно. Она помчалась в землянку. Влетела с ходу, следом за ней ворвался целый столб тугого, как резина, пара, ничего не стало видно. Наденька на ощупь нашла мужа, прижалась к нему.

– Жи-ив… Слава богу, жив!

– А что мне сделается? – пробормотал Чердынцев с некой детской горделивостью. – Ни огонь не берёт, ни вода…

– Тьфу, тьфу, тьфу! – суеверно отплюнулась Наденька. На войне почти все люди верят в приметы, она тоже верила. В том, что слова обладают вещей силой, даже не сомневалась.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Чердынцев.

– Хорошо.

– А малыш?

– Малыш – ещё лучше. У малыша – никаких хлопот, никаких забот. – Наденька улыбнулась, улыбка у неё получилась радостная. – Сидит себе и ножками подёргивает…

– Ощущаешь?

– Ещё как. – В голосе Наденьки прозвучала гордость.

Если на земле с немцами можно было совладать, то в небе – нет, не было таких средств у Чердынцева, и когда над рекой появлялся самолёт, украшенный чёрными крестами, у лейтенанта невольно сдавливало сердце, а по спине ползла горячая струйка пота – был свеж в памяти недавний налёт на партизанскую колонну. Запасной лагерь уже был почти готов. Если засекут и превратят в труху лагерь этот, придётся перейти туда.

Из штаба полковника Игнатьева пришло обширное радиосообщение – Петров, радист, прикреплённый к отряду, тщательно переписал его вчистую, сообщение едва вместилось в две страницы… Заканчивалось оно личной припиской полковника и бодрыми словами: «Так держать! Поздравляю!»

Это был указ о награждении партизан, отличившихся в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Фамилии в указе мелькали до того знакомые, что на них странно было смотреть: Ломоносов, Игнатюк, Фабричный, Пантелеева, Ерёменко, Бижоев, Сергеев, Геттуев, Чердынцев… Лейтенант не поверил тому, что увидел, перечитал фамилии один раз, второй, третий… Не поверил снова и протёр глаза – показалось, что всё это происходит во сне или в какой-то одури, когда один глаз спит, а другой бодрствует, снова прочитал текст.

Ошибки не было: указ впрямую касался их отряда. Ерёменко был посмертно награждён орденом Красного Знамени, Октябрина – «Звёздочкой», орденом Красной Звезды, очень популярным в солдатской среде, дядя Коля Фабричный, как и комиссар Мерзляков, – медалью «За отвагу» (правда, в указе около фамилии дяди Коли не было приставки «посмертно», представляли ведь Фабричного, когда он был ещё жив), командиры групп разведки и подрывной – также «Звёздочкой»… И командира отряда Чердынцева отметили Красной Звездой. Наконец он поверил в то, что читал, обрадованно тряхнул головой и позвал к себе комиссара.

Когда тот пришёл, сгорбившийся от простуды, кашляющий по-стариковски, Чердынцев усадил его за стол и положил два листа бумаги, тщательно разгладив их ладонями:

– Читай, Андрей Гаврилович… Внимательно читай!

У того реакция на указ была такая же, как у Чердынцева: комиссар не поверил в то, что видел, и так же, как и лейтенант, трижды прочитал текст, бережно расправил бумагу пальцами, только потом поднял глаза. В глазах – и смятение и непонимание одновременно.

– Это не утка? – неверяще спросил он.

– Исключено!

– Ну что ж. – Мерзляков встал, с торжественным видом, будто находился уже в Кремле и лицезрел самого товарища Калинина, пожал Чердынцеву руку. – Поздравляю, Евгений Евгеньевич!

Утром к Чердынцеву заявился начальник разведки – маленький солдат – в последнее время, кажется, восторженное детское выражение, ранее появлявшееся в его глазах, исчезло, рот опоясали две скобочки-морщинки. Чердынцев как-то даже сказал ему:

– Изменился ты, Иван, здорово изменился…

– Знаю. Как говаривал у нас в отряде товарищ Терёшкин, возмудел и похужал.

– Ну, не совсем так, – пытался смягчить высказывание Чердынцев, но Ломоносов оборвал его:

– Так, так, товарищ командир, возмудел и похужал.

На этот раз лицо Ломоносова было встревоженным. Чердынцев оторвался от карты.

– Ты чего, Иван?

– Мои ребята в клюве новость принесли: в Росстань прибыла специальная команда. Эсэсовская.

– Мало ли их туда прибывало и точно так же убывало? В том числе и эсэсовских?

– Это особая команда, специализирующаяся на борьбе с партизанами.

– И такую невидаль, Иван, мы тоже лицезрели. А за предупреждение спасибо. Если сунутся в лагерь – подготовим достойную встречу.

Наиболее выгодные точки в лагере, где можно было ставить пулемёты, Чердынцев наметил ещё осенью. На второй день пребывания здесь он первым делом задумался, как построить оборону, если на базу нападут. Но теперь надо будет по выбранным точкам пробежать ещё раз, обновить память, это первое, и второе – обязательно поставить дополнительные минные поля. К тем, что уже есть. Лишние мины никогда не помешают.

А то, что фрицы засуетились, команду эсэсовскую прислали, – это показатель хороший, признак того, что партизаны допекли фрицев.

Чердынцев вышел из землянки вместе с Ломоносовым. Утро занималось сказочное. Пахло весной – пожалуй, первый раз в этом году лейтенант ощутил дух весны, бодрящий голову и душу, дух этот содержал в себе тонкий, едва уловимый аромат тающего снега, растекающегося едва приметными струйками, прошлогодней зелёной травы, сумевшей остаться свежей, зелёной до самой весны, цветов, которые должны будут распуститься, лесных кореньев и ещё чего-то, чему Чердынцев не знал названия.

От неожиданности он зажмурился, втянул сквозь ноздри воздух в себя, не сдержался, рассмеялся легко – всё, назад дороги уже нет, зима начала сдавать свои позиции. Эх, если бы не война… Улыбка сползла с лица лейтенанта, взгляд сделался озабоченным.

– Я не знаю, товарищ командир, может быть, я преувеличиваю, но нюхом своим, печёнками я чую – эта эсэсовская ух-команда появилась в Росстани не случайно, – со вздохом проговорил Ломоносов. – Явно они пришли по нашу душу.

– Поживём – увидим, Ломоносов. Пусть твои ребята держат ухо востро. Ладно?

На следующий день разведчики засекли появление в Росстани ещё одной команды – на этот раз полевой, с тремя тяжёлыми пулемётами, установленными на санях. Таскали сани здоровенные широкозадые битюги, неторопливые, но очень выносливые…

– Похоже, мы доигрались, Евгений Евгеньевич, – сказал Чердынцеву комиссар, – если эта орда попрёт на нас, то сметёт, как пить дать. Дунет – и нас не будет.

– Ты что, хочешь сказать, что мы напрасно дерёмся с фрицами, напрасно пускаем поезда под откос, напрасно казним изменников?

– Этого я не говорил.

– Эх, Андрей Гаврилович, – с горечью произнёс Чердынцев. Больше ничего не сказал – умолк. Внимательно оглядел Мерзлякова: и седины у того в голове стало больше, седина пробралась даже в усы, и морщин на лбу, и усталости в глазах – то ли стареет комиссар, то ли хворь какая его гложет, то ли ещё что-то происходит, сразу и не поймёшь… Может, надломился в нём некий внутренний стержень, отсюда и неуверенность?

Мерзляков выдержал взгляд командира и, стараясь держаться спокойно, сказал:

– Ты не горячись, пожалуйста, Евгений Евгеньевич! То, что я выложил тебе, это моя точка зрения, личная, ты не можешь с нею не соглашаться, но она есть… Есть, есть, и мне с нею надо жить…

– Вот именно – жить, – хмуро пробормотал Чердынцев. – Все хотят этого: жить… А думаешь, те, кто умер, хотели умирать?

– В общем, не делай выводов, Евгений Евгеньевич. Если понадобится умереть – я умру, как и все. От других не отстану и Родины не опозорю.

– Ладно, забудем про этот разговор. – Чердынцев поправил шапку на голове. – Считай, что я ничего не слышал и этого разговора не было… – Он отвернулся от комиссара.

А ведь разведка права, и комиссар прав – команды эти хреновы появились по их душу. Конечно, насчёт тяжёлых пулемётов фрицы явно чего-то недотумкали либо просто поторопились: не пройдут ни битюги, ни пулемёты по здешним снегам. И танки не пройдут, и хвалёные вездеходы фирмы «Опель» застрянут. Чердынцев огляделся вокруг – неплохо бы ординарца или просто вестового при себе иметь, как это положено в Красной Армии, чтобы всё время находился под рукой, ловил каждое слово командира с открытым ртом и пулей мчался выполнять поручение. Гаркнул зычно и неожиданно зло – никак не проходило ощущение досады, оставшейся после разговора с комиссаром:

– Ломоносов!

Маленький солдат услышал лейтенанта и вскоре, запыхавшись, раскрасневшийся, предстал перед командиром.

– Явился – не запылился, – фыркнул тот и, остывая, отмякая от всего, что услышал за последние полчаса, сказал: – Значит, так, Иван. Срочно надо послать двоих твоих орлов в Сосновку – как там лагерь? Вырыли землянки или нет? Команда там работает немаленькая – двадцать человек… Бывшие военнопленные и кое-кто из наших.

– Сделаю это сейчас же, товарищ командир. Через час туда уйдут люди. Час нужен на подготовку. Может, даже ещё меньше – минут сорок…

– Аллюр три креста, Иван. Чем быстрее, тем лучше.

– Понял, товарищ командир.

– Не то, не ровён час, немцы навалятся на нас, а мы не успеем себе и отход подготовить…

– И это понял, товарищ командир, – шустро отозвался Ломоносов.

– Конечно, тебе самому надо было бы побывать там, но ты нужен здесь.

– Может, с моими ребятами отправить комиссара?

Качнув головой, Чердынцев хмуро свёл брови в одну линию, засунул пальцы под шапку и поскрёб затылок – непростой разговор с Мерзляковым не выходил у него из головы. Наконец он вздохнул и проговорил неохотно:

– Может, отправить и комиссара… Пусть побывает на месте, посмотрит, что к чему, на зуб попробует…

Так Чердынцев и поступил – отправил Мерзлякова в Сосновку. Правда, комиссар засомневался в необходимости этого похода, вспушил колючие, густо обмахрённые инеем усы.

– Ты прикинь, Евгений Евгеньевич, где я буду тебе нужнее – тут или там? Используй, исходя из важности, так сказать, момента.

– Иди в Сосновку, Андрей Гаврилович, осмотри там всё хозяйским глазом – я в таком разе буду спокоен. Иначе – сплошное беспокойство, а это – сам понимаешь…

Мерзляков ушёл с разведчиками.

Испив чаю, отдохнув немного, похлебав коньячку и закусив его русским салом, фрицы, прикомандированные к райцентру, решили действовать – построились в две колонны, одну чёрного цвета, другую мышиного, и двинулись к лесу.

Вообще-то у эсэсовцев, находящихся на фронте, также имелась мышиная форма, предписанная им по уставу на случай военных действий, но эти почему-то прибыли в чёрной форме – то ли для устрашения местного люда, то ли приехали откуда-то и не успели сменить одежду, то ли это была чья-то недоработка, не понять, видны были эсэсовцы издалека, их хорошо было брать на мушки мосинских винтовок.

С карателями выступили и местные полицаи. Поскольку Шичко не стало, её место занял Легачёв, больше поставить было некого, он единственный среди полицаев имел образование десять классов, но повышение это временное меланхоличного Легачёва почему-то не обрадовало… О повышении Легачёву объявил сам комендант.

– Охо-хо-хо! – замотал головой новоиспечённый начальник, поморщился болезненно и схватился обеими руками за поясницу. – Нарежут из меня господа партизаны длинных гибких ремней, не посмотрят на заслуги перед профсоюзом.

– Ремней из него – для чего? – Комендант запоздало нагнулся к переводчику. – Суп варить?

– Это присказка такая у русских, герр гауптман, – поспешно пояснил переводчик, – иносказательная. У русских всё шиворот-навыворот, куда ни плюнь – всюду иносказания…

– Дурацкая присказка!

– Я тоже так считаю, герр гауптман.

– Он что, не хочет работать? – Комендант потыкал пальцем в Легачёва.

– Нет, хочет, но жалуется, что у него болит спина.

– Спину мы быстро вылечим. Двадцать пять плетей – и никаких ремней не надо будет резать. – Комендант достал из кармана хорошо отглаженный, со стрелками-линеечками, пахнущий французским парфюмом платок, протёр им стекло монокля – с этим увеличивающим мир кругляшком он теперь старался не расставаться, – сунул под лохматую, начавшую дурно куститься бровь и неожиданно рассмеялся. – А что… Резать ремни из спин непослушных людей – это мне нравится. В России, похоже, только так можно навести порядок.

Как бы там ни было, Легачёв, человек нерешительный, квёлый и в полицаи-то угодивший по недоразумению, случайно, оказался во главе целой управы и вынужден был возглавить отряд.

Разведчики засекли карателей, едва те вошли в лес. Игнатюк, видя такое дело, только пальцем покрутил у виска – и охота фрицам в такой холод мошонки себе морозить, – но старшина Иванов, бывший старшим в этой тройке, отнёсся к делу серьёзнее и скомандовал Игнатюку:

– Давай-ка, друг, быстрее в лагерь, к Чердынцеву, предупреди его – идут, мол… И смотри, на мину не напорись случайно, наши там много новых мин поставили.

Каратели шли по лесу медленно, битюги увязали в снегу, перегруженные сани переворачивались, офицеры ругались в голос, вдобавок ко всему эсэсовский начальник вдребезги разругался с командиром полевиков – чего-то они не поделили, скорее всего, славу… А в том, что они развесят партизан, как ёлочные игрушки, по деревьям, фрицы были уверены на все сто процентов. Знали каратели, что при случае они могут и авиацию вызвать, и орудия подтянуть, у них были на вооружении не только пулемёты.

Серый тёмный пар грозовым облаком висел над отрядом карателей, плыл вместе с людьми в неведомое… К реке Тишке плыл.

Чердынцев готовился встретить гостей. Игнатюк, ловко скользя на лыжах между деревьями, быстро обошёл отряд немцев и предупредил командира.

– И много фрицев в итоге сюда направляется? – спросил лейтенант.

– Там не только фрицы, там и наши имеются… Полицаи. Целая рота.

– Так сколько же всё-таки спальных мест надо готовить?

– Думаю, человек двести пятьдесят к нам идут…

– Ого! – Лейтенант усмехнулся привычно. – Не берегут фрицы своего здоровья, дедушку мороза совсем перестали бояться. Ладно… Как сказал товарищ Сталин, наше дело правое, победа будет за нами.

Но одно дело – сказать, и совсем другое – добыть эту победу. Лицо у Чердынцева сделалось горьким, каким-то сморщенным, будто у старика. Единственный человек, за которого он сейчас боялся, была жена. И за малыша, который ещё не успел родиться, тоже боялся. Главное – уберечь их. Что же касается самого Чердынцева, то он смерти не опасался совсем. Разучился опасаться. Раньше при мысли внутри рождался мёртвенный холодок, в висках возникал стылый звон, сейчас – нет. Сейчас Чердынцев спокоен – война изменила его, приучила ко многому тому, к чему человек, кажется, вообще не способен привыкнуть.

Лейтенант глянул на часы – появилась у него эта особенность, чуть что, глядеть на часы, – к вечеру, в крайнем случае завтра утром немцы подойдут к лагерю.