Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире Конигсбург Э.

Глава 9

Такси ехало по длинной широкой аллее — моей аллее, ведущей к моему дому.

— Интересно, — сказал Джимми, — это шоссе принадлежит миссис Франквайлер?

— Так это уже не шоссе, — отозвался таксист. — Это у нее дорога такая, прямо к дому подъезжает. Ну и деньжищ у этой дамочки, доложу я вам! А вот и сам дом.

Джимми присвистнул:

— Ничего себе! Еще один музей.

— Тем лучше, — ответила Эмма, — будем чувствовать себя как дома.

Джимми заплатил таксисту. Эмма потянула брата за рукав и прошептала:

— Дай ему чаевые!

Джимми пожал плечами и ссыпал в ладонь водителя горсть монет. Таксист ухмыльнулся, снял шляпу и отвесил поклон:

— Благодарю вас, сэр!

Когда машина отъехала, Эмма спросила:

— Сколько ты ему дал?

— Все, что у меня оставалось.

— Ну и глупо! На что мы теперь домой-то поедем?

Джимми вздохнул.

— Там всего семнадцать центов оставалось. Домой на них все равно не доберешься. Мы теперь с тобой банкроты. Ну что, покаталась на такси? Довольна?

— Не очень, — призналась Эмма. — С деньгами было как-то спокойнее.

— Да ладно тебе! Ты же сама хотела приключений, а не покоя. Так что выше нос, леди Эмма!

— Какая я теперь леди, раз мы банкроты?

Они поднялись по широким ступеням моего парадного крыльца, и Джимми позвонил. Двери открыл Паркс, мой дворецкий.

— Мы хотели бы повидать миссис Базиль Франквайлер, — сказал Джимми.

— Как о вас доложить?

Эмма прокашлялась для храбрости.

— Эмма и Джеймс Кинкейд.

— Одну минуту, будьте любезны.

Правда, в вестибюле им пришлось простоять не одну минуту, а гораздо дольше. Наконец появился Паркс:

— Госпожа Франквайлер сообщила, что она с вами не знакома.

— Ничего страшного. Мы будем рады с ней познакомиться! — Эмма твердо решила не отступать.

— Какова цель вашего визита? — осведомился Паркс. (Он всегда задает этот вопрос.)

Они растерянно переглянулись. Джимми нашелся первым:

— Будьте добры, передайте миссис Базиль Франквайлер, что мы пришли поговорить об итальянском Ренессансе.

На этот раз Паркс исчез минут на десять, не меньше.

— Следуйте за мной, — сказал он, вернувшись. — Госпожа Франквайлер примет вас в своем кабинете.

Джимми подмигнул Эмме. Он не сомневался, что упоминание итальянского Ренессанса меня заинтриговало.

Вслед за Парксом они прошли через мою столовую, гостиную и библиотеку, забитые антикварной мебелью, восточными коврами и тяжеленными канделябрами. Вы вечно бурчите, что у меня там и воздух «антикварный». А вы как хотели? В таком замшелом доме, как мой, всё древнее, даже воздух.

После всех этих старинных комнат мой кабинет их поразил. Он всех поражает. (Вы однажды сказали, Саксонберг, что он больше похож на научную лабораторию. Ничего странного — я ведь занимаюсь в нем научными изысканиями!) Наверно, он действительно напоминает лабораторию — металл, винил, жаростойкий пластик, лампы дневного света. Однако справедливости ради вы обязаны признать: кое-что от кабинета в нем все-таки есть, а именно — нескончаемые ряды картотечных шкафов вдоль стен.

Когда они вошли, я сидела за одним из рабочих столов, одетая как обычно — в белый лабораторный халат и ожерелье из речного жемчуга.

— Эмма и Джеймс Кинкейд! — провозгласил Паркс.

Я заставила их ждать довольно долго. Паркс пять раз начинал деликатно покашливать, но только на шестом я изволила обернуться. (Вы-то знаете, Саксонберг: с того момента, как Паркс объявил, что меня желают видеть Эмма и Джеймс Кинкейд, я времени даром не теряла. Я проводила расследование. Именно тогда я вам и позвонила. Надо сказать, голос у вас был ну совсем не адвокатский. И это возмутительно. Разве можно так распускаться?) Дети за моей спиной нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Они давно бы уже рискнули обратить на себя мое внимание, если бы не внушительная стать Паркса. Они шмыгали носами, почесывались, а Джимми даже два раза чихнул, причем очень неестественно. Для меня нет ничего проще, чем игнорировать притворный чих, так что я преспокойно продолжала свое занятие.

Как вам известно, я предпочитаю брать быка за рога. Решив наконец, что пора уделить внимание незваным гостям, я резко обернулась и спросила напрямик:

— Вы те самые дети из Гринвича, которых разыскивают уже неделю?

(Признайтесь, Саксонберг, я всегда была мастером эффектных сцен.)

Эмма и Джимми совершенно позабыли, что они беглецы, — ведь до сих пор никто не пытался их разоблачить. Поэтому теперь вид у обоих был изумленный и до крайности перепуганный.

— Хорошо, — сказала я. — Можете не отвечать. Я и сама знаю.

Они заговорили одновременно.

— Как вы про нас узнали? — спросил Джимми.

— Вы уже позвонили в полицию? — спросила Эмма.

— Во-первых, из газет, — ответила я, глядя на Джимми. — Во-вторых, нет, — теперь мой взгляд был направлен на Эмму. — Присаживайтесь, прошу вас. Так что вы хотели мне сообщить об итальянском Ренессансе?

Джимми покосился на мой заваленный газетами стол.

— Про нас пишут в газетах? — уточнил он с нескрываемым удовольствием.

— И даже печатают ваши фотографии, — кивнула я.

— А посмотреть можно? — попросила Эмма. — У меня не было приличной фотографии с тех пор, как я ходить научилась!

— Пожалуйста. — Я протянула им несколько газет. — Позавчера в Хартфорде вы были на пятой странице, в Стамфорде на второй и в Гринвиче — на первой.

— На первой?! — ахнула Эмма.

— Но это же мое фото в первом классе! — возмутился Джимми. — Гляди, у меня нет переднего зуба.

— Господи! Да этому снимку три года! В прошлом и позапрошлом году нас тоже фотографировали в школе, но мама тогда даже не купила мои фотографии. — Эмма сунула Джимми газету. — Неужели я за три года совсем не изменилась?

— Довольно! — сказала я. — Итак, повторяю: что вы намерены мне сообщить об итальянском Ренессансе?

— А ваш дворецкий сейчас случайно не звонит в полицию? — недоверчиво сощурился Джимми.

— Нет. Но это ничего не значит. Если вы и дальше будете ныть про полицию, мне станет скучно, и тогда я уж точно сама позвоню и в полицию, и вашим родителям, и куда угодно, только бы поскорее от вас избавиться. Вам ясно, молодой человек?

— Да… — прошептал Джимми.

— А вам, барышня?

Эмма молча кивнула. Оба стояли понурясь.

— Я вас напугала, молодой человек? — обратилась я к Джимми.

Мальчик поднял на меня глаза:

— Нет, мадам. Вы не такая уж страшная. Я видел гораздо страшнее.

— Вот как? Вы видели страшнее? Но я не спрашивала вас о моей внешности!

По правде говоря, Саксонберг, в последние годы я не слишком задумывалась о том, как я выгляжу. Я позвонила в колокольчик и, когда явился Паркс, велела ему принести зеркало. Пока он ходил за зеркалом, никто не проронил ни звука. Такая же полная тишина стояла, пока я долго и придирчиво изучала в зеркале свое лицо.

Лицо выглядело вполне сносно, за исключением того, что нос мой показался мне чересчур длинным, а верхняя губа — чересчур тонкой. Так всегда бывает, когда люди стареют, а со мной именно это и происходит. Еще я поняла, что нужно что-то делать с волосами. Конечно, Паркс мне их иногда подстригает, но этого, видимо, недостаточно. Дело в том, что они у меня теперь совершенно седые и торчат клочьями в разные стороны. Возможно, я даже выберу время и сделаю химическую завивку, хоть и ненавижу салоны красоты.

— Нос у меня стал длинным, совсем как у Пиноккио, — сказала я, отложив зеркало. — Но не потому, что я все время говорю неправду. Я ее, конечно, говорю — но не все время.

Эмма ойкнула, и я рассмеялась.

— Вижу, вы подумали о том же? Ну, неважно. На самом деле, глядя в зеркало, я смотрю только на свои глаза. Тогда я чувствую себя красавицей. Ведь глаза — зеркало души, вы знаете об этом?

Эмма подошла ближе.

— У вас и правда очень красивые глаза. В них золотые искорки, как в калейдоскопе. Как будто солнечные зайчики пляшут.

Она смотрела мне прямо в глаза. Мне даже стало не по себе, и я решила, что пора прекращать эту игру в гляделки.

— Вы, Эмма, наверно, часто смотритесь в зеркало?

— Бывает.

— А сейчас хотите посмотреть?

— Нет, спасибо, — сказала она.

— В таком случае, продолжим. Паркс, будьте любезны, отнесите зеркало на место. А мы наконец-то побеседуем об итальянском Возрождении. Джеймс, с той самой минуты, как вы утешили меня, сказав, что я не такое уж страшилище, вы не произнесли больше ни слова. Говорите же!

— Мы… мы хотели узнать про статую, — пробормотал Джимми, запинаясь.

— Смелее, юноша! — приказала я. — Про какую статую?

— Которая в музее Метрополитен, в Нью-Йорке. В Манхэттене. Статуэтка ангела.

— Которую вы продали за двести двадцать пять долларов, — уточнила Эмма.

Я подошла к одному из шкафов и достала из него папку с газетными вырезками. В ней у меня хранятся все заметки об аукционе и о том, как музей приобрел статуэтку всего за 225 долларов. Тут же лежит и статья о толпах посетителей, которым не терпелось увидеть скульптуру.

— Почему вы ее продали? — спросила Эмма, указывая на газетный снимок «Ангела».

— Потому что я не люблю делать подарки.

— Была бы у меня такая прекрасная вещь, я бы ни за что на свете ее не продала! — воскликнула Эмма. — И не подарила бы! Я бы заботилась о ней, как о самом близком человеке!

— Ну, учитывая, сколько волнений вы причинили своим самым близким людям…

— А что, они волнуются? — удивилась Эмма.

— Если бы вы удосужились прочитать заметку, вместо того чтобы с таким интересом разглядывать свою фотографию, то узнали бы, что они с ума сходят от беспокойства.

Эмма покраснела.

— Но ведь я послала им письмо! Я написала, чтоб они не беспокоились!

— Значит, письмо не помогло. Вы их не убедили.

— Но я же написала! — упрямо повторила она. — И мы все равно собирались ехать домой, как только вы скажете нам, кто сделал «Ангела». Скажите, это Микеланджело, да?

— Это мой секрет, — ответила я. — Между прочим, где вы были всю эту неделю?

— А это наш секрет! — отрезала Эмма, вздернув подбородок.

— Ну-ну, — усмехнулась я. Эти дети мне явно нравились. — Хорошо, давайте сначала пообедаем.

При свете люминесцентных ламп было хорошо видно, что мои гости выглядят помятыми, пыльными и какими-то серыми. Поэтому я велела им умыться, а сама отправилась к повару — распорядиться, чтобы приготовили обед еще на две персоны. Паркс проводил Джимми в одну ванную комнату, а Гортензия, моя горничная, проводила Эмму в другую.

Эмма, кажется, еще никогда в жизни так не наслаждалась умыванием. Она провела в ванной целую вечность. Изучила свои отражения во всех зеркалах, пристально рассмотрела свои глаза и окончательно убедилась, что она тоже красавица. И все-таки больше всего ее восхитила немыслимой красоты ванна черного мрамора.

(Даже в моем доме эта ванная комната выделяется особым шиком. Три стены в ней отделаны черным мрамором, а четвертая — зеркальная. Кран в ванне изготовлен в виде дракона; рукоятки горячей и холодной воды позолочены. Сама же ванна представляет собой просторный бассейн черного мрамора, утопленный в пол, с двумя ступеньками, чтобы удобнее было спускаться.)

Как же Эмме хотелось понежиться в этой роскоши!

— Не упустите эту возможность, леди Эмма! — сказала она своему отражению в зеркале. — Ну же! Вперед!

И, открыв до отказа оба крана, она принялась раздеваться.

К этому времени Джимми уже закончил свое обычное умывание — то есть подержал под краном ладошки и поплескал водой на рот и подбородок, но глаза мочить не стал. Из ванной он вышел задолго до Эммы. Он немного подождал, но скоро его терпение лопнуло, и он стал бродить по дому в поисках сестры. Наконец он наткнулся на Гортензию, и та показала ему путь к мраморной ванной.

За дверью вовсю шумела вода. Ничего странного в этом не было — чтобы наполнить мою мраморную ванну, воды нужно много. Но мальчик похолодел от страха.

«Это Эмма! — подумал он. — Нас разоблачили, и она решила утопиться!»

Он подергал ручку двери. Разумеется, дверь была заперта.

— Эм! — завопил он. — Что ты там делаешь?!

— Ничего, — откликнулась Эмма. — Скоро уже выхожу.

— Но почему так долго?!

— Я принимаю ванну!

— Убицца, — пробурчал Джимми и отправился искать меня.

Он нашел меня в столовой. Я привыкла обедать в это время и уже была голодна.

— Моя чокнутая сестричка принимает ванну. Не обращайте внимания. Она вечно принимает ванну. Приходит из бассейна — и тут же в ванну лезет, представляете? Даже когда мы жили в музее, она заставляла меня принимать ванну. Может, начнем без нее?

— Будем считать, что мы уже начали, — улыбнулась я. Я позвонила, и Паркс тут же подал салат.

— Ну и где же вы в музее принимали ванну? — спросила я светским голосом, как бы между прочим.

— В фонтане. Было, конечно, холодновато, но это ничего, потому что мы там нашли… Ой! — Он в ужасе зажал рот рукой. — Ну все. Все пропало. Проболтался. — Он оперся локтем о стол и скорбно опустил подбородок на ладонь. — Не умею хранить секреты, хоть убейся. Не говорите Эмме! Пожалуйста!

— Но как же вам удалось обосноваться в музее? Умираю от любопытства! — Я и вправду умирала от любопытства; и потом, Саксонберг, вы же знаете: когда мне надо что-то выведать, я бываю просто неотразима.

— Пусть Эмма сама вам расскажет. Это ее план, она все придумала. А я всего лишь казначей. У нее в голове полно идей, но она страшная транжира. Зато я знаю, как правильно распоряжаться деньгами… точнее, знал — до сегодняшнего дня. А теперь мы разорены. У нас не осталось ни цента. Не знаю даже, как мы теперь доберемся до Гринвича.

— Пешком, например. Или на попутных машинах.

— Ага. Попробуйте сказать об этом Эмме!

— А еще можно сдаться в полицию, и вас отвезут домой на полицейской машине. Или позвонят вашим родителям, и те за вами приедут.

— Вряд ли Эмме это понравится. Хоть она и ненавидит ходить пешком.

— Можем заключить сделку. Вы подробно рассказываете о своей жизни в музее, а я доставляю вас домой.

Джимми покачал головой.

— Об этом договаривайтесь с Эммой. Я занимаюсь только финансами. А их у нас больше не осталось.

— Только финансами и больше ничем? Как это скучно, должно быть!

Джимми просветлел:

— Еще я в карты играю! Хотите, сыграем?

— Во что именно? — осведомилась я.

— В «войнушку».

— Надо полагать, вы намерены жульничать?

— Да, — вздохнул Джимми.

— Ну что ж. Возможно, я все-таки сыграю с вами партию-другую — после обеда.

— А можно уже прямо сейчас начать обедать? — спросил Джимми.

— Вас не слишком-то заботят хорошие манеры, верно?

— Ну-у-у, когда так сильно хочется есть…

— Вижу, кое в чем вы честны!

Джимми пожал плечами:

— Вообще-то во всем, кроме карт. Почему-то в картах я не могу не жульничать. Не получается!

— Ладно, давайте есть!

В конце концов, мне тоже не терпелось начать игру. Я ценю хорошую партию в карты, а Джимми обещал быть превосходным партнером.

Эмма появилась к концу супа. Она явно рассердилась, что мы не стали ее дожидаться. Для нее хорошие манеры значат очень много, и ей хотелось, чтобы мы поняли, как сильно она обижена. Поэтому держалась она несколько чопорно. Но я притворилась, что не замечаю, а Джимми даже не притворялся — он и вправду ничего не заметил.

— Мне что-то не хочется супа, — сказала она.

— А зря, — заметил Джимми с набитым ртом. — Очень вкусно. Точно не хочешь попробовать?

— Нет, благодарю, — сдержанно ответила Эмма.

Я позвонила Парксу, и он тотчас явился с серебряной кастрюлькой в руках.

— Что это? — спросил Джимми.

— Беф-бульи, — объявил Паркс.

— Пожалуй, я попробую, — слегка оживилась Эмма. — Звучит изысканно!

Но когда Паркс положил ей порцию, она изумленно взглянула на тарелку, потом недоверчиво — на меня:

— Да это же просто мясо вареное!

Я рассмеялась:

— Вот видите, если отбросить покровы загадочности, перед вами самая обыкновенная женщина — ну, разве что любит пускать пыль в глаза.

Эмма тоже рассмеялась, а за ней и Джимми, и лед был растоплен. Я спросила Эмму, чем она хочет заняться, пока мы с ее братом будем играть в карты. Она ответила, что будет просто смотреть на нас и думать.

— Думать о чем?

— О том, как добраться домой.

— А вы позвоните родителям, — предложила я. — И они за вами приедут.

— Да нет, по телефону трудно объяснить. И потом, начнется такая суматоха…

— То есть вы считаете, — изумилась я, — что до сих пор никакой суматохи не было?!

— Честно говоря, я как-то об этом не думала. Я все время думала о Микеланджело и о том, чтобы нас не поймали. Ах, если бы вы мне сказали, Микеланджело сделал ангела или нет! Тогда я могла бы спокойно ехать домой.

— А почему вам так важно это знать? — спросила я.

— Потому что… потому что…

— Потому что вы поняли: побег из дома ничего не изменил? Вы остались все той же Эммой из Гринвича, которая строит планы, стирает и вечно следит за порядком..

— Наверно, да… — проговорила она еле слышно.

— А почему вы все-таки решили бежать?

Эмма ответила не сразу, а когда решилась, то говорила медленно, задумчиво. Видно было, что она впервые облекает в слова мысли, которые беспокоили ее уже давно.

— Все началось с того, что я рассердилась на маму с папой. Тогда мне и пришла в голову эта идея. Но это была просто идея. Потом я начала ее обдумывать. Нужно было кучу всего предусмотреть, и я очень много предусмотрела, правда, Джимми? — Она повернулась к брату, и он кивнул. — Мне нравится планировать. Особенно когда никто об этом не знает. Я очень здорово планирую.

— И чем больше вы планировали, — перебила я, — тем больше ваша жизнь вне дома становилась похожа на жизнь дома, как если бы вы никуда не уезжали?

— Да, — ответила она. — Но все равно жить вне дома нам понравилось.

(Видите? Эмма все время была настороже, чтобы не проговориться, где именно «вне дома» они жили. Я ее не торопила и не настаивала — очень уж мне хотелось ей помочь. И нечего ухмыляться, Саксонберг! Да, в глубине души мне не чуждо милосердие.)

— А что вам больше всего нравилось, когда вы жили… не дома?

Джимми ответил первым:

— Что не надо было ничего делать по расписанию!

— Да ну, — Эмма с досадой махнула рукой. — Мы все равно все делали по расписанию! Пусть даже оно было не такое строгое, как дома, — ну и что в этом интересного?

— А для вас, Эмма, что было самым интересным? — спросила я.

— Во-первых — прятаться и не привлекать к себе внимания. Во-вторых — ангел. Так получилось, что ангел стал самым главным. Даже главнее, чем сам побег.

— А каким образом ангел связан с вашим побегом? — осведомилась я с самым невинным видом.

— Этого я вам не скажу, — отрезала Эмма.

Я притворилась удивленной:

— Но почему?

— Потому что, если я скажу, вы сразу узнаете о нас слишком много.

— Например, где вы провели всю эту неделю?

— Например, — сдержанно ответила Эмма.

— А почему вы не хотите мне об этом рассказать?

— Я же сказала: это наш секрет!

— Ясно. Боитесь расстаться со своим единственным козырем, вот почему.

— И поэтому тоже, — сказала Эмма. — А еще потому что… потому что… если я вам скажу, то это будет значить, что наше приключение закончилось. А я не хочу, чтобы оно кончалось, пока… пока я сама не захочу, вот!

— И все-таки оно кончилось. Все кончается, хотя мы этого и не хотим. Всё — кроме того, что мы храним в себе. Это как каникулы. Знаете, на каникулах некоторые не расстаются с фотоаппаратом, чтобы дома предъявить друзьям фотографии в доказательство того, что они хорошо провели время. Им некогда даже остановиться, чтобы ощутить выпавшую им свободу, сохранить ее в своем сердце и привезти домой…