Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире Конигсбург Э.
— Джимми! Так вот как ты выигрываешь эти деньги!
Джимми с достоинством поклонился:
— Вообще-то, да. Ну и еще, знаешь, Брюс плохо различает валетов, дам и королей. До сих пор их путает, представляешь?
— Но почему же ты обманываешь своего лучшего друга?
— Сам не знаю. Наверно, я просто люблю сложности.
— Ладно, хватит про деньги. Пора подумать, где мы спрячемся, когда они начнут запирать музей на ночь.
Рядом с окошком информационного бюро они взяли бесплатную схему музея, и Эмма выбрала места, в которых им предстояло переждать самое опасное время — когда музей уже закрыт для посетителей, но смотрители и охранники еще не разошлись по домам.
Перед самым закрытием, решила Эмма, они отправятся в туалеты — она в женский, Джимми в мужской.
— Пойдешь в туалет на первом этаже, рядом с рестораном, — объявила она брату.
— Я что, должен ночевать в туалете? Там же холодно! Кафель кругом. И потом, там все звуки делаются в десять раз громче. А я и так звеню.
— Зайдешь в кабинку, — неумолимо продолжала Эмма, — и заберешься наверх.
— Наверх — куда? Про какой верх ты говоришь?
— Ты прекрасно знаешь. Залезешь с ногами.
— В смысле, я должен встать на унитаз? — уточнил Джимми. Он всегда все уточнял.
— А на что еще можно встать в кабинке туалета? Голову опустишь, а дверцу в кабинку оставишь слегка приоткрытой.
— Залезть с ногами, опустить голову, приоткрыть дверцу… Зачем это все?
— Затем, что я уверена: когда они проверяют туалеты, они не заходят в каждую кабинку, а просто заглядывают под двери: не видно ли где-нибудь ног? Вот и все. Поэтому нужно просто посидеть там, пока они все не разойдутся по домам.
— А ночной сторож?
— Ах, это!.. — Эмма старалась, чтобы ее голос звучал непринужденно и уверенно, хотя особой уверенности она не чувствовала. — Сторож тут, конечно, есть. Но он следит, чтобы никто не вломился снаружи. Так что нам бояться нечего — мы-то уже внутри. И потом, мы скоро выучим его привычки. А в самих залах просто охранная сигнализация. Значит, ни в коем случае нельзя трогать окна, двери и ценные картины. Ну а теперь идем выбирать себе спальню!
Они отправились в залы с прекрасной старинной мебелью, французской и английской. Там-то Эмма окончательно убедилась: для побега она выбрала самое красивое место в мире. Ей ужасно хотелось посидеть в кресле Марии Антуанетты или хотя бы за ее письменным столом. Однако везде висели таблички «Руками не трогать!», а на некоторых креслах были даже натянуты бархатные шнуры, чтобы никто не мог туда сесть. Да, чтобы почувствовать себя Марией Антуанеттой, придется дождаться темноты…
После долгих поисков Эмма наконец нашла кровать, совершенную во всех отношениях, и объявила Джимми, что спать они будут здесь. Кровать была с роскошным балдахином, с деревянным высоким изголовьем, украшенным резьбой, и двумя колоннами в изножье, тоже резными и деревянными. (Мне хорошо знакома эта кровать, Саксонберг. Она почти такая же громадная и вычурная, как моя, и тоже изготовлена в XVI веке. Одно время я было подумывала подарить свою кровать Метрополитену, но господин Унтермейер опередил меня, передав им в дар свою, ту самую, о которой идет речь, — и мне сразу полегчало. Теперь я могу спокойно нежиться в собственной кровати, не терзаясь совестью из-за того, что в музее такой нет. К тому же я терпеть не могу делать подарки.)
Эмма никогда не сомневалась, что создана для роскоши и красоты. Джимми, наоборот, считал, что сбежать из дому, чтобы снова спать в кровати, — это не побег, а издевательство. Он, Джеймс Кинкейд, лучше уж ляжет на кафельном полу в туалете! Тогда Эмма подвела его к подножью кровати и велела прочесть, что написано на табличке.
— «Руками не трогать», — прочитал Джимми.
Эмма знала, что он нарочно дуется, поэтому сама прочла ему вслух:
— «Ложе, на котором предположительно было совершено убийство Эми Робсарт, первой жены лорда Роберта Дадли, впоследствии графа…»
Джимми не сумел скрыть улыбку:
— Знаешь, Эм, хоть ты и девчонка, а с тобой можно иметь дело!
— Знаешь, Джимми, хоть ты и скупердяй, с тобой можно найти общий язык! — улыбнулась в ответ Эмма.
И тут, в этот миг, что-то произошло. И Эмма, и Джимми пытались рассказать мне об этом, но у них не очень хорошо получилось. Я-то знаю, что это было, но им говорить не стала. И не стану. Совершенно не обязательно все объяснять умными словами. Тем более Эмме, которая и так слишком любит умные объяснения.
А случилось вот что. Именно в тот миг они почувствовали, что они — вместе, что они стали единым целым. Они и раньше, еще до того, как сбежали из дому, иной раз действовали сообща; но одно дело — когда люди просто что-то делают вместе, и совсем другое — когда они чувствуют, что они вместе. Это не значит, что Эмма и Джимми бросили спорить и пререкаться. Просто они больше не пререкались попусту — только по делу. Со стороны, правда, их препирательства выглядели точно так же, как раньше, потому что быть вместе — это такая штука, которая незаметна непосвященному. Она незрима. Ее называют по-разному. Иногда общностью интересов, а иногда и любовью. Но важно, что она крайне редко происходит с двумя людьми одновременно. Особенно если эти люди — брат и сестра, которые, даже если делают что-то вместе, редко обращают друг на друга внимание.
Эмма и Джимми действовали строго по плану: вышли из музея, обогнули здание и вошли в него же с противоположной стороны. Когда охранник у входа в Детский музей велел им сдать музыкальные инструменты, Эмма сказала, что они всего на секунду: их ждет мама, и они сейчас все вместе пойдут домой. Охранник пустил их, не сомневаясь, что если дети пройдут слишком далеко, то какой-нибудь его коллега их остановит. Но Эмма и Джимми уж постарались не попасться на глаза охране до самого звонка. Звонок означал, что музей через пять минут закрывается. И они разошлись по туалетам.
Каждый просидел в своей кабинке до половины шестого, чтобы в здании уже точно не осталось ни посетителей, ни сотрудников. А потом они вышли и встретились. Зимой в половине шестого вечера уже темно, но нигде не бывает так темно, как в нью-йоркском музее Метрополитен. Под его высоченными потолками скапливается столько тьмы, что все вокруг становится еще чернее. Джимми и Эмма шли бесконечно долго; им казалось, что они прошагали уже много миль. Хорошо еще, что проходы в музее широкие, а то мало ли на что наткнешься в темноте.
Наконец они вышли в зал английского Возрождения, и Джимми немедленно плюхнулся на кровать. Он забыл, что было всего шесть часов, и думал, что мгновенно уснет, — настолько он устал. Но уснуть не получилось. Во-первых, он был голоден. А во-вторых, в этой кровати ему было как-то не по себе. Поэтому он встал, переоделся в пижаму и снова забрался в кровать. Стало получше. Эмма к этому времени тоже надела пижаму и легла. Ей тоже хотелось есть и тоже было неуютно. Такая шикарная, такая романтическая кровать — и так противно отдает плесенью! Ох, с каким бы удовольствием Эмма все тут выстирала вкусно пахнущим стиральным порошком!
Джимми ерзал и вертелся. Он все еще чувствовал себя странно, но не потому, что боялся, как бы их не поймали. Об этом он вообще не заботился — настолько здорово Эмма все придумала и спланировала. Странное ощущение, охватившее его, не имело ничего общего со странным местом, в котором они устроились на ночь. Эмма испытывала такое же чувство. Джимми лежал молча, пытаясь понять, что же с ним происходит. Наконец его осенило.
— Эм! — прошептал он. — Я не почистил зубы!
— Понятное дело, — отозвалась Эмма. — Зубы-то чистят после ужина — а где он, наш ужин?
Оба тихонько рассмеялись.
— Завтра, — заверила его Эмма, — мы все организуем еще лучше!
Дома они никогда не ложились спать в такую рань. Но Эмма, как и Джимми, чувствовала себя совершенно изможденной. Наверно, думала она, у нее анемия из-за дефицита железа. А может, это стресс. А может, голова кружится от голода, и клеткам мозга не хватает кислорода для роста, и… Она сладко зевнула.
На самом деле причин для тревоги у Эммы не было. Просто слишком уж трудным выдался день. Трудным и необычным. И вот она лежала в тишине и темноте огромного музея, ощущая рядом тепло Джимми. Тишь, большая и мягкая, как одеяло, окутала их с головы до пят. Брат и сестра дышали ровно и спокойно. Эмма больше не думала о стрессе и кислороде. Теперь в голове у нее роились тихие и теплые слова: мех, пух, уют, чай с вареньем… Даже шаги ночного сторожа не нарушали, а лишь подчеркивали убаюкивающую тишину, словно припев колыбельной…
Шаги смолкли, а они все еще лежали тихо-тихо, не шевелясь. Потом прошептали друг дружке «спокойной ночи» и провалились в сон. Спали они как всегда спокойно, не ворочаясь, и их никто не заметил.
(Разумеется, Саксонберг, балдахин над кроватью тоже сыграл свою роль.)
Глава 4
На следующее утро Эмма и Джимми проснулись совсем рано, еще до рассвета. В животах у обоих было пусто и плоско, как в выдавленном тюбике от зубной пасты. Надо было поскорее вставать и прятаться в безопасное место, пока сотрудники музея не пришли на работу.
Ни Джимми, ни Эмма не привыкли подниматься в такую рань, тем более такими неумытыми и голодными. Одеваясь, они не разговаривали, только дрожали и ежились. Этот особый предрассветный холод знаком каждому, кто встает слишком рано. Он одинаков и зимой и летом, потому что исходит не снаружи, а изнутри. Видимо, в любое время года что-то внутри нас прекрасно понимает: глупо вставать, когда утро еще не настало. Эмма особенно не любила тот миг, когда пижама уже снята, а белье еще не надето. Поэтому, перед тем как переодеться, она всегда раскладывала белье на постели, чтобы влезть в него как можно быстрее. И сейчас она тоже так сделала, но, натягивая маечку, помедлила, с наслаждением вдыхая чудесный аромат стирального порошка и чистой хлопчатобумажной ткани. Свежие запахи всегда были у Эммы на втором месте после изысканности и красоты.
Когда они оделись, Эмма прошептала на ухо Джимми:
— Прячем вещи — и по кабинам!
Они решили рассовать портфели и футляры по разным тайникам. Возможно, какой-нибудь смотритель что-то и обнаружит — но ведь не всё сразу! А метки со своими именами Эмма и Джимми сняли со всех вещей еще дома. Но это догадался бы сделать любой ребенок, который хотя бы месяц в своей жизни смотрел телевизор.
Эмма спрятала скрипичный футляр в саркофаге. Саркофаг был гораздо выше Эммы — Джимми даже пришлось подсадить сестру, чтобы она могла дотянуться. Это был древнеримский мраморный саркофаг с красивой резьбой и без крышки. Портфель Эмма пристроила за гобеленовой ширмой в зале французской мебели. Джимми хотел было припрятать свое имущество среди египетских мумий, но Эмма сказала, что незачем так усложнять себе жизнь. Египетское крыло Метрополитена находилось чересчур далеко от их спальни, и добираться туда пришлось бы с такими трудностями, что проще уж сразу в Египет. Поэтому Джимми пришлось засунуть футляр от трубы в огромную погребальную урну, а портфель примостить за драпировкой, служившей фоном для какой-то средневековой статуи.
А вот ящики всех старинных столов, буфетов и комодов зачем-то были заперты наглухо — ни один из них не хотел выдвигаться. Похоже, музейных работников совсем не заботило, удобно ли Джеймсу Кинкейду.
Команда «по кабинам» означала: пора снова отправляться в туалетные кабинки, чтобы переждать опасное время, когда музей еще закрыт для посетителей, но уже открыт для сотрудников. Джимми и Эмма умылись, причесались и даже почистили зубы. А затем потянулись тоскливые минуты ожидания.
В то первое утро брат с сестрой еще не знали, когда именно сотрудники Метрополитена приходят на работу, поэтому заняли свои позиции задолго до десяти. Эмма терпеливо ждала, и в животе ее было так же пусто, как в музейных коридорах перед открытием. Есть хотелось больше всего на свете, но она изо всех сил старалась не думать о еде.
А вот Джимми в то утро допустил досадную оплошность. Услышав звук текущей из крана воды, он подумал, что музей уже открыт и кто-то из посетителей просто зашел в уборную. Джимми взглянул на часы. Было пять минут одиннадцатого — а ведь музей открывается в десять. И он спокойно вышел из кабинки. Но оказалось, что это никакой не посетитель, а уборщик, который набирал воду в ведро. Он как раз наклонился, отжимая швабру, — и тут вдруг неведомо откуда перед ним появились ноги мальчика, а следом и сам мальчик.
— Ты откуда взялся? — спросил уборщик.
Джимми улыбнулся:
— Мама говорит, что ей меня Бог послал.
Он учтиво поклонился и вышел, в восторге от того, что лицом к лицу столкнулся с опасностью и так достойно вышел из положения. Ему не терпелось рассказать эту историю сестре, но на голодный желудок Эмме трудно было в полной мере оценить его находчивость.
Ресторан при музее открывался только в одиннадцать тридцать, а кафетерий и того позже. Не в силах ждать, они вышли из музея и направились прямиком к уличному кафе-автомату. Джимми отсчитал двадцать пятицентовых монет и половину вручил Эмме, а половину оставил себе. Купив себе бутерброд с сыром и кофе, он мгновенно проглотил то и другое, но ни капельки не наелся. Поэтому он сказал Эмме, что можно, если она хочет, купить еще два пирожных по двадцать пять центов. Эмма, которая съела кашу и выпила ананасовый сок, объяснила брату, что он неправильно питается: на завтрак надо есть завтрак, а не полдник. Джимми в ответ заявил, что все это глупости и нужно смотреть на вещи шире.
Эмма и Джимми учли все ошибки вчерашнего дня. Зная, что поесть им удастся не больше двух раз, они купили пакетики крекеров с ореховой начинкой и рассовали по карманам: это на вечер. А пообедать они решили в музейном кафетерии, примазавшись к какой- нибудь группе школьников. Этих групп там было полным-полно — выбирай любую. Если раствориться в толпе, твоего лица никто не запомнит.
Вернувшись в музей, Эмма объявила, что им невероятно, немыслимо повезло. Им выпала удача: каждый день они смогут узнавать что-то новое. Никогда еще, ни у каких других детей в мире не было такой возможности. Поэтому перед ними, Эммой и Джеймсом Кинкейдами, стоит задача узнать все обо всем, что есть в музее. Нет, не сразу, конечно. А понемногу, по порядку. (Вряд ли Эмма знала, что в Метрополитене более 365 тысяч экспонатов. Но даже знай она об этом, она все равно не отказалась бы от своего намерения. Эмма любила строить планы, и планы эти были такими же грандиозными, как и сам музей.) Каждый день они будут выбирать какой-нибудь зал и узнавать о нем всё. Первым выбирает Джимми, за ним Эмма, потом опять Джимми — и так далее. Точно так же, как дома они по очереди выбирали, что смотреть по телевизору.
Но Джимми думал иначе. Узнавать каждый день что-то новое — мысль совершенно бредовая. Такая бредовая, что «убицца можно». Эмма просто не понимает, что тут ей не школа. Ну так он ей объяснит, решил Джимми — и заявил, что желает начать с итальянского Ренессанса. Он понятия не имел, что такое Ренессанс. Просто слово было красивое и умное, и к тому же он заметил, что этого Ренессанса в музее ужас сколько, так что Эмма сама скоро не выдержит и откажется от своей дурацкой затеи.
Когда Эмма предложила брату выбирать первым, она была уверена, что он назовет зал оружия и рыцарских доспехов. Она и сама бы с удовольствием поразглядывала все эти мечи, щиты, латы… На них можно отвести даже не один, а целых два дня. Эмма подумала, что если Джимми выберет этот зал, то она на следующий день назовет его же. И вдруг ни с того ни с сего — итальянский Ренессанс! Обалдеть можно. Но Эмма догадалась, в чем тут дело. Или, во всяком случае, думала, что догадалась. Потому что в прошлом учебном году она ходила не только на теннис, балет и плаванье, но и в кружок истории искусств. И в кружке им рассказывали, что Ренессанс — или, по-другому, Возрождение — считается эпохой прославления человеческого тела. Насколько поняла Эмма, имелось в виду не какое-нибудь тело, а обнаженное — проще говоря, голое. Эти художники итальянского Возрождения только и делали, что рисовали голых тетенек, розовых и пухлых. Потому-то Эмма и удивилась: ей казалось, что Джимми для всего этого еще слишком мал.
И правильно казалось. Джимми понятия не имел о прославлении человеческого тела в эпоху Ренессанса. Он всего-навсего хотел, чтобы Эмме поскорей стало скучно и она придумала бы что-нибудь другое.
Тем не менее выбор был сделан, и они направились к широченной лестнице, которая вела от главного входа прямо в зал итальянского Ренессанса.
Если вы задумали что-то сделать в Нью-Йорке, можете не сомневаться, что точно такая же мысль, в это же самое время, пришла в голову еще паре тысяч человек. И будьте уверены: половина этого народу уже выстроилась в очередь, готовая выполнить задуманное.
Вот и перед входом в зал итальянского Ренессанса топталась длиннющая очередь. Эмма и Джимми решили, что так и должно быть. Ведь Нью-Йорк — это средоточие культуры и искусства. (Между прочим, Саксонберг, с точки зрения искусствоведов итальянское Возрождение — тоже средоточие культуры и искусства: тогда искусством не занимался разве что ленивый. В Италии XV–XVI веков художников и скульпторов было не меньше, чем законов в нашем налоговом кодексе, и разобраться в них было точно так же непросто.)
Когда Эмма и Джимми дошли до верхней ступеньки, охранник махнул рукой куда-то вправо и сказал: «Конец очереди там. Все становятся в одну линию и проходят друг за другом». Брат и сестра подчинились — во- первых, они не собирались пререкаться с охранниками и привлекать их внимание, а во-вторых, у них все равно не было другого выхода: острые локти стоявших в очереди надежно преграждали путь.
Эмма и Джимми вели себя так, как ведут себя в очереди все дети: становились на цыпочки, вытягивали шеи и вертели головами, тщетно надеясь хоть что-то разглядеть за спинами взрослых. Но Джимми видел лишь серый пиджак стоявшего перед ним человека, а Эмма — голову Джимми и кусок того же серого пиджака.
Только заметив впереди репортера с фотоаппаратом, дети поняли: сейчас они наконец что-то увидят. В руках у журналиста был большой черный фотоаппарат со вспышкой, на котором ровными белыми буквами было выведено: «Нью-Йорк Таймс». Когда они поравнялись с репортером, Джимми даже попытался замедлить шаг, чтобы попасть в кадр. Он обожал фотографироваться, особенно для газет.
Однажды их класс водили на экскурсию в пожарную часть, и в местной газете появилась об этом заметка с фотографией. Джимми оказался в самом центре. Он купил целых семь газет и сделал из них обложки для книг — так, чтобы фотография была на лицевой стороне. Когда обложки начали рваться, он обернул их сверху пленкой. Книги в этих обложках до сих пор стояли у него на полке.
Наблюдая за маневрами Джимми, Эмма забеспокоилась. Она-то понимала, что им совершенно ни к чему красоваться в нью-йоркских газетах, в репортаже из Метрополитена! Особенно если родители все- таки их ищут. В Гринвиче наверняка кто-нибудь выписывает «Нью-Йорк Таймс». Увидят пропавших детей на фотографии и скажут маме и папе. Это все равно что доставить родителей прямо к главному входу в музей! Неужели ее братец совсем ничего не соображает?!
Эмма пихнула Джимми в бок, да так, что он чуть не ткнулся носом в серый пиджак. Джимми повернул голову и попытался испепелить сестру взглядом, но она и не заметила. Потому что в этот момент ей наконец открылось то, ради чего выстроилась вся эта длиннющая очередь.
Это была фигурка ангела. Девочки-ангела со сложенными на груди руками. Казалось, от нее исходит сияние. Ничего прекраснее Эмма никогда не видела. Она замерла на месте, не в силах оторвать глаз от этой красоты. Ей хотелось задержаться и получше рассмотреть ангела — но очередь напирала. Ну погоди, думал тем временем Джимми, я тебе покажу, как пихаться.
Очередь, направляемая ограждением из бархатных шнуров, доходила до конца зала. Минута — и Эмма с Джимми вместе со всеми уже спускались по лестнице на первый этаж. Эмма не замечала ничего вокруг. Мысли ее были поглощены девочкой-ангелом. Какая удивительная… Необыкновенная… А что в ней необыкновенного? Да, конечно, она красивая. Тонкая. Изящная. Ну и что? Ведь в музее столько всего красивого. Взять хоть саркофаг, в котором лежит сейчас ее скрипичный футляр. А главное — почему вокруг этой фигурки столько шума? Огромная очередь… Журналист с фотокамерой… Ага, значит, завтра в газете должен быть репортаж — вот из него все и узнаем, решила Эмма.
— Джимми, завтра нужно купить «Нью-Йорк Таймс». Там будет написано про этого ангела.
Но Джимми все еще не мог успокоиться. Она думает, ей все сойдет с рук? Она будет пихаться, а он ей — газеты покупать? Кому нужна газета, если там нет его, Джимми, фотографии? Ладно. В конце концов, деньги- то у него.
— «Нью-Йорк Таймс» стоит целых десять центов. Мы не можем себе такого позволить.
— Джимми, ты что! Тебе не хочется прочитать про этого ангела? Не любопытно узнать, почему столько народу пришло на нее посмотреть?
Джимми, может, и было любопытно, но сейчас важнее было доказать сестре, что никому не позволено толкать и пихать его безнаказанно.
— А ты завтра толкни кого-нибудь посильней и, пока он будет падать, выхвати у него газету, — посоветовал он. — А насчет купить — извини. Наш бюджет не потянет.
Эмма некоторое время шла молча, задумавшись, потом упрямо мотнула головой:
— Ничего. Я все равно узнаю!
Она по-прежнему была полна решимости учиться. Да, сегодня не вышло узнать все про итальянский Ренессанс, но не пропускать же из-за этого занятие!
— Раз так — идем в залы Древнего Египта. Это и будет наш сегодняшний урок.
Джимми с удовольствием обошелся бы и без уроков, но мумии ему нравились, и он без особых возражений последовал за сестрой в египетское крыло. Там они встретили школьников — целый класс. У каждого на голове был обруч из синей бумаги с надписью «Штат Вайоминг, 6 класс». Школьники расположились на маленьких цветных ковриках вокруг стеклянной витрины с мумией. Учительница сидела тут же — на складном стульчике.
Эмма и Джимми, побродив по залу, подошли поближе и стали вести себя так, как будто они из того же класса. Они вместе со всеми слушали гида, очень красивую девушку, и им ни капельки не было скучно. Оказывается, чтобы узнавать новое, не обязательно ходить в школу! Девушка-гид рассказала им, как в Древнем Египте делали мумии и как они там прекрасно сохранялись благодаря сухому климату. Она рассказала о раскопках древних гробниц, о дочери фараона, прекрасной Ситхатор, и о ее драгоценностях, которые хранились в соседнем зале. Закончив рассказ, девушка спросила, есть ли у кого-нибудь вопросы.
Я много раз наблюдала группы школьников в музее и поэтому могу сообщить вам, чем занимались в этот момент шестиклассники. Как минимум двенадцать из них кривлялись и корчили друг другу рожи. Еще столько же мечтали о котлете с жареной картошкой. Не менее четырех изнывали от жажды. Так что вопрос возник у одного Джимми:
— А сколько тогда стоило стать мумией?
Хорошенькая девушка-гид не сомневалась, что это шестиклассник из Вайоминга; учительница шестиклассников думала, что это «подсадная утка» — мальчик из музея, который специально задает вопросы, чтобы и другим детям захотелось о чем-нибудь спросить; зато сами шестиклассники точно знали: это чужак. Как и девчонка с ним рядом. Но, с другой стороны, пусть себе спрашивают, о чем хотят. Музей же для всех, правда?
Так или иначе, вопрос Джимми заметили. Шестеро прекратили кривляться, еще шестеро забыли о котлете с картошкой, троих перестала мучить жажда. Все смотрели на Джимми. Эмма тоже смотрела на него — и отчаянно жалела, что под рукой у нее нет бочонка с бальзамирующим составом. С каким удовольствием она сделала бы из этого родственничка мумию! Может, тогда до него дошло бы, что такое «не привлекать к себе внимания».
Тем временем девушка объяснила: некоторые люди всю жизнь копили на то, чтобы из них сделали мумию; так что это стоило им очень дорого.
— Можно даже сказать, что это стоило им жизни, — тут же добавил с места один умник.
Дети рассмеялись и, подхватив свои коврики, направились в следующий зал. Эмма хотела было изменить план и увести любознательного братца подальше, но заглянув в зал, куда девушка увела шестиклассников, Эмма чуть не зажмурилась от блеска и великолепия мерцающих в витринах драгоценностей… Пришлось идти следом за школьниками.
Увы, экскурсия по этому залу длилась недолго. На прощанье девушка-гид сказала, что желающие могут купить в музейном киоске буклеты о Древнем Египте.
— А они дорогие? — снова высунулся Джимми.
— По-разному, — ответила девушка. — Одни совсем дешевые, стоят не больше, чем «Нью-Йорк Таймс», другие — гораздо дороже.
Джимми покосился на Эмму. Лучше бы он этого не делал. Эмма загадочно ухмылялась — точь-в-точь как бронзовая египетская кошка, рядом с которой они стояли.
Отличий между кошкой и Эммой было два: во-первых, у кошки в ушах были крохотные золотые сережки, а во-вторых, вид у нее все-таки был не такой самодовольный, как у Эммы.
Газету «Нью-Йорк Таймс», которая им была нужна, они все-таки добыли. Причем покупать ее не пришлось: человек, купивший газету, положил ее на прилавок музейного киоска, а сам принялся рассматривать альбом «Ювелирные изделия Древней Греции». Тем временем брат и сестра попросту стянули газету с прилавка, после чего незамедлительно покинули территорию музея.
Эмма читала газету за завтраком в кафе-автомате. Она, конечно, хорошо помнила, что на завтрак положено есть завтрак, но сегодня она была готова смотреть на вещи шире. А именно — наесться до отвала, так чтобы ни один цент, выделенный ей казначеем, не пропал впустую. Дело в том, что крекеры и орешки, которыми они хрустели вчера вечером в кровати, не очень- то помогли. Быть беглецом, конечно, здорово, но есть и один серьезный минус: беглецам все время хочется есть. Поэтому Эмма взяла себе огромную запеканку из макарон с сыром, тушеную фасоль и кофе. Джимми последовал ее примеру.
Информация, которая их интересовала, оказалась на первой странице второй половины «Нью-Йорк Таймс». Заголовок гласил: «Новое приобретение музея Метрополитен! Рекордное число посетителей!» Статью сопровождали три фотографии: на одной было запечатлено «рекордное число посетителей», томящихся в длинной очереди, на другой — сама статуэтка, на третьей — директор музея с заместителем. Кстати, Саксонберг, газету вы найдете в моем архиве, в одном из семнадцати шкафов у северной стены моего кабинета. Тем не менее привожу текст этой статьи целиком.
НОВЫЙ ЭКСПОНАТ В МЕТРОПОЛИТЕНЕ!
Любители искусства в волнении: неужели автор загадочной статуэтки — сам Микеланджело?
По сообщению руководства музея искусств Метрополитен, около 100 ООО человек поднялись по центральной лестнице музея, чтобы полюбоваться одним из последних приобретений Метрополитена — статуэткой высотой в 24 дюйма, получившей название «Ангел». Такой интерес к небольшой мраморной скульптуре вызван, во-первых, необыкновенными обстоятельствами ее приобретения и, во- вторых, тем, что автором этой работы может оказаться Микеланджело Буонаротти, один из гениев итальянского Возрождения. Если подтвердится, что «Ангел» действительно является ранней работой Микеланджело, это будет означать, что музей совершил самую выгодную покупку за всю свою историю: «Ангел» был приобретен в прошлом году на аукционе за 225 долларов. Чтобы лучше понять, насколько повезло музею, достаточно упомянуть тот факт, что принц Франц-Иосиф II недавно согласился продать совсем маленькую картину Леонардо да Винчи — другого гения, творившего в ту же эпоху, что и Микеланджело, — за 5 миллионов долларов.
Метрополитен приобрел статуэтку в прошлом году. Один из кураторов музея увидел ее на предварительном просмотре произведений искусства, которым впоследствии предстояло быть выставленными на аукцион в галерее Парк-Берне. Куратор заподозрил, что это может быть работа Микеланджело, то же подозрение возникло и у других сотрудников музея. Однако все они предусмотрительно держали свои догадки при себе, дабы не подогревать интерес конкурентов к заветному лоту. В музее статуэтка была подвергнута тщательнейшему анализу, впроведении которого приняли участие как искусствоведы Метрополитена, так и зарубежные специалисты. Большинство экспертов склоняются к тому, что фигурка ангела была создана около 470 лет назад, когда великому Микеланджело было немногим более двадцати.
На аукцион в Парк- Берне статуэтка попала из коллекции миссис Базиль Э. Франквайлер. По ее словам, эту скульптуру она приобрела незадолго до начала Второй мировой войны у одного коллекционера и искусствоведа, бывшего сотрудника галереи Уффици во Флоренции (Италия). Особняк миссис Франквайлер на 63-й Восточной улице долгое время был одной из главных достопримечательностей Манхэттена благодаря коллекции произведений искусства, считавшейся одной из лучших частных художественных коллекций в западном полушарии. Многие, однако же, полагали, что это не коллекция, а гигантский винегрет, где подлинные ценности перемешаны с обычными безделушками. Три года назад миссис Франквайлер закрыла свою резиденцию на Манхэттене, и с тех пор многие экспонаты из ее коллекции появляются в самых разных галереях и на аукционах.
Мистер Франквайлер, сколотивший в свое время изрядное состояние на кукурузном масле и попкорне, скончался в 1947 году. В настоящее время его вдова, миссис Франквайлер, живет в своем поместье в городе Фармингтоне, штат Коннектикут. Когда-то ее дом был открыт для великих людей из мира искусства, бизнеса и политики; сейчас туда вхожи только ее помощники и близкие друзья. Детей у Франквайлеров нет.
«Вне зависимости от того, подтвердится ли авторство Микеланджело, — заявил вчера нашему корреспонденту представитель музея, — мы чрезвычайно довольны этим приобретением». Хотя Микеланджело Буонаротти прославился в первую очередь росписью Сикстинской капеллы в Риме, он всегда считал себя скульптором. И самым любимым его материалом был мрамор. Действительно ли последнее приобретение музея — один из ранних шедевров великого мастера? Этот вопрос пока остается загадкой для специалистов.
Если бы интересы Эммы были немного шире и она бы начала читать газету с политических новостей на первой странице, а потом перешла бы к продолжению этих новостей на странице двадцать восемь, — то в углу этой самой двадцать восьмой страницы она обнаружила бы совсем маленькую заметку, которая, скорее всего, показалась бы ей небезынтересной. В заметке говорилось о том, что в Гринвиче, штат Коннектикут, в среду пропали сын и дочь мистера и миссис Кинкейд. О письме Эммы к родителям там не было ни слова; зато было сказано, что, когда детей видели в последний раз, на них были стеганые спортивные куртки. (Тоже мне особая примета. Из десяти американских детей девять ходят в стеганых спортивных куртках.) Дальше в заметке говорилось, что у Эммы «темные волосы и миловидное лицо», а у Джимми — «темные волосы и карие глаза». Пропавших детей разыскивает полиция Гринвича, а также соседних городов: Дарьена и Стэмфорда, штат Коннектикут, и Порт-Честера, штат Нью-Йорк. (Видите, Саксонберг, все дело в том, что Эмма слишком легко нашла статью о статуэтке! Ей даже не понадобилось читать первую половину газеты. А ведь в процессе поиска — как я уже не раз вам говорила — человек находит гораздо больше, чем ищет. Не забудьте об этом, когда станете искать что-либо в моем архиве.)
Эмма и Джимми очень внимательно прочли статью про статуэтку, а Эмма — даже дважды, чтобы получше все запомнить. Теперь она точно знала: это не только самая красивая скульптура в мире, но и самая загадочная!
— И все-таки, — заметил Джимми, — двести двадцать пять долларов — не так уж мало. Я, например, таких денег вообще в глаза не видел. Даже если собрать все, что мне надарили на дни рожденья и на Рождество за все девять лет моей жизни, все равно столько не наберется!
— Хорошо, — сказала Эмма. — Вот скажи, два цента с четвертинкой — это много или мало?
— Для меня, может, и много.
— Это точно, — вздохнула Эмма. — Для тебя, может, и много. Но для большинства людей на нашей планете это почти ничего, уж поверь мне. Так вот, если окажется, что эту статуэтку изваял сам Микеланджело, ее цена возрастет с двухсот двадцати пяти долларов до двух миллионов двухсот пятидесяти тысяч. Это как если бы два с четвертью цента внезапно стали стоить двести двадцать пять долларов, понимаешь?
Джимми молчал, переваривая услышанное.
— Когда я вырасту, — сказал он наконец, — я постараюсь всегда точно выяснять, кто что изваял!
А Эмме только того и надо было. Идея, которая мелькнула в ее сознании еще вчера при виде «Ангела» и укрепилась сегодня благодаря статье в газете, в этот миг наконец стала понятна ей самой.
— Джимми! А зачем ждать, когда мы вырастем? Давай начнем прямо сейчас! Ну не узнаем мы все обо всем, что есть в музее, — и пусть. Зато раскроем тайну «Ангела»!
— Так у нас больше не будет экскурсий, как вчера?
— Будут! — убежденно ответила Эмма. — Просто мы не будем узнавать все обо всем. Зато постараемся узнать все о Микеланджело.
Джимми прищелкнул пальцами.
— Эврика! — воскликнул он и победно растопырил обе пятерни.
— Это ты про что? — не поняла Эмма.
— Про отпечатки пальцев, про что же еще! Если статуэтку сделал Микеланджело, значит, на ней остались отпечатки его пальцев.
— Ну и что? Даже если они за пятьсот лет не стерлись — как ты узнаешь, что они принадлежали Микеланджело? Вряд ли он состоял на учете в полиции. А хоть бы и состоял… Может, в те времена полицейские еще не знали, что надо снимать у всех отпечатки.
— Смотри: можно найти отпечатки пальцев на другой скульптуре, которую наверняка сделал Микеланджело. А потом сравнить их с теми, что на «Ангеле». Вдруг они будут точь-в-точь такими же?
Эмма доедала тушеную фасоль, задумчиво разглядывая фотографию «Ангела» в газете.
— Джимми, а тебе не кажется, что она кое на кого похожа? — Она сложила руки на груди и устремила взгляд вдаль.
— Не знаю. У меня нет знакомых ангелов.
— А ты подумай, — Эмма прокашлялась, слегка вздернула подбородок и снова уставилась в пространство. — На одежду, прическу и все такое не смотри. Только на лицо. Никого не напоминает? — Она сунула газету брату под нос и опять застыла в прежней позе.
— Никого, — сказал Джимми, посмотрев на снимок.
— Совсем-совсем?
— Совсем-совсем. — Он снова глянул в газету. — А кого, по-твоему, она должна напоминать?
— Н-не знаю, — Эмма покраснела.
— У тебя что, жар? — спросил Джимми.
— Нет, просто мне кажется, что эта статуэтка похожа на… одну нашу общую знакомую.
— Точно нет жара? А то, я гляжу, ты бредить начала!
Эмма опустила руки и перестала вперять взор в пространство.
— Интересно, кто для нее позировал? — пробормотала она.
— Небось какая-нибудь толстая старушенция. Но резец соскользнул, и получился такой худосочный ангел.
— Джимми, в тебе романтики — как в волке из «Красной Шапочки»!
— Романтика! Да на что мне твоя романтика? Вот разгадывать загадки мне нравится.
— Мне тоже! — заверила брата Эмма. — Но я хочу узнать про этого ангела все-все-все, понимаешь?
— Так что, будем искать отпечатки пальцев?
Эмма задумалась:
— Вряд ли это нам поможет. Но я согласна. С чего-то надо начинать. Вот с отпечатков и начнем. Завтра же!
И она снова принялась рассматривать фотографию.
На второй день очередь к «Ангелу» стала еще длиннее. Жители Нью-Йорка прочитали статью в газете, и их разобрало любопытство. К тому же день выдался пасмурным и дождливым, а в такие дни в музеи всегда стекается больше посетителей. В Метрополитен явились те, кто не заглядывал туда много лет, и даже те, кто вообще никогда не бывал в этом музее и не знал, как до него добираться: эти люди находили дорогу по картам и указателям в метро, расспрашивали кондукторов в автобусах и полицейских на улицах. (Даже такой человек как вы, Саксонберг, увидев мое имя в газете рядом с именем Микеланджело, должен был бросить все дела и тут же отправиться в музей. Поверьте, это пошло бы вам на пользу. Но этого не произошло. Неужели ваши интересы в искусстве ограничиваются одними только альбомами с фотографиями ваших внуков? Неужели вы совсем не слышите волшебной музыки, звучащей в имени Микеланджело? А вот я ее слышу — и верю в то, что она и поныне властвует над людскими душами. И пусть властвует, ибо это власть гения! Ту же волшебную музыку слышала и Эмма, стоя во второй раз в длинной очереди. Она, как и Джимми, любила тайны; но тайны всего лишь интриговали ее — а волшебная музыка зачаровывала.)
Им снова не удалось как следует разглядеть «Ангела» — охранники подгоняли, очередь напирала. Ну как, спрашивается, в такой спешке изучать отпечатки пальцев? И они решили заняться расследованием ночью, когда в их распоряжении будет не только статуэтка, но и весь музей. Эмме очень хотелось сделать для девочки-ангела что-нибудь очень важное. Лучше всего — раскрыть ее тайну. Тогда и с ней, Эммой, тоже произойдет что-то очень важное. Только она не знала, что именно.
Направляясь к знакомой лестнице, ведущей обратно на первый этаж, Эмма повернулась к брату:
— Итак, сэр Джеймс, с кем мы сегодня обедаем?
— Полагаю, леди Эмма, мы сумеем подыскать для себя достойную компанию.
— Ну что ж, приступим к поискам, сэр Джеймс!
Джимми галантно предложил ей руку, они величаво сошли по ступеням и с поистине аристократической привередливостью приступили к выбору достойной компании. Поначалу попадалось все не то: эти — переростки, эти совсем малышня, эти какие-то перепуганные, а тут вообще одни девчонки… Наконец в крыле американского искусства они нашли подходящую группу и прослушали замечательную экскурсию о ремеслах американских индейцев. Полтора часа пролетели незаметно. С той же группой они и пообедали, стараясь держаться рядом, но слегка особняком. Не выделяться из толпы, но при этом оставаться самим собой — этому Эмма и Джимми уже научились. (Некоторые люди, Саксонберг, за всю свою жизнь так и не овладевают этим искусством; другие же, наоборот, владеют им чересчур хорошо.)
Глава 5
Шел четвертый день с тех пор, как они сбежали из дома. Эмма ежедневно меняла нижнее белье и требовала того же от Джимми: так уж она была воспитана. Вполне понятно, что перед ними остро встала проблема стирки. Пора было идти в прачечную. Ночью они достали из футляров все грязное и распихали по карманам, а носки, которые не влезли, надели на себя. Поверх чистых, разумеется. Лишние носки зимой еще никому не помешали.
Суббота — самый подходящий день для хозяйственных дел, решили они. По субботам в музей не приводят школьников, так что достойной компании для обеда все равно не предвидится. Эмма предложила и позавтракать, и пообедать в городе, и Джимми согласился. Осмелев, она даже заикнулась о настоящем ресторане, где на столах белые льняные скатерти, а еду приносят официанты в галстуках-бабочках, но Джимми ответил таким твердым «нет», что она даже не попыталась его переубедить.
Они позавтракали в кафе-автомате и отправились в прачечную-автомат. Там они вытащили из карманов целую кучу белья и сняли верхний слой носков, но никто не глазел на них с открытым ртом. Видимо, они были не первыми, кто раздевался прямо перед барабаном стиральной машины. Им пришлось купить порошок за десять центов и еще двадцать пять заплатить за стирку. В круглое окошко было видно, как плещутся и крутятся их разноцветные носки, трусы и майки. Сушка стоила десять центов за десять минут, но им обошлась вдвое дороже — десяти минут не хватило. Результат скорее разочаровал, чем обрадовал: белье сделалось уныло-серым и выглядело очень неряшливо. Эмма с самого начала подозревала, что не стоит стирать белые майки с красными и синими носками, но не выпрашивать же у Джимми еще денег — тем более на стирку грязных носков…
— Ладно, — вздохнула она. — Хоть пахнут хорошо, и на том спасибо.
У Джимми возникла идея:
— Эм, а пошли в какой-нибудь большой универмаг, в отдел телевизоров — посмотрим там мультики!
— Не сегодня. Завтра мы разгадываем тайну «Ангела». У нас будет целое утро — по воскресеньям музей открывается только в час дня. А сегодня надо подготовиться. Мы должны узнать все-все-все про Ренессанс и Микеланджело. Так что идем в библиотеку. На Сорок второй улице есть огромная библиотека.
— А может, все-таки мультики?
— В библиотеку.
— А передачу о животных?
— В библиотеку, сэр Джеймс.
Они рассовали по карманам свое посеревшее белье и вышли из прачечной. На улице Эмма жалобно посмотрела на Джимми:
— А можно мы…
Джимми не дал ей договорить:
— Нет, дорогая леди Эмма. Мы стеснены в средствах. Такси, автобусы, метро — все это не для нас. Не соблаговолите ли опереться на мою руку?
Джимми услужливо подставил руку, Эммина перчатка легла на его варежку — и они пустились в путь. А путь предстоял неблизкий.
Дойдя до цели, они с порога спросили дежурную библиотекаршу, где им найти книги о Микеланджело. Она направила их в детский зал. Там была другая библиотекарша, которая посоветовала им другую библиотеку, на Пятьдесят третьей улице. Джимми с надеждой подумал, что это охладит пыл Эммы, но не тут-то было. Ее даже не смущало, что придется топать одиннадцать кварталов обратно по Пятой авеню. Видя такую целеустремленность, Джимми приуныл: стало ясно, что субботу они проведут так, как задумала Эмма.
В новой библиотеке они для начала изучили все таблички, из которых узнали, что где находится и когда работает. В зале искусства библиотекарша не только помогла им найти книги, выбранные Эммой в каталоге, но и принесла несколько книг по собственному выбору. Эмме это очень понравилось. Ей вообще нравилось, когда ее обслуживали.
Эмма приступила к чтению в полной уверенности, что сегодня же станет настоящим знатоком искусства. Она не взяла с собой ни карандаша, ни бумаги, чтобы делать выписки. Конечно, времени на чтение у нее было не так уж много — что ж, значит, придется запоминать все прочитанное, от начала до конца. И тогда в голове у нее останется не меньше, а то и больше, чем у того, кто читает долго, но запоминает совсем чуть- чуть.
Эмма проявила организаторские способности, достойные президента крупной компании. Она распределила обязанности: Джимми было поручено просматривать альбомы в поисках «Ангела» Микеланджело, а чтение Эмма взяла на себя. Перед ней громоздилась гора толстых книг, набранных мелким шрифтом на тонкой бумаге. Прочтя двенадцать страниц первой книги, она заглянула в конец: сколько еще осталось? Больше двухсот. Не считая примечаний… Эмма просмотрела еще пару страничек и взяла у Джимми один из альбомов с репродукциями.
— Ты же сказала, что будешь читать!
— Я отдыхаю, — прошептала Эмма. — У меня глаза устали.
— Ничего похожего на нашего ангела, — вздохнул Джимми.
— Не сдавайся, смотри дальше. А я еще почитаю.
Через несколько минут Джимми дернул ее за рукав:
— Вот он!
— Совсем непохоже, — пожала плечами Эмма. — Это даже не девочка!
— Конечно, не девочка! Потому что это Микеланджело.
— Сама знаю, — вздернула подбородок Эмма.
— Ага, а две секунды назад не знала. Ты думала, я тебе показываю нашего ангела.
— Да нет же! Я хотела сказать, что… что… Просто у него нос поломан. — Она ткнула пальцем в нос на портрете. — Однажды в ранней юности он подрался, и ему сломали нос.
— Он что, хулиганом был, что ли? Значит, в полиции все-таки могут быть его отпечатки пальцев?
— Никакой он не хулиган. Он гений. Гении все жутко вспыльчивые. Ты хоть знаешь, что он уже при жизни стал знаменитым?
— Хм… Я думал, художники становятся знаменитыми только после смерти. Как мумии.
Они снова замолчали; слышен был только шелест страниц.
— Эм, — озабоченно произнес Джимми, — а у него, оказывается, многие работы утеряны. Так и написано в скобках: статуя утеряна.
— Не может быть! Статуя — это не зонтик, который можно забыть в такси… Если ты, конечно, еще помнишь, что такое такси, — не удержалась Эмма.
— Их не забывали в такси! Их просто не могут найти. Это называется — утеря.
— Утеря! Такого слова вообще нет!
— Убицца! Как это нет? Про утерянные работы Микеланджело написана целая куча книжек. Там и про картины, и про скульптуры!
— Ух ты! — загорелась Эмма. — Так, может, и наш ангел был утерян? А потом нашелся?
— А ангел и купидон — это одно и то же? — спросил вдруг Джимми.
— А что?
— А то, что один купидон Микеланджело точно утерян.
— Ангелы — они с крылышками и одетые, и они христиане. А купидоны — с луком и стрелами, голые и язычники.
— Кто такие эти язычники? Девочки или мальчики? — спросил Джимми.
— Откуда я знаю?
Читать бесплатно другие книги:
