Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире Конигсбург Э.

— Ну ты же сама сказала, что они голые.

— Это неважно, девочки они или мальчики. Язычники — это те, кто поклоняется идолам, а не Богу!

— А-а-а… Ну, наша фигурка — не купидон, точно. Она одетая, и лука со стрелами нет. Но, может, у Микеланджело и какой-нибудь ангел тоже… — он покосился на сестру, — утерялся?

Эмма приступала к расследованию, не сомневаясь, что за одно утро станет искусствоведом. Но загадка Микеланджело оказалась крепким орешком, и с этим надо было смириться; а как раз смирения Эмме хотелось сейчас меньше всего. Можно даже сказать, что смирение выводило ее из себя. Зато Джимми, который плелся в библиотеку без всякого желания, теперь излучал самодовольство и уверенность в себе. Утро прошло не зря: он пересмотрел целую кучу картинок и узнал, кто такие язычники.

Джимми откинулся на спинку стула и зевнул. Пожалуй, на сегодня хватит всех этих Давидов, Моисеев и Сикстинских капелл. Ему хотелось только одного: поскорее найти ключ к тайне прекрасной мраморной статуэтки. Теперь, когда он столько всего узнал, он запросто сам определит, кто изваял маленького ангела — Микеланджело или нет. Все, что ему надо, — рассмотреть ангела повнимательней. Чтобы никаких очередей и никаких охранников. Стоит ему как следует вглядеться, и он сразу все поймет. Правда, неизвестно, прислушаются ли к его мнению все эти эксперты и специалисты, про которых написано в газете…

— Эм, знаешь, что нам надо? Надо выяснить, как всякие там искусствоведы определяют, Микеланджело изваял эту скульптуру или кто-то другой.

— А что тут выяснять? Я и так знаю. Они собирают разные улики. В смысле — свидетельства. Эскизы его рисунков, дневники, записи о том, кому что продано… А потом изучают саму скульптуру — смотрят, какими инструментами работал скульптор. Ну, к примеру, электродрелями в пятнадцатом веке никто еще не пользовался. Слушай, а почему ты не ходил со мной в кружок по истории искусств?

— Это позапрошлым летом?

— Ну да. Перед школой.

— Но я же тогда только во второй класс перешел.

— И что?

— И то! Я тогда только читать-писать научился, какой там Микеланджело!

Возразить тут было нечего, и Эмма промолчала.

— Ладно, — вздохнул Джимми. — Будем искать свидетельства. Ведь мы можем такое, чего ни один эксперт не может!

— Ты что! Эти книжки каждый может прочитать. И не только эти. Таких книжек — целое море!

— Да я вообще не про книжки говорю! Я про то, что мы с этим ангелом живем под одной крышей. Говорят же: «Хочешь узнать человека получше — поживи с ним под одной крышей. Или сыграй в карты».

— По крайней мере, ангел не станет мухлевать, как некоторые.

— Дорогая леди Эмма, я-то не ангел.

— Ладно, сэр Джеймс, — вздохнула Эмма. — Нам пора.

Когда они поднимались по лестнице к выходу из библиотеки, Джимми заметил на ступеньке оброненный кем-то шоколадный батончик. Он подобрал его и принялся разворачивать.

— Надкушенный? — подозрительно спросила Эмма.

— Нет. Хочешь половину?

— Не ешь! А вдруг в нем яд? Или марихуана. Вдруг его специально подбросили? Вот съешь — и станешь наркоманом!

Джимми усмехнулся.

— А просто уронить его, по-твоему, не могли?

— Уронить целый батончик и не заметить! Это все равно что забыть мраморную статую в такси. Говорю тебе, его нарочно подбросили. Какой-нибудь наркоторговец. Я читала, что они специально начиняют шоколадки всякой гадостью и подсовывают детям, а дети потом становятся наркоманами, а эти люди начинают продавать им наркотики за бешеные деньги, потому что, когда ты наркоман, ты не можешь жить без наркотиков и заплатишь сколько угодно, только бы их купить. А у нас таких денег нет, Джимми!

— Ладно, — отмахнулся Джимми, — за твое здоровье!

Он откусил почти полбатончика, прожевал, проглотил — и, закрыв глаза, без единого звука сполз по стенке на пол.

Эмма застыла, раскрыв рот. Но не успела она набрать в легкие побольше воздуха, чтобы завопить «помогите», как Джимми приоткрыл один глаз и улыбнулся:

— Вкуснятина! Хочешь кусочек?

Эмма не только отвергла кусочек, но и не разговаривала с Джимми всю дорогу до кафе. Правда, после обеда она сменила гнев на милость и даже предложила брату погулять в Центральном парке. Так они и сделали, а потом еще купили арахиса, жареных каштанов и соленых крендельков. Нужно было запастись едой: ведь в воскресенье музей открывается поздно. С карманами, набитыми хлебом и бельем насущным, они возвращались в Метрополитен.

Джимми вошел в мужской туалет — как обычно, незадолго до первого звонка, означавшего, что через пять минут музей закрывается. Звонок прозвенел, и Джимми шмыгнул в кабинку. Первый звонок; второй звонок; все шло по привычной схеме, как посадка в школьный автобус. Они уже знали, что сотрудники музея работают с девяти до пяти — как папа. Обычный распорядок. Дольше всего тянулось время с девяти утра, когда приходили на работу сотрудники, до десяти, когда появлялись первые посетители. По вечерам сотрудники уходили почти одновременно с посетителями, так что можно было пересидеть это время в туалете; но по утрам ждать приходилось долго, и туалет был для этого не лучшим местом… особенно после того, как в первое утро Джимми чуть не попался. Поэтому с восьми сорока пяти до начала одиннадцатого Эмма и Джимми предпочитали прятаться под какой-нибудь кроватью. Сперва они проверяли, нет ли под кроватью пыли. И объяснялось это, между прочим, не Эмминой страстью к чистоте, а соображениями безопасности. Если под кроватью нет пыли, значит, под ней недавно убирали; следовательно, меньше шансов, что в нос тебе ткнется швабра, а за ней покажется изумленное лицо уборщицы.

Джимми забрался с ногами на унитаз, пригнул голову, чтобы не торчала, и собрался с духом. Скоро в туалет заглянет охранник — проверить, все ли в порядке. Всякий раз во время этой короткой проверки у Джимми начинало сильно колотиться сердце. Казалось бы, пора было уже привыкнуть, но не получалось: каждый раз приходилось заново собираться с духом. Когда охранник погасит свет, надо подождать двенадцать минут (на всякий пожарный, как говорила Эмма) — и можно выходить из укрытия. Все будет как обычно.

Всё, да не всё.

Потому что охранник так и не зашел в туалет. Свет горел и горел.

За пять минут Джимми посмотрел на часы не меньше десяти раз. Потом потряс левой рукой и приложил часы к уху. Они тикали в два раза медленнее, чем колотилось сердце, и в несколько раз тише.

Что случилось? Они схватили Эмму? А теперь ищут его?! Он притворится глухонемым. И еще воспользуется правом хранить молчание!

Наконец он услышал звук открывающейся двери. И шаги. Но это были шаги не одного человека, а двоих. Что это может значить?.. Хуже всего было то, что каждая клеточка Джимми рвалась бежать со всех ног куда подальше, а надо было зажать волю в кулак и не шевелиться. Но он выдержал и не шевельнулся, даже когда из крана побежала вода и послышались голоса двух мужчин:

— Говорят, завтра еще больше народу будет?

— Ага. По воскресеньям всегда давка.

— Ладно, ничего. Зато в Большом зале легче будет управляться с толпой.

— Угу. Как думаешь, сколько она весит, эта мраморная штуковина? В высоту фута[6] два, а весом?

— Сколько весит, не знаю. Но обращаться с ней придется нежно. Как с настоящим ангелом.

— Пойдем. Там для нее платформа уже, наверно, готова — пора.

— Небось народищу привалит на нее поглазеть — как на Мону Лизу, а?

— Да нет, ты что! Мону Лизу, во-первых, всего на пару дней привозили, а во-вторых, та ж была настоящая!

— Да и эта, может, настоящая…

Они ушли, погасив свет и закрыв за собой дверь. И тут силы покинули Джимми. Ноги его подкосились, в темноте он с трудом слез на пол и плюхнулся на сиденье унитаза. Он только сейчас осознал, о чем говорили эти двое.

«Ангела» переносят в другой зал. А знает ли об этом Эмма? Конечно, нет! Откуда ей знать? Она ведь не могла услышать эту новость в женском туалете — женщины не занимаются переноской статуй. Кто же предупредит ее об опасности? Он сам, вот кто. Посредством телепатии. Он отправит ей мысленное послание.

Джимми прижал ладони ко лбу и сосредоточился. «Ни с места, Эм. Ни с места. Ты слышишь меня, Эм? Ни с места, пожалуйста!» Эмме бы такое послание наверняка не понравилось. Она бы предпочла что-то вроде: «Побудь, пожалуйста, на месте еще некоторое время». Но Джимми был уверен: текст должен звучать четко и ясно, как приказ, тогда она его точно получит.

Он повторял «ни с места» с такой силой, что его послание, похоже, достигло цели. Во всяком случае, с места Эмма не двинулась. Она и сама потом не могла объяснить, почему провела в кабинке гораздо больше назначенных двенадцати минут. Может, до нее донеслись какие-то непривычные звуки, подсказавшие ей, что музей еще не опустел. Или она просто набегалась в Центральном парке и устала. А возможно, так было задумано, чтобы их не поймали. Возможно, им на роду было начертано совершить открытие.

Кажется, они просидели в кабинках еще лет сто, но в конце концов все же встретились в спальне. Когда Джимми забрался на кровать, Эмма уже разбирала постиранное белье — в темноте, на ощупь. Вообще-то, их носки ничем особенно не различались, но то, что чужие носки надевать нельзя, брат и сестра знали твердо. Впрочем, как и все люди, у которых с детства имелась своя, отдельная комната.

Услышав брата, Эмма обернулась и сказала:

— Статуэтку перенесли в Большой зал.

— Откуда ты знаешь? Ты получила мое послание?

— Послание? Какое еще послание? Я просто увидела ее, когда шла сюда. Она слегка подсвечена — наверно, чтобы охранники не натыкались на нее в темноте.

— Повезло, что нас не застукали! — сказал Джимми.

Но Эмма гораздо чаще замечала, когда ей не везло, чем когда везло.

— Ничего себе везенье. Нарушили мне все планы! Я собиралась сегодня принять ванну. Еще один день без ванны я просто не вынесу!

— А мне и так неплохо.

— Нетушки, сэр Джеймс! Возьмите свою лучшую пижаму — ту, расшитую золотом, с серебряными кисточками — и в ванну!

— И где вы намерены принимать ванну, леди Эмма?

— В фонтане, сэр Джеймс. В фонтане.

Джимми выудил из кучи белья свою полосатую фланелевую пижаму и сказал:

— Я так и знал, леди Эмма, что рано или поздно вы затащите меня в этот ресторан.

(Саксонберг, это просто позор, что мне приходится описывать вам ресторан в Метрополитене! Как хотите, но мы должны хоть однажды там пообедать. И как раз сейчас, в эту самую минуту, я придумала, как вас туда заманить. Но пока это секрет. Увидите. Так вот, о ресторане. В центре его расположен фонтан. Струи воды бьют из бронзовых дельфинов, которые как бы выпрыгивают из воды. На дельфиньих спинах — аллегорические фигуры, изображающие разные виды искусств, — правда, они больше смахивают на эльфов. Вы не представляете, какое это наслаждение — сидеть у фонтана, слушать ласковое журчание воды и прихлебывать обжигающий кофе с маленькими шоколадными пирожными, которые так и тают во рту. Уверяю вас, вы и думать забудете о своей дурацкой язве!)

Леди Эмма и сэр Джеймс беззвучно подошли к ресторану и пролезли под бархатным шнуром, означавшим, что заведение закрыто для публики. Но они-то были не публика!

Они скинули с себя одежду и вошли в бассейн. Эмма прихватила с собой мыло, которое еще утром вынесла из туалетной комнаты, обернув бумажным полотенцем.

Хотя вода была ледяная, Эмма наслаждалась купанием. И Джимми тоже. Но по другой причине. Ступая по дну, он то и дело чувствовал под ногой какие- то гладкие кругляшки. Он наклонился пощупать один из них — и кругляшок легко отделился от дна! Ощутив на ладони приятную прохладную тяжесть металла, Джимми торопливо зашлепал к сестре.

— Эм, смотри, у нас теперь есть доход! — шепотом возвестил он, предъявляя свою находку.

Эмма мгновенно поняла и тоже принялась выуживать со дна монетки. Люди бросали их в фонтан и загадывали желания. Такая примета. В основном это были мелкие монетки — один или пять центов, но встречались и десятицентовые, и даже одна в двадцать пять центов.

— Наверно, миллионер бросил… — прошептал Джимми.

— Вряд ли, — возразила Эмма. — У миллионера и так все есть, зачем ему тратиться на такие дорогие желания?

Вместе они насобирали два доллара восемьдесят семь центов — больше все равно не умещалось в руках. Дрожа и стуча зубами, брат и сестра выбрались из бассейна, кое-как вытерлись бумажными полотенцами (их Эмма позаимствовала там же, где и мыло) и торопливо, путаясь в рукавах и штанинах, влезли в пижамы и обулись. Потом вернулись в спальню, слегка перекусили и решили, что теперь уже можно идти в Большой зал к «Ангелу».

— Как бы я хотела обнять ее! — прошептала Эмма.

— Вот этого не надо! Как только ты начнешь ее поднимать, сработает сигнализация — все как завоет!

— Я сказала «обнять», а не «поднять»! С какой стати мне ее поднимать?

— А обнимать-то зачем?

— Зачем-зачем! Вот и видно, что ты еще маленький. Чтобы понять человека, обязательно надо его обнять. Только тогда можно узнать о нем самое важное.

Джимми пожал плечами.

Оба долго не отрывали глаз от «Ангела».

— Ну, что скажешь? — спросил наконец Джимми. — Микеланджело это или нет?

— Настоящий исследователь сначала изучает все факты, а уж потом делает выводы.

— Это ты-то настоящий исследователь? Исследователи, между прочим, со статуями не обнимаются!

На это Эмма не нашлась, что ответить, поэтому просто сказала:

— Сейчас мы пойдем к себе, ляжем и будем думать об «Ангеле». Думать изо всех сил. И не смей засыпать, пока не подумаешь как следует про нее, про Микеланджело и про весь итальянский Ренессанс. Понятно?

И они отправились в постель. Однако в те минуты, когда ты уже лег, но еще не уснул, очень трудно думать о чем-то конкретном. Тем более «изо всех сил». Это время свободного полета. Мысли носятся над тобой, как облачка на легком ветру. Джимми лежал на спине, усталый, сонный, и никак не мог сосредоточиться. Но ничего не поделаешь, раз Эмма велела… В конце концов, она лучше знает, о чем сейчас надо думать, она так здорово все умеет планировать. Джимми наморщил лоб… Но непослушные облачка разлетались. Все мысли об итальянском Ренессансе куда-то уплыли, и теперь над Джимми кружилась одна только мысль — о доме.

— Ты по дому скучаешь? — спросил он сестру.

— Не очень, — призналась Эмма. — Я о нем почти не думаю.

Джимми с минуту лежал тихо, потом сказал:

— Может, мы бессердечные, а? Или мама и папа нас неправильно воспитали… Они ведь у нас ничего, правда? Значит, мы должны по ним скучать?

Эмма молчала. Джимми ждал ответа.

— Ты слышишь меня, Эм? — не выдержал он наконец.

— Слышу. Я думаю. — Она еще немного помолчала. — У тебя когда-нибудь была ностальгия?

— Это что такое?

— Ностальгия — значит тоска по дому.

— A-а. Была, конечно.

— И когда последний раз?

— Когда папа оставил нас у тети Лотти, а сам повез маму в больницу.

— У меня тоже. Именно в тот самый день, — призналась Эмма. — Правда, я тогда была маленькая.

— Как ты думаешь, почему тогда у нас была ностальгия, а сейчас — хоть бы что?

Эмма задумалась.

— Наверно, тогда мы беспокоились, хотя сами не знали почему. А знали бы, что домой мама вернется вместе с Кевином, — беспокоились бы еще сильнее. Помню, ты весь день сосал палец и таскал за собой плюшевого мишку. Тетя Лотти все пыталась его у тебя отобрать и постирать.

Джимми хмыкнул.

— Наверно, ностальгия бывает, когда не знаешь, что тебя ждет.

— Или когда не знаешь, что надо делать, — добавила Эмма. — А мы-то с тобой знаем! Смотри, как здорово мы устроились. Так что, если мы не скучаем по маме с папой, значит, они сами виноваты.

Этот вывод утешил Джимми. Эмма тоже была довольна.

— Хорошо, что мы с тобой поговорили про ностальгию. Я будто почувствовала себя старше. Хотя это, конечно, потому, что я всегда была старшим ребенком в семье. И всегда знала, что делать.

И дети уснули, предоставив Микеланджело, «Ангелу» и всему итальянскому Ренессансу терпеливо дожидаться утра.

Глава 6

Наутро они проснулись затемно, но все же позже, чем обычно. Музей открывался только в час. Первой встала Эмма и принялась одеваться. Джимми открыл глаза.

— Знаешь что, — сказал он, — все-таки воскресенье есть воскресенье. Даже здесь чувствуется.

— Ага, — кивнула Эмма. — Надо бы пойти в церковь, как думаешь?

— Давай лучше помолимся в зале Средневековья, — предложил Джимми. — Там еще такие красивые разноцветные стекла, помнишь?..

В средневековой часовне с настоящими витражными окнами они опустились на колени и прочли «Отче наш». А еще Джимми напомнил Эмме попросить у Бога прощения за украденную газету. Теперь, после утренней молитвы, воскресенье стало совсем настоящим.

— Идем, — поторопила Эмма, поднимаясь, — идем же скорее к ангелу!

Они долго и пристально рассматривали статуэтку, но никаких путеводных нитей так и не обнаружили — даже после всего, что прочли в библиотеке. Жизнь в музее разбаловала их: они привыкли видеть в каждом зале подробные схемы, указывающие верный путь…

— Как все-таки обидно, что мы не можем ее потрогать, — пожаловалась Эмма.

— Зато мы живем с ней под одной крышей! И нас таких всего двое на свете!

— Миссис Франквайлер тоже жила с ней под одной крышей. Она наверняка трогала ее…

— Ага, и обнимала, — ухмыльнулся Джимми.

— Вот она точно знает, Микеланджело это или нет!

— Еще бы ей не знать! — Джимми обхватил себя руками, склонил голову набок и мечтательно забормотал: -

Каждое утро, просыпаясь, миссис Франквайлер крепко обнимала статую, заглядывала ей в глаза и говорила: «Ну, детка, скажи мне, кто тебя изваял?» И вот в одно прекрасное утро…

— Ну все, хватит! — оборвала его Эмма. — Я не желаю больше этого слушать!

И, демонстративно отвернувшись от брата, она снова уставилась на «Ангела». Но тут из зала итальянского Ренессанса послышались шаги. Это охранник спускался по главной лестнице!

Сердце у Джимми заколотилось вдвое быстрее. Конечно, в воскресенье музей открывается поздно, вот они с Эммой и потеряли бдительность. Давно пора сидеть в укрытии, а они крутятся в центре зала… да еще эта подсветка — «убицца»!

Джимми схватил Эмму за руку и затащил за будочку, из которой желающим выдавали напрокат плейеры с наушниками и кассеты для самостоятельных экскурсий. Они присели на корточки, затаились в полумраке, но все равно чувствовали себя такими же голыми, как толстая дама на картине в зале итальянского Ренессанса.

Когда возле «Ангела» шаги смолкли, Джимми решил снова прибегнуть к телепатии. «Идти дальше! Не останавливаться! Да-альше… Да-альше…» — бомбардировал он охранника мысленными посланиями. Метод, как всегда, сработал: охранник послушно двинулся дальше, в сторону египетского крыла. Дети не позволили себе даже вздоха облегчения. Все-таки они уже многому успели научиться.

Выждав — «на всякий пожарный!» — двенадцать минут, Джимми дернул Эмму за край курточки, и они поднялись на ноги, стараясь не издавать ни звука. Джимми бесшумно сделал шаг в направлении главной лестницы. Эмма сразу поняла, что он задумал. Какое счастье, что Джимми умеет так быстро соображать и так четко действовать. И как хорошо, что площадь музейных залов — целых двадцать акров. Охранник снова объявится здесь не раньше чем через час.

Они крадучись поднимались по широкой лестнице, держась поближе к перилам. Шаг — пауза, шаг — пауза. Так, замирая и прислушиваясь после каждого движения, они добрались до укрытой бархатом платформы, на которой еще вчера стояла статуэтка. Эмма остановилась посмотреть — отчасти по привычке, а отчасти потому, что ее притягивало все связанное с «Ангелом». Джимми тоже остановился, но лишь затем, чтобы перевести дыхание.

— Смотри, — шепотом сказала Эмма, — раньше на подставке был золотой бархат, а теперь синий. Интересно, почему?

— Мало ли, может, тот запачкался, стирать пора. Все, уносим ноги!

В музее уже начинало светать. Эмма снова принялась рассматривать темно-синий бархат — и на этот раз кое-что привлекло ее внимание.

— Видно, когда статуэтку переносили, кто-то из работников пил пиво.

— Ну и что тут такого? — пожал плечами Джимми. — Многие любят пиво.

— Но посетителям же запрещено приносить в музей пиво. Так почему работникам разрешено? А если бы он пролил пиво на «Ангела»? Ты только посмотри, он ставил свою банку прямо на бархат! Видишь круглые следы?

— Да, — сказал Джимми, — точно, пиво «Баллантайн». Узнаю эти три колечка. — И он принялся мурлыкать мелодию из рекламы «Баллантайн». Прошлой весной, во время чемпионата по бейсболу, эту рекламу крутили раз сто, не меньше.

— Нет, — перебила Эмма, — это три следа от самой банки, а не один след от трех колечек. Ведь колечки просто нарисованные, как бы они отпечатались на бархате? Так что тут могло стоять любое другое пиво. «Шлиц», например, или «Рейнгольд».

Джимми пристально всмотрелся в синий бархат.

— Ты права, Эм. Вот только…

— Что — «только»?

— Если бы это был след от банки, то ворсинки на бархате были бы примяты вниз. А они, наоборот, примяты вверх — видишь?

— «Примяты вверх», Джимми! Кто так говорит?

— Убицца! Опять она к словам придирается! Лучше бы о смысле думала, а не о словах. Видишь, на том месте, где была статуэтка, ворс примят вниз. Весь. Кроме этих трех колечек. О чем это говорит? О том, что эти колечки были высечены снизу на мраморе, понимаешь? Смотри, и в одном из них — буква W! И она тоже примята вверх!

— Джимми, это не это перевернутая М!.. Микеланджело?!

Джимми протер глаза, словно не доверяя собственному зрению.

— Знаешь, Эм… а ведь я видел вчера точно такой же знак на обложке какой-то книги.

— Какой книги, Джимми? Ну же, вспоминай скорей!

— Да откуда я знаю? Мы же договорились, что ты читаешь, а я только смотрю картинки и ищу разгадку.

— Ну, Джеймс! У меня нет слов. Просто нет слов. Ты что, не мог даже название книжки прочитать? Одно только название, больше ничего!

Но Джимми уже не слушал ее.

— Похоже, это ключ к разгадке, — сказал он.

— У нас уже могла быть разгадка, а не ключ! — не унималась Эмма.

— Очень важный ключ. Спорим, они не переворачивали статуэтку и не смотрели на нее снизу?

— Придется сегодня снова идти в библиотеку, брать те же книги и выяснять, что означает этот символ… Ой! Сегодня же воскресенье, библиотека закрыта! Джимми, что теперь делать? Я не доживу до завтра!

— Не волнуйся, Эм. Мы посмотрим в книжной лавке здесь, в музее. Я узнаю эту книжку. Я ее вспомню, не сомневайся. А сейчас — прячемся!

Эмма посмотрела на часы.

— Где же нам спрятаться? Мебели тут нет. А снова идти вниз опасно!

Джимми приподнял край синей бархатной драпировки:

— Прошу вас, леди Эмма! Чувствуйте себя как дома.

И он любезно пропустил ее вперед.

Джимми и Эмма на корточках сидели под платформой, на которой еще недавно возвышалась прекрасная мраморная фигурка. Там оказалось тесновато; чтобы ткнуть сестру пальцем в бок, Джимми достаточно было просто разжать кулак.

— Леди Эмма! — прошептал он. — Я уверен, мы на пороге великого открытия!

— Возможно, сэр Джеймс. Возможно.

Сидя под синим бархатным пологом, Эмма не думала о том, что они еле-еле унесли ноги от охранника, — для нее это не имело значения. Имело значение только то, что было связано с Микеланджело, «Ангелом», историей — и с ней, Эммой. Почему-то вспомнилась контрольная по истории, которую они писали в понедельник. Там был один вопрос, на который она не могла ответить, хотя честно учила. Накануне она несколько раз прочла нужный кусок. Она точно знала, где находится ответ: страница сто пятьдесят семь, правая колонка, второй абзац. Она буквально видела эти строчки мысленным взглядом, но никак не могла вспомнить, что именно там написано!

Вот и с «Ангелом» вышло почти так же. Она знала, что «Ангел» заключает в себе ответы на все вопросы: и про побег, и про возвращение домой… Она знала, где искать ответ, но не понимала, что это за ответ. Он ускользал от нее, как в той контрольной, — только тут было еще хуже. На контрольной хотя бы вопрос был понятен! А сейчас Эмма знала только одно: каким- то загадочным образом фигурка ангела стала для нее важнее всего на свете — и бегства из дома, и выживания в музее. Кстати, о музее: до чего здесь, под бархатом, душно и пыльно! Совсем невозможно сосредоточиться, мысли разбегаются. Только одна мысль крепко засела в голове: возможно, очень возможно, что они с Джимми нашли ключ к тайне!

Незадолго до открытия Метрополитена перед входом собралась толпа, и охранника, который должен был убрать платформу вместе с драпировкой из синего бархата, срочно вызвали на улицу — делать из толпы упорядоченную очередь. Чтобы восстановить нормальное движение на тротуаре, понадобилась даже помощь полицейских. Так что, когда Морриса наконец отпустили и он перенес платформу на хранение в подвал, Эмма и Джимми уже протискивались сквозь толпу в книжной лавке и заглядывали под суперобложки томов о Микеланджело.

И они нашли книгу с точно таким же рисунком на обложке! «Примятые вверх» колечки на синем бархате оказались личным клеймом каменотеса, у которого Микеланджело покупал мрамор. Каменотес высекал его в основании каждой обтесанной им мраморной глыбы — точно так же, как хозяева скота клеймят своих быков.

Джимми и Эмма вышли из книжной лавки победителями. Победители умирали от голода.

— Ну все, хватаем такси — и в кафе! — объявила Эмма, как только они оказались на улице.

— Идем пешком, — спокойно сказал Джимми.

— У нас теперь есть доход. Кончатся деньги — нам достаточно только принять ванну, и… алле-оп!

— Ладно, — немного подумав, согласился Джимми. — Так и быть. Поедем на автобусе.

— О, благодарю вас, мистер Скряга!

— А будешь обзываться — я тебе такое устрою!..

— Устрой мне экскурсию на такси по Манхэттену! — рассмеялась Эмма и побежала к автобусной остановке перед музеем.

Джимми был в таком благодушном настроении, что выдал Эмме на завтрак целых семьдесят пять центов. И себе столько же. За завтраком они обсуждали, что делать дальше с раздобытой ими потрясающей информацией.

— Давай позвоним в «Нью-Йорк Таймс», — предложил Джимми.

— Ну да! Журналисты налетят, как коршуны! Начнут допытываться, откуда мы узнали.

— Давай позвоним директору Метрополитена.

— Ну так и он то же самое спросит…

Джимми пожал плечами.

— А мы ему все скажем.

— Ты в своем уме? — У Эммы округлились глаза. — Скажем, что живем у него в музее?

— По-моему, — сказал Джимми, — мы просто обязаны сообщить хозяевам музея про эти знаки на синем бархате. Иначе будет нечестно.

— Пожалуй, — вздохнула Эмма. — Раз они хозяева, а мы гости, мы должны их как-нибудь отблагодарить..

— Надо просто придумать, как сделать так, чтобы все им рассказать, а самим не попасться. Или ты уже придумала? Скажи, Эм, придумала, да?

— Вообще-то, да, — Эмма огляделась по сторонам, придвинулась поближе и зашептала скороговоркой, как заправский секретный агент: — Мы напишем им письмо: «Посмотрите на основание статуэтки “Ангел” — там вас ждет разгадка!»

— А если они посмотрят, но все равно не догадаются?

— Тогда мы им поможем. И раскроем свое инкогнито. А они будут гордиться тем, что предоставили нам кров.

Тут она выдержала внушительную паузу, и когда Джимми уже начал терять терпение, неспешно продолжила:

— Поясняю: мы заведем себе абонентский ящик на вокзале Гранд-Централ. Помнишь, мы отправляли крышки от кукурузных хлопьев? Такие штуки всегда шлют по адресу «абонентский ящик номер такой-то». В письме мы не будем объяснять, кто мы такие, сообщим только номер своего абонентского ящика. А когда они попросят нас о помощи — вот тогда мы и объявимся. Как герои.

— Может, вернемся домой и там подождем ответа? Вчера вечером нас чуть не сцапали! Да и сегодня утром тоже. И потом, так мы станем героями даже два раза: первый раз — когда явимся домой, а второй — когда раскроем тайну.

— Нет! — Эмма так разволновалась, что у нее даже голос сорвался. — Сначала нужно точно узнать про ангела. Нужно убедиться, что мы правы.

— Что с тобой, Эм? Ты же собиралась потом вернуться домой!

— Потом — да. Но не сейчас. — Голос ее все еще дрожал.

— А почему? Когда мы приезжаем от дедушки или летом из лагеря, дома нам всегда рады!

— Да, но только мы приезжаем точно такими же, какими уехали. Мы не меняемся, понимаешь? И сейчас будет так же. Если мы заявимся, ничего не узнав про ангела, это будет все равно как если бы мы вернулись из лагеря. Через день-другой втянемся в обычную жизнь, и все пойдет как раньше. А я не затем убегала из дома, чтобы вернуться опять к тому же!

— Но мы же не в лагере, правда? Здесь все совсем по- другому. Даже еда вкуснее.

Страницы: «« « 1234567 » »»