Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире Конигсбург Э.

— Все равно я не хочу говорить вам, где мы были.

— Я знаю, — ответила я.

Эмма посмотрела мне в глаза:

— Знаете, что я не хочу говорить, — или знаете, где мы были?

— И то, и другое, — спокойно сказала я и вернулась к беф-бульи.

А Эмма повернулась к Джимми. Он прикрыл лицо салфеткой и начал медленно сползать под стол. Эмма вскочила, подбежала к нему и сорвала салфетку. Тогда он снова сел на стул и закрыл лицо руками.

— Эм! У меня вырвалось! Само вырвалось! — Голос его из-под ладоней звучал приглушенно.

— Джимми! Эх ты! Это же был мой единственный козырь. Наш единственный козырь! У нас больше ничего нет.

— Я просто не подумал, Эм. Я же давно ни с кем, кроме тебя, не разговаривал…

— Как ты мог! Ты ведь слышал, как я ей сказала, что это наш секрет? Дважды сказала! Теперь все пропало. Она нам уже ничего не скажет. Взял и все выболтал. Трепло!

— Вот видите! С ней всегда так… — Джимми обернулся ко мне, явно ища сочувствия.

— Эмма, — сказала я. — Сядьте, пожалуйста.

Эмма села.

— Ничего не пропало, — продолжала я. — Я предлагаю вам сделку. Вам обоим. Во-первых, прекратите говорить обо мне в третьем лице. Я вам не «она», а миссис Базиль Э. Франквайлер. Во-вторых, если вы подробно расскажете мне о вашем побеге из дому, если вы не утаите ничего — ни-че-го! — то я помогу вам добраться домой. Попрошу Шелдона, моего шофера, и он вас отвезет.

Эмма помотала головой.

— На «роллс-ройсе», Эмма. С водителем! — продолжала искушать я. — Соглашайтесь, не прогадаете!

— Подумай, Эм! — поддержал меня Джимми. — Все- таки лучше, чем топать пешком!

Эмма прищурилась и скрестила руки на груди.

— Нет. Этого мало. Я хочу узнать про ангела.

Ну что ж, неглупо, подумала я. И хорошо, что у девочки есть характер. Но мне все же хотелось большего. Хотелось помочь ей осознать всю ценность ее приключения. Пока она все еще относилась к нему как к предмету торговли: сначала надеялась с его помощью обрести славу, теперь — получить информацию. Но это были ее первые робкие шаги к миру взрослых, и я подумала, что неплохо бы ее слегка подтолкнуть.

— Эмма. Джимми. Идите за мной.

Не говоря больше ни слова, я встала и направилась к двери. Дети поспешили за мной. Так, гуськом, мы прошли всю анфиладу комнат от столовой до моего кабинета. В какой-то миг Джимми поравнялся со мной и похвалил:

— Вы молодец — такая старая, а так быстро ходите!

Но Эмма тут же ткнула его кулаком в спину.

В кабинете я пригласила их сесть, а затем указала на ряды картотечных шкафов, которые протянулись во всю стену:

— Видите эти ящики? В каждом — папки. В них находятся мои тайны. В одной из папок — секрет ангела и Микеланджело. Так вот, я готова открыть вам этот секрет. Но поскольку моя информация явно ценнее вашей, то — справедливости ради — на вашем пути к этой информации должны быть препятствия. Препятствия будут такие: нужный ящик вы найдете сами. На это у вас есть ровно один час.

Я направилась было к выходу, но вспомнила кое-что еще:

— Да, только не вздумайте что-нибудь перепутать или поменять местами! Все мои папки стоят в особом порядке, который понятен только мне. Если окажется, что вы мне все перевернули вверх дном и я после вас ничего не смогу найти, — считайте, что наша сделка расторгнута.

— Спасибо за поддержку… — вздохнул Джимми.

Я рассмеялась и вышла из кабинета. Впрочем, ушла я недалеко: всего несколько шагов на цыпочках — и я оказалась в примыкающей к кабинету просторной кладовой, откуда мне было все видно и слышно.

Джимми мигом подбежал к картотеке и рывком выдвинул один из ящиков.

— НЕ СМЕЙ! — крикнула Эмма.

Он замер на месте.

— Эм, ты чего? У нас же всего час! Нельзя терять ни минуты!

— Лучше пять минут подумать, чем полчаса тыкаться вслепую! Дай мне карандаш и блокнот с того стола, быстро! — Джимми в два прыжка выполнил приказ, и Эмма принялась составлять перечень. — Значит, так. Вот список того, что мы ищем. Я беру нечетные номера, ты — четные.

— Я хочу нечетные!

— Бога ради, Джимми, бери какие хочешь!

Список у Эммы получился такой:

Джимми пробежал взглядом список.

— Я передумал. Хочу четные. Их на один меньше.

— И он мне еще говорит, что нельзя терять время! — взвилась Эмма. — Бери какие хочешь, только не тяни!

И дети взялись за дело. Работали они быстро, не отвлекаясь, лишь пару раз Эмма напомнила Джимми, чтобы он ничего не перепутал. Они проверили весь список — и четные номера, и нечетные. Они нашли и папки по Флоренции, и папки по аукционам, и почти по всем остальным пунктам из списка, — но ни в одной из них не оказалось ключа к разгадке «Ангела». Эмма мрачнела на глазах. Она взглянула на часы. Оставалось шесть минут.

— Думай, Джимми, думай! Где еще посмотреть?

Джимми прищурился. Он явно думал изо всех сил.

— Так. Где смотреть. Тут я уже рыл… тут ты рыла… тут опять ты рыла…

— Да что у тебя одни «рыла» какие-то — говори по- человечески!

— Убицца! Даже сейчас она придир…

— «Убицца, убицца»!.. Убицца… Уфицца!!! Джимми, ты гений! Она купила ангела у бывшего сотрудника галереи Уффици! Так в статье было написано. Ищем Уффици!

Дети мгновенно разыскали папку с надписью «Галерея Уффици». Папка была толстая и тяжелая. Еще не открыв ее, они поняли, что вышли на верный путь. Так оно и было. Именно в этой папке скрывалась разгадка.

Эмма больше не торопилась. Она прошествовала к столу, водрузила на него папку, расправила складки на юбке и торжественно опустилась на стул. Джимми подпрыгивал от нетерпения:

— Давай же, Эм! Время на исходе!

Но Эмма не собиралась спешить. Она раскрыла папку очень осторожно, словно боясь того, что ей предстояло обнаружить. Документ, который они искали, хранился в рамке, плотно зажатый между двумя стеклами. Это был листок бумаги, очень-очень старый и очень-очень ценный. На одной его стороне было написано стихотворение — сонет. Ни Эмма, ни Джимми не могли его прочесть, потому что он был на итальянском языке. Но они видели, что сонет записан изящными заостренными буквами; даже сам почерк писавшего был произведением искусства! И под сонетом стояла подпись: «Микеланджело».

То, что было на другой стороне листка, в переводе не нуждалось. Там были эскизы рук, торсов, а в центре — изображение хорошо знакомой им фигурки. Это был «Ангел». Первые наброски того, чему через четыреста семьдесят лет предстояло стать музейной загадкой. Великому гению пришла в голову великая мысль — и он тут же зарисовал ее на этом листке бумаги..

Эмма все вглядывалась и вглядывалась в рисунок, пока линии не начали расплываться у нее перед глазами. Она плакала. Слезы медленно текли по ее щекам, а она просто сидела и молча качала головой, прижимая к груди тонкую стеклянную рамку. Когда, наконец, она снова обрела дар речи, то заговорила шепотом, словно в церкви:

— Джимми, ты только представь. Подумай только. Этого листка касалась рука самого Микеланджело. Почти пятьсот лет назад!

Джимми тем временем просматривал остальное содержимое папки.

— То листок, а то стекло! Спорим, стекла он не касался! А жаль. Тогда бы на нем были его отпечатки пальцев. А это что за бумаги?

— Это результаты моих исследований. Всё, что мне удалось разузнать об «Ангеле», — сказала я, появляясь из двери кладовой. — Вообще-то, все они, конечно, должны были лежать в папке «Рим, Италия», потому что ваял он своего «Ангела» в Риме. Но я нарочно положила их в папку «Галерея Уффици», для конспирации, чтобы посторонним труднее было отыскать.

Дети смотрели на меня разинув рты. Они напрочь забыли о моем существовании. Знаете, когда раскрываешь тайну, все остальное так неважно!

Эмма молчала долго-долго — только прижимала рамку к груди и слегка покачивалась из стороны в сторону. Наконец — видимо, почувствовав на себе наши с Джимми взгляды, — она посмотрела на нас и улыбнулась.

— Все-таки это Микеланджело! Он — автор «Ангела»! Правда, миссис Франквайлер?

— Конечно. Я это сразу поняла. С того самого момента, как этот рисунок попал мне в руки.

— А как он попал вам в руки? — спросил Джимми.

— Это было после войны… — начала я.

— Какой войны?

— Второй мировой, конечно, какой же еще? Войны за независимость?[10]

— А вы и ее застали? — заинтересовался Джимми.

— На такие глупости я даже отвечать не стану.

— Уймись, Джимми! — шикнула Эмма. — Дай послушать! — Но она и сама не могла спокойно слушать и тут же начала строить догадки: — Наверно, какому- то итальянскому синьору, богатому и благородному — может, даже потомку Микеланджело! — грозила смертельная опасность. Вы помогли ему спастись, а он в знак благодарности подарил вам этот набросок!

— Интересное предположение. Но, увы, неверное. Впрочем, отчасти вы угадали. В этой истории и вправду замешан богатый итальянец.

— Он продал вам рисунок? — вмешался Джимми.

— Нет! — У Эммы родилась новая версия. — У него была дочь-красавица, и ей надо было срочно делать операцию, вопрос жизни и смерти, и тогда вы…

На этот раз не выдержал Джимми

— Эмма, хватит! — Он повернулся ко мне. — Расскажите, почему он отдал вам рисунок!

— Потому что он кошмарно, отвратительно, из рук вон плохо играл в покер. А я играю в покер очень хорошо.

— Так вы… выиграли это в карты? — Джимми смотрел на меня с нескрываемым восхищением.

— Ну да.

— А вы жульничали?

— Джимми, если ставки высоки, я всегда играю честно и до жульничества не опускаюсь.

— Но почему вы не продадите этот рисунок? — спросил Джимми. — За него же можно получить целую кучу денег! Ведь это набросок того самого «Ангела», который… из-за которого…

— Видите ли, в чем дело. Тайны я люблю больше, чем деньги.

Я знала, что Эмма меня поймет. А вот Джимми явно был озадачен.

— Спасибо… Спасибо, что вы доверили нам свою тайну, — прошептала Эмма.

— А откуда вам знать, что мы ее не выдадим? — прищурился Джимми.

— А угадайте, — сказала я. — Вы ведь меня уже немного знаете. Ну, что я сейчас вам предложу?

Лицо Джимми озарилось радостной ухмылкой:

— Еще одну сделку, да? Давайте, называйте условия! Я готов.

Я расхохоталась.

— Условия просты: вы рассказываете мне о своем побеге, все до мельчайших подробностей, а я дарю вам этот рисунок.

Джимми выпучил глаза:

— Ничего себе! Нет, миссис Франквайлер, я вам не верю. Какая же это сделка? А вдруг я проболтаюсь про ваш секрет — точно так же, как про музей? И вы останетесь с носом? Вы же не захотите остаться с носом?

С каждой минутой этот мальчик нравился мне все больше.

— Вы правы, Джимми. Я не захочу остаться с носом. У меня есть способ устроить так, чтобы вы наверняка не проболтались.

— И что это за способ?

— А я вам этот эскиз сейчас не отдам. Я вам его завещаю. И вы никому о нем даже не заикнетесь, иначе я вас вычеркну из завещания. Вы же сами сказали, что он стоит целое состояние. Вот целое состояние и потеряете, если проболтаетесь. Так что, Джеймс, в ваших интересах держать язык за зубами. Эмма — дело иное. Она будет молчать по другой причине. По той же, по которой молчу я.

— Какая такая причина? — ревниво спросил Джимми.

— Простая. Эмма будет молчать, потому что это тайна. Та самая тайна, которая поможет ей вернуться в Гринвич другой.

Эмма посмотрела на Джимми и улыбнулась. Я попала в точку.

— Именно об этом она и мечтала, — продолжала я. — Вернуться со своей собственной тайной. Почему фигурка ангела такая загадочная? Почему она притягивает к себе, как магнит? Потому что в ней есть секрет. Разве Эмме так уж нужны приключения и опасности? Уют, тепло, ванна — вот что ей надо. Но не меньше всего этого ей нужна тайна. Тайна делает человека другим, не таким, как все. И не снаружи другим, а внутри — это гораздо важнее. Вот почему я хочу знать все подробности вашей тайны. Я ведь, между прочим, не только произведения искусства собираю, — и я широким жестом обвела ряды своих шкафов.

— Знаете что, миссис Франквайлер, — задумчиво произнес Джимми. — Если вот это вот всё — ваши тайны и если тайны делают человека другим, тогда внутри вы точно не такая, как все. Там у вас такая путаница, какой ни один врач не видел!

Я усмехнулась:

— Да, в этих папках столько тайн, что за целую жизнь не разобраться. Но там полно и всякой дребедени. Газетные вырезки и прочая макулатура. Винегрет, одним словом. Такой же, как моя коллекция. А теперь к нему добавится еще и ваш рассказ.

Джимми распирало от волнения: не в силах усидеть на месте, он то и дело принимался бегать взад- вперед по моему кабинету и при этом глупо улыбался. Эмма выглядела спокойной, однако я видела, что и она взволнована — и немного удивлена. Она-то с самого начала не сомневалась, что «Ангел» раскроет ей свою тайну; но она думала, что разгадка принесет ей триумф, а не тихое, спокойное знание. Да, тайна меняет человека. Потому-то было так здорово разрабатывать план побега, а потом прятаться в музее… Но те секреты все же были немного игрушечные, и они уже кончились. А «Ангел» остался. И теперь Эмме предстояло хранить в себе тайну «Ангела» много-много лет, как хранила я. Конечно, домой она вернется просто Эммой, а никакой не героиней. Но это для других. Сама-то она будет знать, что изменилась и уже никогда не станет такой, как прежде. И еще: теперь она знает кое-что о тайнах. Кое-что, чего не знала раньше.

Я видела, что она счастлива. Счастье — это душевное волнение, которое уже стихло и улеглось… но не совсем: откуда-то из глубины всегда веет сквознячок сомнения. Эмма могла бы скрыть это сомнение, но она была честным ребенком.

— Миссис Франквайлер, — сглотнув, сказала она, — этот набросок… он так прекрасен! Я очень, очень, очень хочу, чтобы он был моим. Но, может быть, все- таки справедливо будет передать его музею? Они же до смерти хотят узнать, настоящая это статуэтка или нет.

— Что за чушь? Откуда вдруг такая тяга к справедливости? Я хочу отдать его не музею, а вам. И не просто так, а в обмен на информацию. Если вы с Джимми, когда вступите в права наследования, захотите передать его в музей — пожалуйста, дело ваше. Но здесь я никаких музейщиков не потерплю. На порог не пущу. Будь моя воля, я бы их и в Коннектикут не пускала. Пока я жива, ноги их здесь не будет.

Вздохнув с облегчением, Эмма вытерла лоб рукавом джемпера:

— Но почему?

— Я сама долго думала почему, — но, кажется, разобралась. Понимаете, они же затеют расследование. Станут проверять, подлинный документ или нет. Примутся исследовать чернила. Бумагу. Раскопают прочие его автографы и будут сравнивать, сравнивать, сравнивать! Короче, начнется обычная научная тягомотина. Одни будут говорить «да», другие «нет». Соберутся ученые мужи со всего мира. Устроят дебаты. В итоге, скорее всего, большинство сойдется во мнении, что и эскизы, и статуэтка выполнены Микеланджело. Однако наверняка найдутся упрямцы, которые с этим не согласятся, и в книгах по искусству возле «Ангела» и наброска будут стоять жирные вопросительные знаки. Все эти эксперты, в отличие от меня, не верят в счастливые совпадения. А я не хочу, чтобы они бросали тень сомнения на то, в чем я уверена вот уже двадцать лет. На то, что я с самого начала чувствовала и знала.

У Эммы округлились глаза:

— Но, миссис Франквайлер, если есть хоть малейшая вероятность, что статуя или набросок — подделка, разве вы не хотели бы об этом узнать? Чтобы раз и навсегда развеять все сомнения?

— Нет, — отрезала я.

— Но почему?!

— Потому что мне восемьдесят два года, вот почему. М-да… Вот видишь, Джимми, я тоже могу проболтаться. Теперь вы знаете, сколько мне лет.

Джимми посмотрел на сестру:

— Эм, а причем тут это?

Эмма пожала плечами.

— Я объясню вам причем, — сказала я. — Я изучила все, что могла изучить, и вполне довольна результатом. Я не желаю узнавать по этому поводу ничего нового.

— Но миссис Франквайлер! — укоризненно воскликнула Эмма. — Человек должен каждый день узнавать что-то новое. Хотя бы одну вещь. Мы даже в музее старались не пропускать ни дня!

— Ничего подобного! Нет, конечно, человек должен учиться. И бывают дни, когда мы узнаем очень много нового. Но должны быть и дни, когда мы ничего нового в себя не впускаем, а лишь прислушиваемся к тому, что уже есть в нас. Пока мы прислушиваемся, оно растет внутри нас, срастается с нами — и только тогда становится нашим. А если так не делать, то выходит, что мы просто копим факты, пока они не начнут бренчать в нас, как монеты в копилке. И мы ходим и бренчим, бренчим, но ничего не чувствуем.

Дети слушали молча. Я продолжала:

— Я собрала очень много фактов о Микеланджело и об «Ангеле». А потом они стали расти во мне. И теперь я чувствую. Я чувствую, что я знаю. И больше мне ничего не надо. Хотя… кое-что мне все-таки хотелось бы испытать. Не узнать, а испытать. Почувствовать. Но, к сожалению, это невозможно.

— Нет ничего невозможного! — с преувеличенной бодростью воскликнула Эмма — мне даже на миг показалось, что передо мной плохая актриса, а не Эмма Кинкейд.

— Девочка моя, — сказала я терпеливо. — Когда человеку восемьдесят два года, ему не нужно каждый день узнавать что-то новое. А кроме того, он знает, что некоторые вещи, увы, невозможны.

— Я бы хотела почувствовать то, что чувствует сейчас ваша мама.

— Вы же сами сказали, что она с ума сходит от волнения. Вы что, тоже хотите сойти с ума?! — воскликнула Эмма.

Вот теперь это была настоящая Эмма Кинкейд!

— Видите ли, я никогда не переживала ничего подобного. Но очень хотела бы.

— То есть… вы хотели бы стать мамой?

Джимми придвинулся к Эмме и горячо зашептал ей на ухо:

— Вот видишь! А ты говоришь, нет ничего невозможного. Сама подумай, как она может быть мамой? Муж-то у нее помер, а без мужа мамой не станешь.

— Никогда не говори о людях «помер»! — одернула его Эмма. — Можно сказать «скончался» или «отошел в мир иной».

— Ладно, ладно, дети, — вмешалась я. — Кладите папку на место и пойдемте. Вы еще должны рассказать мне всё о своих приключениях. И что вы думали, и что вы говорили, и как вам вообще удалось осуществить этот безумный замысел!

Глава 10

Мы засиделись допоздна, потому что я должна была выспросить у детей все до мельчайших подробностей. Мы с Джимми играли в «войнушку», а Эмма сидела перед магнитофоном и рассказывала. В итоге у Джимми на руках оказалось два туза и на двенадцать карт больше, чем у меня. Он выиграл тридцать четыре цента. Я так и не поняла, как он это делает. Колода-то моя! Наверно, я отвлекалась — слушала Эмму, задавала вопросы. И потом еще этот телефонный звонок от родителей. Я так и знала, Саксонберг, что вы им расскажете! Я знала! Такой уж вы человек — мягкосердечный, но твердолобый. А какого труда мне стоило уговорить их, что не нужно приезжать за детьми прямо сейчас и что утром я сама отправлю их домой! Миссис Кинкейд все спрашивала, нет ли у них синяков, ссадин и прочих следов побоев и издевательств. Похоже, начиталась в газетах всяких ужасов о пропавших детях. Вы понимаете, почему я настояла, чтобы дети остались у меня на ночь. Во-первых, уговор есть уговор. Они обязаны были выполнить свою часть сделки — выложить все подробности побега. Во-вторых, я обещала им, что домой они приедут на «роллс-ройсе», — а вы знаете, что я никогда не обманываю, если ставки высоки.

Когда настала очередь Джимми говорить в микрофон, дело застопорилось. Он все время баловался с магнитофонными кнопками. Казалось, этому не будет конца. Скажет слово — и тут же сотрет; отмотает пленку назад, снова скажет — и опять стирает… Наконец у меня лопнуло терпение:

— Джимми, ты что, сэр Лоренс Оливье[11] в роли Гамлета? Мне нужны от тебя только факты, чувства и мысли. А без театра я как-нибудь обойдусь.

— Но вы же хотите точно?

— Точно, но не бесконечно!

Пока Джимми произносил свой монолог, Эмма попросила меня показать ей дом. Мы поднялись на лифте на третий этаж и оттуда пешком спустились вниз, обходя комнату за комнатой, и Эмма обо всем расспрашивала, а я отвечала. Я уже сто лет не осматривала весь дом целиком, так что мне тоже понравилась эта экскурсия. А еще мы много болтали, и это тоже нравилось нам обеим. Эмма описала мне свои домашние обязанности. Когда мы дошли до черной мраморной ванной, она рассказала, как принимала в ней ванну. А я разрешила ей самой выбрать для себя спальню.

Рано поутру Шелдон повез их в Гринвич. Прилагаю его отчет о поездке — исключительно затем, чтобы повеселить вас, Саксонберг. Надеюсь, вы уже в состоянии веселиться.

В течение первых пяти минут поездки, мадам, мальчик тыкал во все кнопки задней приборной панели. А кнопок там предостаточно — я ведь повез детей на «роллс-ройсе», как вы велели. Первые кнопки он нажимал раз двенадцать подряд, не меньше, — а дальше я после пяти раз ухе и не считал. При этом, мадам, вид у ребенка был такой, словно перед ним не приборная панель, а клавиатура — не то пишущей машинки, не то ЭВМ, не то фортепьяно. Он, кстати, нахал и кнопку переговорного устройства, сам того не заметив. Включить включил, а выключить забыл — пришлось мне выслушивать весь их разговор, от начала до конца. Они — то думали, что через стеклянную перегородку мне ничего не слышно. Правда, пока мальчик тыкал во все кнопки без разбору, слушать было нечего. Но потом сестра повернулась к нему и спросила:

— И все-таки, как ты думаешь, почему она продала «Ангела»? Почему не могла просто подарить его музею?

— Потому что жадина, вот почему. Она же сама сказала, что не любит делать подарки.

— Нет, дело не в этом. Если она жадина и при этом знает, сколько стоит такая вещь, она ни за что не продала бы ее за жалкие двести двадцать пять долларов!

К счастью, ее братец заинтересовался беседой и перестал нажимать на кнопки. Кроме переговорного устройства, он оставил включенным и стеклоочистители на заднем окне. Замечу, мадам, что дождя не было и в помине.

— Но она же продала его на аукционе!

Ты что, забыла? А на аукционе все достается тому, кто заплатит больше всех. Значит, за «Ангела» давали двести двадцать пять долларов и ни центом больше. Все очень просто.

— Да нет, — медленно произнесла девочка. — Она продала ее не ради денег. Сам подумай: она же могла выложить доказательства подлинности и получить целое состояние. Она ее просто так продала. Ей так захотелось, и все.

— А может, у нее для «Ангела» места не нашлось?

— Это в ее-то огромном домище? Не смеши меня, Джимми! Ты бы видел, какие у нее наверху хоромы! А статуэтка всего в два фута высотой. Ее можно поставить в любом углу.

— Ну хорошо. Тогда ты скажи: по-твоему, почему она ее продала?

Девочка задумалась. (Я очень надеялся, мадам, что она не будет думать долго, потому что ее брат снова начал поглядывать на кнопки.)

— Наверно, когда слишком долго хранишь тайну и никто о ней не догадывается, то становится неинтересно. Конечно, ты не хочешь, чтобы другие ее разгадали; но хочешь, чтобы они узнали, что она у тебя есть!

Мальчик — я поглядывал на него в зеркало — немного посидел, наморщив лоб, потом повернулся к сестре и сказал:

— Эм, я вот чего придумал. Я начну копить карманные деньги, и все, что выиграю в карты, тоже буду откладывать, и мы поедем в гости

к миссис Франквайлер. — Помолчав, он добавил: — А то я кое-что забыл вчера рассказать. Ну, в магнитофон.

Девочка ничего не ответила.

— Поедем, Эм, а? Тайно, чтоб никому ни слова.

— Сколько ты вчера выиграл? — спросила она.

— Всего тридцать четыре цента. Старушенция — это вам не Брюс. Она королей с дамами не путает.

— А может, и мои двадцать пять центов

за хлопья уже пришли… — Девочка помолчала немного, а потом спросила: — Как ты думаешь, она правду сказала? Насчет того, что хотела бы почувствовать, как быть мамой?

Мальчик пожал плечами.

— Давай навещать ее время от времени, как только накопим на билеты. Съездим — и в тот же день вернемся. Маме с папой скажем, что пошли играть в боулинг или еще чего-нибудь такое. А сами на поезд — и к ней.

— А что если мы ее усыновим? — предложила девочка. — То есть удочерим. То есть наоборот. Мы вроде как сами станем ее детьми.

— Не, Эм, это невозможно, она сама сказала — помнишь? Да и вообще у нас есть своя мама.

— Тогда давай считать ее бабушкой! Наших — то бабушек давно уже нет.

— И это будет наша тайна! Которую мы никому не расскажем. Даже ей самой! Она будет единственной бабушкой в мире, которая никогда не была мамой!

Я привез их по адресу, который они мне назвали. Шторы были подняты, и за окном мелькнули хозяева дома — как мне показалось, довольно приятная молодая пара. И еще мне показалось, что я вижу нашего мистера Саксон— берга. Мальчик распахнул дверцу, когда машина еще не до конца остановилась, — весьма опасный трюк, мадам. Первым из дома выбежал другой мальчик — видимо, самый младший, — а за ним уже все остальные. Разворачиваясь, я успел услышать вопль младшего:

— Ничего себе машинища! Эй, Эм, будешь теперь за мной подсматривать аж до самого…

Кстати, мадам, «спасибо» от брата с сестрой я так и не дождался.

Ну вот, Саксонберг, теперь вы знаете, почему я завещаю эскиз «Ангела» Эмме и Джеймсу Кинкейдам, вашим внукам, которые сбежали из дому и причинили вам столько волнений. Поскольку эти дети вознамерились сделать меня своей бабушкой, а вы и так уже их дедушка, то, выходит, отныне мы с вами, в некотором роде… Нет, даже думать об этом не хочу! Вот если бы вы получше играли в покер…

Перепишите мое завещание и включите в него пункт о том, что я оставляю им в наследство эскиз Микеланджело. Включите также еще один пункт — про кровать, о которой я упоминала. Видно, придется все- таки передать ее в дар Метрополитену. Только не подумайте, что мне вдруг взбрело в голову заняться благотворительностью. Непременно отметьте, что и дети, и музей получат мое имущество, только когда я умру. Ах, простите, я должна была сказать «скончаюсь» или «отойду в мир иной». Когда вы внесете все эти поправки, я подпишу новый вариант завещания. В качестве свидетелей пригласим Шелдона и Паркса. Акт подписания состоится в Нью-Йорке, в ресторане музея Метрополитен. Так что вы, Саксонберг, все-таки пойдете туда со мной. Пойдете-пойдете, никуда не денетесь, иначе потеряете в моем лице своего самого выгодного клиента.

Интересно, вправду ли Эмма и Джимми приедут меня навестить? Я бы не возражала… На самом деле, на моей стороне небольшой перевес: я-то знаю всю их тайну, от начала до конца, а они кое-чего обо мне не знают. Они не знают, что их родной дедушка вот уже сорок один год исполняет обязанности моего адвоката. (И от души советую вам, Саксонберг, ради вашего же блага: лучше будет, если вы оставите их в неведении!)

Между прочим, я слышала по радио интервью с директором садов и парков Нью-Йорка. Он сказал, что их ведомству урезали бюджет. Когда журналист спросил, куда пошли средства, которые раньше тратились на парки, уполномоченный ответил, что их направили на усиление охраны Метрополитена. Я заподозрила, что это неспроста, и попросила Шелдона позвонить его приятелю Моррису и выяснить, не случалось ли в последнее время в музее чего-либо необычного.

Моррис сообщил, что на прошлой неделе в одном из саркофагов был обнаружен скрипичный футляр. Через два дня нашелся еще и футляр от трубы. Моррис говорит: охранник, который проработал в музее год, видел все на свете; охранник, который проработал в музее полгода, видел половину всего на свете. Однажды они вообще нашли на сиденье колесницы древних этрусков вставную челюсть. Так что этих парней удивить трудно. Они только пожали плечами и отправили футляры в стол находок. Там они и лежат, вместе с содержимым — линялым нижним бельем и дешевеньким транзистором. Владельцы пока не объявлялись.

Еще кое-что (послесловие автора)

Меня попросили написать предисловие к тридцать пятому — юбилейному изданию «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире». Все бы хорошо, но дело в том, что сама я предисловий никогда не читаю. Точнее, читаю, но после того, как прочту саму книгу, — и то только если книга мне по-настоящему понравилась и я хочу узнать о ней побольше. Поэтому я решила вместо предисловия написать послесловие. Очень надеюсь, что если вы сейчас его читаете, значит, книга вам понравилась и вам захотелось узнать о ней кое-что еще.

С момента первого издания этой книги в 1967 году произошло много событий, преобразивших Нью- Йорк, музей Метрополитен и меня.

Трагедия 11 сентября 2001 года навсегда изменила облик Нью-Йорка. Но, как ни удивительно, Эмма и Джимми, скорее всего, не заметили бы никаких перемен. Силуэт Манхэттена, который увидели дети, приехав в Нью-Йорк в 1967 году, мало отличался от того, который мы — увы! — наблюдаем сейчас. Башни- близнецы Всемирного торгового центра были достроены только в 1973 году, через шесть лет после выхода в свет «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер…».

Изменилось не только лицо города, но и его душа. Сейчас Нью-Йорк охвачен духом содружества и патриотизма; в 1967 году в этом городе бушевали студенческие волнения, антивоенные демонстрации и расовые беспорядки. Но окажись Эмма и Джимми в сегодняшнем Нью-Йорке, они вряд ли испытали бы прилив патриотизма и всеобщего единения — точно так же, как тридцать пять лет назад их не затронул дух бунтарства и раздора. Видимо, гражданские чувства вообще не слишком их увлекали. И их побег, и бунт Эммы — все это были дела сугубо личные.

Поезда из Гринвича по-прежнему приходят на вокзал Гранд-Централ, откуда до музея больше сорока кварталов, так что Эмма и сегодня была бы не в восторге от предложения идти пешком, а Джимми бы непременно посетовал на дороговизну автобусного билета (который, кстати сказать, сегодня стоит почти столько же, сколько тогда стоил взрослый билет на электричку от Гринвича до Нью-Йорка). Перед зданием «Оливетти» на Пятой авеню больше не стоит пишущая машинка, потому что «Оливетти» больше не выпускает пишущих машинок. (Интересно, в наши дни их вообще кто-нибудь выпускает?) Библиотека на Пятьдесят третьей улице по-прежнему обслуживает детей, хотя каталожные карточки, которыми пользовались Эмма и Джимми, разделили участь пишущих машинок.

За исключением одного читателя, который в своем письме доказывал мне, что двое детей никак не могли прожить в Нью-Йорке целую неделю на двадцать четыре доллара сорок три цента, тема стоимости жизни больше ни у кого не вызвала нареканий. Обычно люди признают, что проживание в музее должно было обойтись брату с сестрой бесплатно, в отношении же прочих деталей (кстати, достаточно точных для своего времени) допускают элемент художественной условности — и тогда получается, что все описанное вполне могло иметь место.

С 1967 года Метрополитен заметно разросся, изменился и придал новый вид Пятой авеню. Народу в музей приходит гораздо больше. Раньше вход был бесплатным, теперь — нет. Раньше в ресторане был фонтан, теперь — нет. Кровать, на которой спали Эмма и Джимми (рисунок на странице 54), разобрана и снята с экспозиции, а недавно закрылась и маленькая часовня (на странице 117), где Эмма и Джимми молились воскресным утром. Но за минувшие тридцать пять лет сотрудникам музея было задано столько вопросов об этой книге, что они не выдержали и весной прошлого года посвятили ей целый специальный выпуск своего издания «Дети и музей». Выпуск так и называется — «История книги “Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире”».

Как-то раз ненастным октябрьским вечером 1995 года одна преподавательница Нью-Йоркского университета, специалист по итальянской скульптуре XVI века, заглянула в стеклянные двери здания культурного центра посольства Франции на Пятой авеню, 972 — буквально через дорогу от музея Метрополитен. Там был в разгаре какой-то прием, и в центре вестибюля стояла мраморная статуя мальчика, высотой около метра. Женщина раньше уже видела эту скульптуру, но в этот раз круглый зал был ярко освещен, и она увидела ее как бы в новом свете. А несколько месяцев спустя, проведя всестороннее и кропотливое исследование, она объявила миру, что статуя в вестибюле культурного центра — это купидон, ранняя работа Микеланджело.

— А ангел и купидон — это одно и то же? — спросил вдруг Джимми.

— А что?

— А то, что один купидон Микеланджело точно утерян.

— Ангелы — они с крылышками и одетые, и они христиане. А купидоны — с луком и стрелами, голые и язычники.

(на странице 98)

Статуя в вестибюле была голая, и у нее был колчан со стрелами. Однако до сих пор не утихают споры о ее подлинности — в точности такие, как предсказывала миссис Франквайлер на странице 194.

23 января 1996 года, когда статья о купидоне появилась на первой странице «Нью-Йорк Таймс», на меня обрушился шквал звонков и писем с одним- единственным вопросом: знала ли я об этой скульптуре, когда писала книгу? Нет, не знала, отвечала я. На историю «Ангела» меня вдохновила другая статья в «Нью- Йорк Таймс», от 25 октября 1965 года. В ней говорилось, что музей Метрополитен приобрел на аукционе гипсовую статуэтку эпохи Ренессанса. (Даже во времена, когда проезд в автобусе стоил двадцать центов, такое приобретение всего за двести двадцать пять долларов воспринималось как баснословно выгодная сделка, достойная внимания самых солидных газет.) Именно благодаря этой статье родилась моя книга об «Ангеле», о девочке, которая искала себя, о том, что суть приключения — не в бегстве, а в поиске и что самые главные открытия совершаются не вокруг, а внутри нас самих.

В Метрополитене не было и нет скульптур работы Микеланджело. Но для целого поколения читателей «открытие» статуи купидона в вестибюле культурного центра стало ярким примером того, как жизнь порой подражает искусству.

Я тоже изменилась с 1967 года. Когда я писала эту книгу, я была мамой троих детей и жила в пригороде Нью-Йорка. Сейчас я бабушка пятерых внуков и живу во Флориде, у океана.

Все эти годы я получаю письма от детей, которые просят меня написать продолжение. Когда в 1968 году книга получила медаль Ньюбери[12], я написала одну- единственную страничку — для гостей, пришедших на вручение награды. Ее я тоже публикую здесь. И больше никаких продолжений не будет. Их не будет, потому что я не могу рассказать «чего-нибудь еще» об Эмме, Джимми и миссис Базиль Э. Франквайлер. Они остаются точно такими же, какими были тридцать пять лет назад, и, надеюсь, не изменятся и в следующие тридцать пять лет. Поэтому я — и вы, надеюсь, тоже — просто поздравляю их с юбилеем и желаю им долгой счастливой жизни.

Э. Л. Конигсбург

***

Эмма: Что ты пишешь?

Джимми: Письмо, а что?

Эмма: Карандашом? Кто же пишет письма карандашом? Где твоя ручка?

Страницы: «« « 1234567 » »»