Лесная крепость Поволяев Валерий

Надо успеть заминировать все подходы, все до единого. Правда, двое разведчиков останутся по ту сторону, но они не пропадут – и запас продуктов у них есть, и в лесу они люди не чужие, и, где Сосновка находится, знают. Не пропадут.

А пока несколько человек надо прямо сейчас же отправить в Сосновку, к Мерзлякову, не то, не дай бог, фрицы где-нибудь дорогу перекроют.

Группа Бижоева продолжала минировать подходы к лагерю. Старалась делать это умело, ставить заряды не абы где и не абы как, а с хитрецой, так, чтобы не сразу можно было разгадать сапёрную загадку и понять, стоит мина под какой-нибудь лохматой заснеженной кочкой или нет.

В командирской землянке, куда Чердынцев попал с яркого солнечного света, было мрачно, темно, вязкая сумеречь плотно осела в углах, Наденька, одинокая, закутавшаяся в шерстяную шаль, кипятила прямо в печке бокастый чумазый чайник.

– Сейчас будет готов чай, – сказала она.

– Надюш, немцы!

– Ну и что? – спокойно произнесла Наденька.

– Надюша, оставить тебя на базе не могу, не имею права. Ты и радист Петров подлежите немедленной эвакуации.

– Эх! – с досадою произнесла Наденька, подкинула в печку несколько свежих, истекающих смолой поленьев. – Я же врач, Жень, ты понимаешь… А врач должен находиться там, где идёт бой.

– Врач должен находиться, Надюш, в лечебных палатках, в тылу, в эвакогоспитале, а поле боя – это забота санинструктора, мужчины, умеющего перевязывать раненых, и не более того. Он даже из винтовки должен уметь стрелять лучше, чем перевязывать, понимаешь?

– Не понимаю, – качнула головой Наденька, торцом полена поправила чайник, прикрылась рукой от искр, сыпанувших ей в лицо. – Если бы у тебя в отряде имелись санинструкторы, хотя бы один, тогда всё было бы понятно. А так извини, Жень…

Лейтенант шагнул к жене, почти силой оторвал её от печки, прижал к себе.

– Надя, ты пойми, я не переживу, если с тобой что-то случится.

Чердынцев уткнулся лицом в её волосы, втянул ноздрями сухой дух, исходящий от них, легонько, едва касаясь губами, поцеловал. Прошептал едва различимо:

– Береги маленького, Надюш… – Затем решительно выпрямился. – А теперь слушай приказ, товарищ военврач! Чтобы ни радиста, ни тебя через час на базе не было! Уходите! Проводник уже ждёт вас.

– Женька! – в сердцах воскликнула Наденька.

– Надя!

– Ну-у… я прошу тебя, Женя. – В голосе Наденьки послышались умоляющие нотки.

– А я приказываю, Надюш!

Наденька сникла, опустила руки, плечи у неё тоже опустились, сделав её фигуру угасшей, потерявшей силу и стать, она поняла, что мужа ей не переубедить, муж-командир прикажет, и она вынуждена будет подчиниться.

На горящих поленьях завозился, задёргался закипающий чайник, плеснул кипятком в огонь, попал, в ответ печка закашляла недобро. На глазах Наденьки появились слёзы.

– Вот видишь, Женя, на тебя даже чайник ругается.

– Это он на тебя ругается, а не на меня, просит, чтобы ты его скорее перевезла на новую базу. – Чердынцев достал из кармана шёлковый платок – Ломоносов подарил, он нарезал платков из парашютного шёлка на весь отряд, – промокнул слёзы на Наденькиных глазах. – Приказы командиров, как тебе известно, не обсуждаются. Невыполнение приказа бывает равносильно дезертирству. По законам военного времени, знаешь, что за это бывает?

– Не знаю, – сказала Наденька, – и знать не хочу.

Тут Чердынцев смущённо крякнул, затоптался на одном месте, смущение его было понятным… Зачем он ей всё это говорит?

– Прости меня, – произнёс он тихо, – но приказ свой я отменить не могу.

В конце концов Наденька побросала в мешок вещи, что у неё были, и вместе с Петровым в сопровождении двух разведчиков и одного провожатого отбыла в Сосновку. Когда группа ушла, Чердынцеву сразу спокойнее сделалось на душе, хотя сердце отозвалось на уход Наденьки тоскливой болью – ему показалось, что видит он жену в последний раз, больше не увидит. На глаза его не то чтобы слёзы навернулись, а что-то мутное, мешающее не только смотреть, но и дышать; борясь с собою, он досадливо стёр с глаз эту муть и очень скоро стал самим собою.

Хотя Наденька ушла и исчезло иссушающее чувство опасения за неё, и появилась некая уверенность, которой должен обязательно обладать всякий командир, ощущение печали, тягучей тоски всё-таки не проходило ещё долго. Человек есть человек, в какие бы условия он ни попадал, всё равно в чём-то проявит слабину…

Группа Бижоева продолжала перекрывать подходы к лагерю, остальные готовились к схватке. Ни суматохи, ни растерянности, ни обречённости, которая иногда появляется в таких ситуациях, не было.

Маскировать мины в снегу было трудно, поэтому в лукошках специально приносили снег, накрывали заминированные места, пространство вокруг забрасывали еловыми ветками, шишками, обрабатывали метёлками, будто ветер прошёлся по снегу, немного взвихрил его, потом придавил сверху, – картина, в общем-то, получалась довольно реальная. Было тихо. Люди работали молча, сосредоточенно, лишь иногда перебрасывались друг с другом парой-тройкой слов, и всё.

А немцы тем временем на несколько часов застряли в снегу – завязли битюги. Сани, не приспособленные к движению по лесу, часто переворачивались, пулемёты приходилось извлекать из сугробов, оттуда же выскребли и ящики с патронами – в общем, мука для карателей была невыносимая, тьма сплошняком, ни одного светлого пятнышка.

С трудом пройдя половину пути, намаявшись, оберштурмфюрер, командовавший операцией – и полевая команда и полицаи были подчинены ему, – принял решение отправить битюгов с пулемётами назад, в Росстань, иначе можно было потерять и коней и пулемёты… Шеф полевой команды, долговязый обер-лейтенант, попробовал было возразить, но эсэсовец придавил его начальственным рявканьем.

– Мы с этими пулемётами ещё трое суток будем ползти, – заявил он, – партизаны за это время могут тысячу раз испариться, зарыться в землю, уйти по реке…

– Уйти по реке они никак не могут – лёд, несмотря на морозы, слабый.

– Почему слабый? – недоумённо воззрился эсэсовец на обер-лейтенанта. – Зима ведь…

– В реке много тёплых подземных источников, они даже в сильный мороз образуют во льду окна.

– Плевать! – воскликнул эсэсовец. – Повозки эти сковывают нас. Отправляйте их назад! Немедленно, обер-лейтенант! Иначе мы никогда не выполним приказа.

Обер-лейтенанту ничего не оставалось делать, как подчиниться эсэсовцу, битюгов с трудом развернули в лесу, поставили на проторённый след и отправили обратно. Сопровождения не дали – в санях остались только возницы да осиротевшие пулемёты, угрожающе посматривающие стволами в лесное пространство, пулемётчиков же с саней сняли и поставили в общий строй, эсэсовцу показалось, что народу в карательной группе мало, надо больше, поэтому пулемётчики поплелись вместе со всеми дальше, к партизанскому лагерю, чтобы атаковать его, смять лесных леших, сжечь их, победить и на грудь себе повесить желанные Железные кресты.

Оставшийся без охраны пулемётный обоз уже почти выбрался из гнетущего чёрного леса, как неожиданно перед битюгом, шедшим первым, возник невысокий человек в заячьей шапке, с немецким автоматом, вольно болтающимся на груди, одной рукой ухватился за повод, останавливая могучего коня, второй метнул в возницу нож.

Тот молча повалился в сани, спиной ударился о станину пулемёта и тихо сполз вниз.

Возницы, находившиеся в задних санях, не поняли, что произошло.

Один из них, правда, схватился за автомат, но выстрелить не успел, его прикончил второй партизан, Бойко, дал короткую очередь, и возница, взбрыкнув ногами, улетел в снег. Битюг недоуменно глянул на него, потянулся мордой к еловой лапе, откусил её и начал медленно, с вкусным хрустом жевать. Двумя врагами стало меньше. Третий возница, увидев, какой оборот принимает дело, поднял руки.

– Кузьма, а пленник нам зачем? – проговорил старшина Иванов. Он давно просился в разведчики, ходил и к Чердынцеву и к Мерзлякову. Чердынцев его долго не отпускал, ему больше был нужен командир четвёртого взвода, чем разведчик, но в конце концов сдался. Вместе со старшиной в разведку ушёл и Кузьма Бойко из той же, лагерной команды.

– Мне не нужен, – сказал Бойко.

– И мне нет, – сказал старшина.

Возница, неведомо каким образом поняв, о чём идёт речь, вздернул руки ещё выше и завопил:

– Нихт шиссен! Нихт шиссен!

– Когда я сидел у вас в лагере и меня били прикладами по зубам, а потом повели на расстрел, я не кричал «нихт шиссен!». Не кричи и ты, паскуда, – сурово проговорил старшина и, вскинув автомат, дал по вознице очередь.

Битюг с прежним равнодушным видом покосился на хозяина и, срезав зубами ещё одну еловую лапу, принялся неспешно жевать её. Иванов подошёл к саням, ногой спихнул возницу в снег.

– Ну, Кузьма, что будем делать?

– Я бы пару пулемётов раскурочил либо спрятал их в лесу, а один бы ствол развернул на сто восемьдесят градусов и догнал бы немцев. И врезал по ним с тыла так, чтобы только щепки полетели. Всё нашим подмога будет.

– Хорошее дело, – одобрил идею Кузьмы Иванов. – Пулемёты мы, конечно, курочить не будем, мы их спрячем… И фрицев догоним – это хорошая мысль. – Иванов крепко стиснул крепкие белые зубы. В глазах его появилось жёсткое выражение – немцев он ненавидел люто.

Сани оттащили в сторону, пулемёты перенесли в сухое еловое место, плотно накрыли лапником, проверили, не выглядывает ли где из хвои чёрное угрюмое железо стволов, оставшиеся сани загрузили боеприпасами, кормом для битюгов, двое других загнали в распадок и также замаскировали – пригодятся в партизанском хозяйстве. Битюгов решили забрать с собой. Во-первых, если сани завязнут где-нибудь, то три битюга – это три битюга, они вытащат из плена не только сани, но и трактор – выдернут обязательно, во-вторых, не бросать же коней – живые всё же существа, хотя и фрицевы… Без людей они погибнут – их очень скоро скушают волки.

Одного битюга привязали к оглобле, из вожжей сделали повод, чтобы конь мог помогать своему напарнику-битюгу, на второго коня вскарабкался старшина, Бойко уселся в сани.

– Поехали! Но-о-о! – скомандовал старшина зычно, но битюг даже ухом не повёл, он словно бы не слышал приказа Иванова, он вообще не понимал русских команд. Старшина задумчиво поскрёб пальцами щеку, заросшую золотистым волосом, потом что было силы хлестнул коня вожжами по крупу.

Битюг нехотя побрёл по санному следу, глубоко проваливаясь в снег, сани с косо накренившимся тяжёлым пулемётом заскользили следом словно бы сами по себе.

Через несколько минут всё поглотил тихий заснеженный лес. Только глубокий неровный след остался…

Освободившись от саней, карательный отряд двинулся быстрее, оберштурмфюрер неистовствовал, погоняя людей, он был готов даже «парабеллум» выдернуть из кобуры и пристрелить кого-нибудь. Для начала хотя бы полицая. Командир полицаев, вялый сонный мужик с бледным мятым лицом, не нравился ему особенно, этому пальцем сделанному человеку сторожем бы на мукомольне работать либо посудомойкой в столовой для солдатского состава, а не боевым отрядом руководить, слишком уж тупой, нерасторопный, с неподвижными судачьими глазами – ни рыба ни мясо, словом. Вот его и можно шлёпнуть для устрашения. Следом оберштурмфюрер пристрелил бы кого-нибудь из своих, из полевой команды: очень уж злобно поглядывают полевики на эсэсовцев. С другой стороны, если дело дойдёт до серьёзного и будет стычка, эсэсовцы передавят этих серых мышей, как насекомых, ползающих по стенке, одним нажимом ногтя.

Идти было трудно – слишком много снега. И главное – партизанских следов нигде нет, эти лешие что, перемещаются с места на место по воздуху, что ли? Ну ни одного следочка нет, словно бы тут и самих партизан нет. Но партизаны в здешнем лесу есть, это оберштурмфюрер знал точно.

– Вперёд! – призывно махнув рукой, проорал он. – Освободим завоёванные нами территории от партизанской нечисти!

Эсэсовцы, шедшие за ним, только удивились: и как это у их горластого командира силы не кончаются? Орёт и орёт себе, снег месит без устали… Нет бы привал сделать, перевести дыхание.

Но оберштурмфюрер проорал снова, с прежней чертенячьей лихостью:

– Вперё-ёд!

Партизаны карателей ждали. Чердынцев выслал вперёд дозор – трёх человек, чтобы те предупредили о подходе немцев. Предстоял бой самый тяжёлый, пожалуй, из всех, что отряду их приходилось когда-либо вести.

К вечеру, уже в темноте, вернулся один из дозорных, невысокий черноглазый партизан с бледным лицом, доложил:

– Вряд ли немцы будут сегодня нападать… Остановились в лесу, разожгли костры, подкрепляются. Еда у них знатная – консервированная колбаса в банках. От вкусного духа её даже волки перестали выть.

– Далеко отсюда они остановились? – спросил Чердынцев.

– Километра три будет. Может, чуть поболее… Но ненамного.

– Что ж… Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе. Может, нам по-тихому навестить их? А?

Ломоносов, присутствовавший при докладе, вспыхнул, как свечка, азартно потёр ладони.

– Я бы сделал это обязательно, товарищ командир!

– Тихо, тихо, Иван! Спешка нужна, знаешь, где? И когда?

– Так точно, знаю.

– А раз знаешь, то не суетись. Уж коли немцы устроились на ночлег, так сон им мы обязательно испортим. Это ежу понятно.

– «Ежу понятно» – это хорошо, товарищ командир. Значит, устроим фрицам маленькое Ватерлоо!

– Ого, как высоко ты хватил, Иван! Ну, Ломоносов!

– Это я так. В голове что-то закоротило и выскользнуло прямо на язык.

В минном поле сделали временный проход, в него бесшумно, бестелесно – даже теней не было видно – проскользнули двадцать человек. Самые надёжные, самые боевые партизаны, в которых Чердынцев был уверен, как в самом себе. Руководить «маленьким Ватерлоо» ушёл Ломоносов. Бижоев с сапёрами остался ждать их у минного прохода, чтобы, как только смельчаки вернутся, незамедлительно заткнуть горлышко бутылки пробкой и поставить мины обратно.

Ночь обещала быть, похоже, ветреной, чёрная, недобрая, с трескучим шумом еловых лап, заглушающим неосторожные шаги, – погода такая была на руку партизанам, и если ветер не стихнет, это будет то самое, что надо, лишь бы ветер не сбавил своих оборотов.

Остановку сделали и старшина Иванов с Кузьмой Бойко, они уже почти догнали хвост колонны и могли бы напасть на карателей, но не делали этого: нападать надо было, когда гитлеровцы затеют бой и втянутся в него. Сейчас нападать бессмысленно: часть отряда просто развернётся, прихлопнет двух пулемётчиков и спокойно двинется дальше.

Удивило партизан другое: немцы шли с неприкрытым хвостом, обычно задница у таких колонн прикрывается обязательно – выставляется замыкающий дозор с пулемётом, по снегу шустро, как мыши, бегают долгоногие немчики, обшаривают глазами пространство, страхуются, иногда для острастки дают пару очередей в пустоту, от которых страдают только деревья, в общем, прикрытие делает своё дело. А тут – ничего.

– Удивительная штука, – поняв это, произнёс Иванов и недоумённо поцокал языком. – Ведут себя, как в какой-нибудь Бельгии, а не в России. Но это же Россия!

– Ну что будем делать? – спросил его напарник хмуро – не в настроении был, устал.

– Оттянемся малость назад… – Старшина решительно потыкал пальцем себе за спину, в глубину леса. – Рассупонимся, коней покормим, сами поедим…

Так и поступили.

Отошли на полкилометра и устроили привал. Бойко хвоей обтёр потную спину битюга, весь день безропотно волокшего сани (пристёгнутый сбоку конь помогал ему мало, всё-таки для этого нужна специальная упряжь), похлопал ладонью по могучему крупу.

– Хороша машина! В партизанском лагере может здорово пригодиться.

– Погоди! – остепенил его старшина, зло пожевал губами. – До лагеря надо ещё добраться. И в живых остаться надо.

На морды битюгов накинули прорезиненные мешки с кормом – у аккуратистов немцев для каждого коня была приготовлена своя персональная «едальня», завели в тихое, окружённое молодыми елками место, Бойко похлопал по спинам битюгов:

– Ну а насчёт питья – извините! Закусите снегом.

– Снег – это тоже неплохо, – одобряюще произнёс старшина, также похлопал по конским спинам. – У меня в роте было полтора десятка лошадей. Более преданных человеку существ, чем лошади, по-моему, нету.

Для костра вырыли яму – нашли снеговую насыпь, нанесённую ветром, вгрызлись в неё. Костёр в такой яме бывает невидим совершенно, только в небо уползает переливающийся пятак света, ложится нехотя на облака, и всё, – ватная облачная масса поглощает всякий отсвет, съедает его без остатка – ничего не оставляет.

Подойти близко к лагерю карательной группе Ломоносова не удалось – оберштурмфюрер Клёст на этот раз действовал по всем правилам военной науки: выставил посты, окружил ими лагерь, в одном месте по движению колонны даже ручной пулемёт велел держать наготове – «МГ» с длинным дырчатым стволом, немцы любят такие пулемёты устанавливать в мотоциклетных люльках и сажать за них неподвижных боровов в рогатых касках… И ещё что было плохо: ветер неожиданно стих и все звуки лесные попрозрачнели. К лагерю нельзя было подползти незамеченным и по другой причине: на одном из постов сидел специальный ракетчик, который обвешивал небо ракетами, делал это без перерывов, в мёртвенно-синеватом свете ракет всё было хорошо видно – не хуже, чем днём, всякое малое движение засекалось немедленно. Едва в небе стоило погаснуть одной ракете, как на её месте уже горела, шипя сыро, искрясь и плюясь огнём, другая.

Ломоносов попробовал в одном месте подползти поближе к посту, разглядеть его, но повернул назад – понял, что сейчас его засекут.

В другом месте произошло то же самое – три фрица в касках, ощетинившись автоматами, буравили ночное пространство круглыми испуганными глазами, фиксировали каждое движение, даже лёгкий бег белого пуха по снеговой корке, подбиваемого воздухом, и тот не оставался незамеченным.

Маленький солдат задумался. Можно, конечно, уничтожить один из постов и напасть на лагерь, но успеха в ночном бою им всё равно не видать: фрицы не спят, а бодрствуют, у всех костров сидят, нахохлившись, похожие на ворон немецкие солдаты, мёрзнут, горбятся, чихают, никто о сне даже не думает – боятся партизан. И правильно делают, что боятся. Но если Ломоносов нападёт сейчас на лагерь, то угодит под гибельную лавину огня.

Надо уходить отсюда. Он с сожалением развернул своих людей, скомандовал им шёпотом:

– Возвращайтесь в лагерь. Маленькое Ватерлоо отменяется.

– А вы?

– А я ещё задержусь минут на десять, поприкидываю, что можно сделать завтра… и сегодня тоже.

Бойцы уползли бесшумно – ни одна ледышка под ними не скрипнула, ни один сучок не хрупнул перемороженно… А Ломоносов надумал вот что: раз не удастся тряхнуть фрицев по-большому, то надо тряхнуть их хотя бы по мелочи, пощипать…

И он пощипал. Пользуясь тем, что на месяц надвинулась какая-то тёмная рвань, а ракетчик замешкался (старый запас световых ракет у него закончился, а новый надо было подтащить), Ломоносов подполз поближе к гнезду, усиленному пулемётом, понаблюдал немного за фрицами, сидевшими в углублении, словно птенцы, с нахлобученными на головы касками, потом вытащил из кармана лимонку, редкую по той поре гранату, поцеловал её в плоскую чугунную пятку и, выдернув кольцо, кинул гранату прямо в гнездо.

Вверх плоско, вышвырнув людей из гнезда, взметнулся резкий синеватый сноп, коснулся низкого чёрного неба, осколки гранаты защёлкали по веткам деревьев, срезали несколько лап, посекли служивых фрицев – досталось всем троим… В тот же миг раздался многослойный автоматный стрёкот – всполошился весь лагерь.

Даже Клёст и тот лупил в чёрный воздух из чужого «шмайссера», кричал что-то, но крика своего не слышал, вращал глазами ошалело и дивился нехорошо, не понимая, почему земля перед ним неожиданно опрокинулась и встала вверх ногами.

Воздух был буквально нашпигован пулями, в один момент Ломоносов даже подумал, что не уйдёт он, но ушёл. Одна только пуля всадилась ему в плечо ватника, выдрала толстый клок, осушила руку, но рука вскоре отошла, а вот плечо ещё некоторое время гудело глухо, побаливало, но потом и это прошло, – счастливая, в общем, оказалась эта пуля.

Он находился уже далеко, когда стрельба стихла, – немцы поняли, что стрелять уже не в кого, человек, бросивший гранату в гнездо с пулемётом, ушёл.

Костров в немецком лагере стало больше, и горели они ярче.

В партизанском лагере тоже жгли костры, в землянки не уходили. Чердынцев лазил по снегу, выбирал место для пулемётов, на каждый пулемёт – по паре точек: основную и запасную, налазился настолько, что едва добрёл до костра, уселся на кем-то подставленный ящик и застыл, вяло опустив голову.

– Устал, очень устал, – пробормотал он едва слышно. В это время к нему подскочил Ломоносов – до лагеря он добрался благополучно. Лейтенант скосил на него покрасневшие, ставшие какими-то чужими глаза. – Ну что, Иван, не удалось устроить маленькое Ватерлоо?

Ломоносов отрицательно помотал головой.

– Дело сложилось так, что, если бы я ввязался в драку, из двадцати человек, которые были со мной, в живых остались бы двое.

– Нам это совсем не нужно, Иван, – сказал лейтенант. – Правильно сделал, что ушёл. Все целы?

– Все.

Чердынцев закрыл глаза. Маленький солдат подёргал его за плечо.

– Товарищ лейтенант, часика три можно поспать совершенно спокойно – немцы с места не сдвинутся. А то и все четыре часа. Айдате в землянку, товарищ лейтенант.

Чердынцев в ответ вяло покрутил головой.

– Лучше дай мне, Иван, чаю, – попросил он, – горячего.

– Сей момент сгорожу, – засуетился начальник разведки, – сейчас же! Но чай землянки не отменяет.

Чердынцев не выдержал и, несмотря на усталость, улыбнулся. Ломоносов всё-таки добился своего – после чая проводил командира в землянку.

На лес опустилась ночь, она полностью вступила в свои права, тихая, зловещая. Ничего в ней не было слышно, она вообще не рождала никаких звуков – ни шума ветра, ни воя волков. Редко так бывает…

Земля ждала утра.

Хоть и долгой была ночь, а всё-таки ей пришёл конец. Каратели, не привыкшие спать на снегу, выспаться не сумели, кое-кто из них даже поморозился, и просились, несчастные, назад, в тёплые дома Росстани, но оберштурмфюрер заявил, что любого, кто ещё раз заикнётся об этом, будет считать дезертиром и отдаст под суд по законам военного времени.

Велел, чтобы обмороженными занялись русские полицаи, они лучше знают, что надо делать в таких случаях, в отличие от него, цивилизованного берлинского жителя, ведь эти гнусные людишки, полицаи, в России всё-таки родились. Лицо оберштурмфюрера наполнилось презрением.

Вскоре отряд карателей втянулся в просеку, прорубленную когда-то между деревьями (по ней до войны вывозили лесины с обрубленными сучьями), и двинулся по ней дальше. Чтобы не было неожиданностей, оберштурмфюрер выслал вперёд охранение.

Партизанам стало понятно, что ни старшина Иванов, ни его напарник не сумеют обойти карательное войско, и тропку, по которой они должны были вернуться, также запечатали минами.

На мины Бижоева и наткнулся передовой отряд карателей – один из фрицев, дюжий, конопатый, в натянутой на плечи простыне – подручная маскировка, наступил ногой на мину и вмиг оказался нашпигованным осколками. Да ладно бы только осколки – одна нога у него оказалась обрублена по самую лодыжку. Конопатый шлёпнулся в притоптанный, окроплённый кровью снег, задёргался от боли, выгибался дугой и бился спиной о землю. Двое его напарников поспешно отскочили в сторону, также попадали на землю, выставили перед собой автоматы.

Медлить не стали: один полоснул длинной очередью в одну сторону, второй в другую. Из минного пролома запоздало выплеснулась ядерная вонючая грязь, зафыркала злобно, залопотала – мина была поставлена на краю болотной бездони.

Конопатый эсэсовец выл и катался по снегу, его более удачливые напарники полосовали очередями пространство, уничтожая невидимого врага, колонна карателей остановилась. Клёст выслал вперёд группу из пятнадцати человек – в помощь передовому дозору.

Стрельба поднялась такая, что тошно сделалось даже зимующим болотным лешим, но пули немецкие никому вреда не причинили, и прежде всего партизанам – их позиции находились далеко впереди, струи горячего свинца на излёте просто шлёпались в снег, шипели, рождая облачка мутного пара.

Через пятнадцать минут каратели продолжили свой путь. Обледеневшая болотная корка держала людей прочно – не прогибалась, не проламывалась, взрывов больше не последовало, и каратели двинулись вперёд решительнее. Не ведали они, что за ними очень внимательно наблюдает человек, закопавшийся неподалёку в снег, командир подрывников Бижоев.

На болоте он соорудил несколько ловушек – поставил усиленные противотанковые мины, протянул к ним провода, присыпал их снежком, поверхность обработал еловыми лапами. Когда на противотанковую мину наступает человек – ничего не происходит, у него слишком маленький вес для взрыва, и пятьдесят человек пройдут по мине – тоже ничего не будет… Эту тяжёлую тарелку надо только взрывать.

Поэтому Бижоев ждал. Ждал той самой минуты, когда можно будет повернуть железную головку ключа, послать разряд тока к мине.

Первыми по противотанковой мине прошли каратели из охранения, ничего не заметили, потом – полицаи, их оберштурмфюрер перевёл из последних замыкающих рядов вперёд, в голову колонны, за полицаями двигались эсэсовцы, за ними – полевая команда.

Когда колонна в чёрной форме достигла крайней мины, которой Бижоев дал номер один (мина номер два приходилась на середину эсэсовского отряда, а третья – на полевую команду), Бижоев повернул ключ «адской» машинки… Под эсэсовцами разом разверзлось болото, под самые облака плеснулась чёрная вонючая гниль, человек двенадцать карателей мгновенно очутились в проломе, в булькающей засасывающей жиже, остальные с криками оттянулись в стороны… Бижоев усмехнулся недобро: вместо того чтобы спасать угодивших в подрыв сарделькоедов, фрицы спасают свои шкуры, себя самих. Он перекинул на разрядные шпеньки концы провода, ведущего к третьей мине, крутанул рукоять динамо-машины, добавляя в цепь энергии, и повернул ключ. Над полевой командой взметнулось чёрное облако, болото басовито вздохнуло, отзываясь на взрыв, заколыхалось, задрожало пьяно, промороженная твёрдая корка проломилась сразу в нескольких местах, белый, завораживающий своей чистотой снег сделался чёрным.

Последней Бижоев взорвал мину, имевшую номер один.

– Цурюк, цурюк! – кричал командир карателей, размахивая «парабеллумом».

– Дурак! – презрительно сплюнул через нижнюю губу Бижоев, натянул на себя белую ткань, защепил её под горлом булавкой и неспешно пополз в сторону. – Пистолетик-то тут при чём?

Следом за собой на шнуре он поволок «адскую» машинку – ей ещё предстояло поработать.

Крики, раздававшиеся на дымящемся почерневшем болоте, его больше не интересовали.

Он не видел, как один из эсэсовцев, вооружённый не «шмайссером», как все, а длинноствольной винтовкой, поспешно размотал полотенце, накрученное на трубу оптического прицела, и, отбежав в сторону, присел на корточки.

Вскинул винтовку, прильнул к прицелу, повёл стволом по болоту. Опытный вояка, он хорошо понимал, что подрыв танковых мин мог совершить только человек, следивший за ними, по-другому быть просто не могло. А раз это так, то, значит, человек не мог далеко уйти, он где-то здесь…

Вполне возможно, на болоте и находится.

Он не ошибся – нащупал Бижоева, когда тот уже считал, что ушёл…

Эсэсовец удовлетворённо цокнул языком, притиснул покрепче к плечу приклад винтовки и выстрелил.

Бижоев не понял, что же его так здорово поддело под лопатки, какая такая сила, вскрикнул задушенно, стараясь убыстрить своё движение и уйти от последующего толчка, но мощное послушное тело неожиданно отказалось повиноваться ему, сделалось вялым, бессильным…

За первым толчком последовал ещё один – эсэсовец выстрелил во второй раз, добил Бижоева.

И плыл теперь сержант Бижоев по кровавой каше, видел солнце и горы кавказские, слышал, как ласково журчат ручьи весенние и цветут дивные южные цветы. И ещё он увидел около самого своего лица ягоды, которых на его родине не было, не водились – сочные, красные, душистые, легко отделяющиеся от белых звёздочек, райским вкусом своим мигом вышибшие сладкую слюну у сурового сержанта…

Это была земляника. И водилась она только в России.

Видел Бижоев землянику и умилился ей недолго: через несколько мгновений не стало ни солнца, ни гор, ни цветов – всё исчезло. Бижоев ткнулся головой в снег, подтянул к груди ноги и застыл.

Снайпер-эсэсовец ласково похлопал винтовку ладонью по прикладу – хороший механизм сработан на оружейных заводах Германии. Не обращая внимания на суматоху, творившуюся вокруг, он достал из кармана утеплённой куртки перочинный ножик и быстрыми точными движениями вырезал на прикладе винтовки очередную зарубку. Посчитал зарубки, которые вырезал ранее, вместе с новой насечкой их было шестнадцать.

Эсэсовцы тем временем оттянулись со зловонного, испачканного грязью поля на край, остановились, ожидая распоряжений оберштурмфюрера. Полевая команда с полицаями оттянулась ещё дальше. Оберштурмфюрер достал из сумки карту, углубился в неё.

– Здесь мы не пройдём, – наконец объявил он, – болото! Удивительно, что русские заминировали его, могли бы и не минировать, тут обозначено… – Он встряхнул карту в руке. – Обозначено, что болото не замёрзает даже зимой. Идем в обход.

К командиру группы подошёл снайпер. Прицел винтовки он заматывать не стал – понятно сделалось, что винтовочка скоро может пригодиться.

– Оберштурмфюрер! Я подстрелил русского, который заминировал болото.

– Отлично! Я видел это. Будем надеяться, что минёров у партизан больше нет.

– Мне тоже кажется, что это так, оберштурмфюрер!

Клёст призывно махнул рукой: вперёд, в обход болота! Первым ступил на нетронутый, чистый снег – здесь, на целине, где ни одного следочка нет, нет даже отпечатков птичьих лап, вряд ли могут быть мины.

Пройдя метров двадцать, он остановился, несколькими взмахами руки подогнал отстающих, затем послал перед собой боевой дозор: партизаны находились близко, их дух буквально витал в воздухе, поэтому отгородиться от них хотя бы боевым дозором – дело нужное. Жаль солдат любимого фюрера, нырнувших во имя Германии в вонючую болотную глубь, но ещё более будет жаль, если кто-то снова пойдёт на грязное дно либо угодит под пулю какого-нибудь бородатого разбойника.

Болото обошли без осложнений, вот только времени на это потеряли уйму, что злило оберштурмфюрера очень – он кипел, негодовал, плевался, но делать было нечего. В Росстани он услышал недурную русскую пословицу: «Поспешишь – людей насмешишь». Глупые люди русские, а пословицу придумали умную: спешить нельзя.

Когда сделали привал, Клёст оглядел своих подопечных эсэсовцев и проговорил жёстко, металлическим голосом чеканил слова, будто монеты:

– Пленных не брать! Скоро мы вступим в прямую схватку с русскими, они будут прижаты к реке и никуда уйти не смогут, начнут сдаваться десятками, если же спустятся на лёд – мы расстреляем их с берега из пулемётов… Поэтому патронов не жалеть, пленных не брать. – Потом он перешёл к полевой команде и повторил тем же металлическим голосом: – Пленных не брать!

Несколько человек посмотрели на него без особого интереса и хмуро кивнули в ответ.

Клёст раздражённо поморщился и отвернулся от усталых, сидевших прямо на снегу солдат. Была бы его воля – он всех бы их засунул куда-нибудь под город… название этого города он так и не запомнил. Калинин – это слишком коряво для утончённого арийского уха.

К полицаям Клёст не пошёл, поскольку знал – эти партизан щадить не будут, поскольку боятся их, как огня, и партизаны полицаев щадить тоже не будут… Возвращаясь к эсэсовцам, Клёст обратил внимание, что над немецким войском летает много ворон – похоже, они двигались вместе с ним, эти любители мертвечины. Что ж, немецкие солдаты накормят их вволю…

Тем временем потеплело – на землю наползла тёплая пелена, прилипла к снегу, в твёрдом покрове сугроба образовались мелкие сусличьи норки. Дотоле молчаливые, сосредоточенные, боявшиеся лишний раз разинуть рот вороны, почувствовав тепло, неожиданно обрели голос – все разом, – загалдели, закаркали, закрякали, заскрипели ржаво, одна из них, с плоской, будто бы раздавленной головой, даже залаяла, как собака, умела подражать собачьим голосам.

Вообще-то Клёста вороны раздражали всегда, не только сегодня и не только в России, в Германии раздражали тоже, но в Великой Германии нет столько ворон, сколько их водится в России. Здесь, куда ни плюнь, обязательно попадёшь в ворону. Он выругался и расстегнул кобуру «парабеллума». Потом понял, что из пистолета ему в ворону не попасть, в неё не попадёт даже его хвалёный снайпер, поэтому он протянул руку к эсэсовцу, находившемуся рядом с ним:

– Хорст, дай мне автомат!

Тот сдёрнул с шеи ремень «шмайссера», протянул автомат шефу. Клёст оттянул затвор и длинной очередью полоснул по галдящей стае птиц. Стаю швырнуло в сторону, она стремительно ввинтилась в лес, скрылась за лапами густых елей, ни одной птицы не стало, все исчезли. На снег также не шлёпнулась ни одна ворона – Клёст промахнулся. Выругавшись недовольно, он вернул автомат Хорсту.

В это время воздух всколыхнулся, треснул, оглушил оберштурмфюрера – впереди, в голове колонны раздался взрыв. Клёст кинулся туда. Хорошо, что он на ходу произвёл рокировку и первыми пустил не своих собратьев по СС, а полевую команду, солдат, вдосталь нанюхавшихся пороху в окопах и земли накушавшихся столько, что её хватило б, чтобы посадить густое ячменное поле, а потом сварить из него сладкое ячменное пиво. Эсэсовцы шли сейчас в колонне вторыми, замыкали строй полицаи.

Если уж опытные фронтовики подорвались на мине, не углядели, что им попало под ноги, то славных эсэсовцев, не бывавших ещё в боях, накрошило бы столько, что трупы пришлось бы вывозить из леса на гусеничной военной технике.

Не успел Клёст добежать до головы колонны, как раздался новый взрыв– ещё одна мина. Оберштурмфюрер открыл рот пошире, ему сделалось горячо – в лицо, в грудь шибанула тугая кислая волна, он тормознул каблучками меховых сапог, только снеговая каша полетела в разные стороны, остановился. Понял Клёст, что началось… Началось! Подрывы – это начало затяжного боя с лесными духами, с партизанами.

Но партизан нигде не было видно. И оружие их – автоматы да гулкие русские трёхлинейки – голоса пока не подавало. Значит, сидят где-то в кустах, ловят их на мушку бородатые, пропахшие дымом и дурной едой грязные люди, ждут своего часа… Оберштурмфюрер почувствовал, что его буквально в бублик скручивает от злости, он ненависти к неведомым людям, не желающим подчиняться.

Колонна смешалась, начала растекаться по снеговой целине – казалось, что на целине мин быть не должно.

Ещё один подрыв – только тряпки с кусками ног и рук полетели вверх. Следом ещё подрыв… Раздалась автоматная очередь, потом, почти в унисон, сбившись в общий звуковой комок, несколько сразу, оглушили Клёста. Он схватился руками за уши, выругался. Надо отдать ему должное, он быстро понял, что стреляют свои, не партизаны, стреляют не от страха или чего-то ещё – от желания нащупать противника, вызвать ответный огонь. Когда партизаны ответят, сделается понятно, кто где находится, в кого можно и нужно стрелять. Клёст протестующе замахал одной рукой, делая широкие движения, словно бы что-то размазывал по воздуху:

– Прекратить стрельбу!

Стрельба прекратилась – не сразу, но угасла: вначале умолк один автомат, потом другой, за ним третий. Клёст отметил, что стрельбу вели только эсэсовцы, солдаты из полевой команды лишь недоумённо переглядывались.

В это время раздался четвёртый взрыв – подорвались ещё двое карателей, два приятеля, державшихся друг друга. С ума можно сойти от этих взрывов! Клёст зажал уши ладонями. Разжал. Было тихо. Только стонали находившиеся без сознания раненые да эсэсовец с оторванной ногой хрипел отчаянно, плевался, выл – он находился в сознании, и около него хлопотал санитар, такой же дюжий, тяжелолицый, умеющий долго и с толком ругаться эсэсовец.

Партизан не было ни видно, ни слышно. Клёст понял – до лесных духов ещё не дошли. А дойти надо было во что бы то ни стало, дойти и сломать горло страшным бородатым людям; приказ, который был поставлен перед оберштурмфюрером, он выполнит обязательно, иначе не быть ему оберштурмфюрером… Клёст снова произвёл перестановку: вперёд пустил отряд полицаев, следом – полевую команду, заключающими поставил эсэсовцев и торжественно выкинул перед собой руку ладонью вниз.

– Во имя великого фюрера – вперёд! Сокрушим русских бандитов! – Он сделал несколько шагов, неожиданно поскользнулся и упал на одно колено. – Хайль!

– Хайль! – вяло и нестройно отозвалось на выкрик своего предводителя войско и двинулось вперёд, к недобро темнеющему лесу.

Полицаи, оказавшиеся в первых – самых опасных, как стало понятно, рядах идущих, негромко ругались (ругаться громко боялись), плевались, недобро косясь в сторону фрицев:

– Сосискоеды хреновы, хотят из нас мясо сделать… Подставляют нас по первое число… Вот недоноски из фатерлянда!

Легачёв попробовал вмешаться в ругань, повысил голос:

– Прекратить разговорчики, пока господин оберштурмфюрер всех нас не прижучил!

– И не прижучит. А ты, если будешь выслуживаться перед ним, в первые же десять минут получишь пулю в черепушку. Понял?

После такого предупреждения Легачёв затих, словно бы сам себя пробкой заткнул. И больше не возникал. А полицаи продолжали тихо роптать, ругали оберштурмфюрера и Гитлера, Сталина и войну, ругали всех и вся, жалели себя и долю свою, шарили глазами по деревьям и, трясясь, ждали, когда же раздастся новый взрыв…

Уже на ходу Легачёв выделил из своей команды шесть человек и послал их вперёд.

– Идите, будете боевым охранением… Оберштурмфюрер приказал. Под ноги только смотрите – вдруг ещё попадутся мины?

Мины полицаям попались, и не одна, но, когда раздались эти взрывы, ни Легачёву, ни оберштурмфюреру уже было не до мин – загрохотали партизанские автоматы, а с двух сторон окопа, который занимал Чердынцев, ударили пулемёты, беря карателей в клещи.

Завязался бой – долгий, тяжёлый. Не было в этом бою пощады никому – ни нашим, ни немцам, ни птицам, ни зверям: всех корёжили пули, осколки гранат, раскалённые охлесты взрывов, лес стонал, недалёкая река тоже стонала – в нескольких местах лопнул лёд, природа горевала и мучилась. Клёст пытался командовать боем, поначалу ему казалось, что это удаётся, на деле же было не так: полевая команда слушалась только своего начальника, эсэсовцы приказов не слышали и действовали, кто как мог, полицаи вообще норовили расползтись во все стороны, как тараканы, а человек с сомнительной, на их взгляд репутацией, Легачёв совсем не был им указом. Когда Клёст понял, что наладить бой так, как ему хочется, не удастся, он решил действовать по старому методу: «Бей своих, чтобы чужие боялись!»

Он увидел, как два полицая, трясясь, пытаются укрыться за каким-то кустом, не выдержал, поднялся в рост – не побоялся пуль, – подбежал к ним и заорал что было силы:

– А ну встать, сволочи! – Увидел встревоженные, какие-то опрокинутые глаза полицаев, это разозлило его ещё больше, он совсем забыл, что полицаи не знают немецкого языка, поэтому и не понимают оберштурмфюрера, проорал снова: – А ну встать, скоты, кому сказано!

Полицаи хоть и не разобрали, что выкрикивает им эсэсовец, но через несколько мгновений всё-таки сообразили, чего он хочет, и, опасливо вжимая головы в плечи, кругом ведь свистели пули, начали, цепляясь пальцами за куст, подниматься.

– Вы трусы! – прокричал им, напрягаясь изо всех сил, Клёст. – А трусов в бою расстреливают.

Он ткнул «парабеллумом» в лицо одного полицая, нажал на спуск, и у того над правой бровью образовалось глубокое красное пятно, из которого выбрызнула густая мозговая кровь. Полицай, уже мёртвый, недоумённо похлопал глазами и повалился на куст, подмял его тяжёлым телом и сполз вниз, приклеился влажной, быстро пропитавшейся кровью головой к снегу.

– Трус! – прокричал Клёст в лицо второму полицаю. – Ты тоже достоин пули! А ну вперёд!

Полицай втянул голову в плечи так сильно, что она чуть по макушку не въехала у него в грудную клетку, подчиняясь команде эсэсовца, пробежал несколько метров и залёг. Огонь партизан был сильным. Надо много молиться, чтобы не зацепила партизанская пуля.

А немцы несли потери. Они хоть и мастера воевать, но победа даётся им только тогда, когда спины их уязвимые прикрывает тяжёлая бронированная техника. И у полицаев были потери – несколько человек застыли неподвижно на снегу, впаялись в него своими телами, один из подстреленных был, правда, ещё жив – ногами судорожно подёргивал, словно бы кому-то знак подавал, но конец его был очень близок.

Старшина Иванов с напарником Кузьмой двигались за немцами следом, почти впритык, правда, особо не торопились, хотя могли убыстрить ход, битюги бы здорово помогли им в этом, но старшина рассудил разумно: немцы – большие аккуратисты, они когда находятся в походе, то боевое охранение выставляют не только впереди, по движению, но и сзади, арьергард называется… Вполне возможно, они арьергард на этот раз выставили, поэтому упаси Господь на него наткнуться.

Иванов двигался верхом на битюге впереди, подбадривал засыпающего на ходу коня ударами каблуков в низ брюха. Кузьма, управляя двумя другими битюгами, шёл на санях следом. Иногда старшина останавливался, вглядывался в следы и произносил неспешно: