Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире Конигсбург Э.

Глава 7

Когда в понедельник утром они вышли из музея, Эмма сразу же свернула к автобусной остановке.

— Эй, — удивленно окликнул ее Джимми. — А позавтракать?

— Самое первое дело с утра — почта, — ответила Эмма. — И вообще, чем скорее они получат наше письмо, тем лучше.

— Тогда давай сами отнесем его в музей, — предложил Джимми.

— Хорошая мысль! Только сначала заведем себе ящик, чтобы вписать в письмо его номер.

На почте Джимми, как казначей всего предприятия, подошел к нужному окошку и сказал:

— Здравствуйте! Я хочу арендовать абонентский ящик.

— На какой срок? — спросил человек в окошке.

— Дня на два.

— Извините, но мы сдаем ящики в аренду не меньше чем на три месяца.

— Э-э… минуточку, — Джимми отвернулся от окошка — посоветоваться с Эммой.

— Ну что же ты? Давай! — громко прошептала она.

— Но это наверняка стоит кучу денег!

— Узнай сначала, сколько, а потом говори! — Шепот Эммы напоминал шипение раскаленной сковородки, на которую только что плеснули водой.

— Сколько стоит ящик на три месяца? — спросил Джимми человека в окошке.

— Четыре доллара пятьдесят центов.

— Вот видишь! — Джимми сверкнул глазами в сторону Эммы. — Целая куча, так и есть!

Эмма пожала плечами:

— Значит, сегодня будем купаться долго-долго.

Человек в окошке и бровью не повел. Работников почтового отделения вокзала Гранд-Централ трудно удивить. Им постоянно приходится слышать всякие странности. Поэтому они просто научились пропускать мимо ушей то, что их не касается.

— Так вы берете ящик или нет? — спросил он.

— Беру, — вздохнул Джимми.

Он уплатил четыре пятьдесят и заполнил анкету. В графе «имя» он написал «Анджело», в графе «фамилия» — «Микель», а в графе «адрес» — «Мраморвиль, штат Массачусетс». После чего Джимми-Анджело-Кинкейд- Микель стал обладателем ключа от абонентского ящика номер 847. Он отыскал свой ящик и открыл его.

— Смотри, — сказал он Эмме. — Ячейка точно как в кафе-автомате. Только там из этой ячейки уже выехали бы две полных тарелки с макаронами, а тут — ничего… Одно пустое место.

Заплатить четыре с половиной доллара за пустое место — для Джимми это было серьезным испытанием. Эмма заподозрила, что обратно в музей им предстоит идти пешком. И не ошиблась.

Каждый из них хотел сам отнести письмо директору, но оба понимали, что это слишком рискованно. Надо найти кого-то, кто сделает это за них. Кого-то с плохой памятью на лица. И хорошо бы, чтобы этот «кто-то» был примерно их возраста. И чтобы ему, в общем-то, было на них наплевать. А если он окажется слегка любопытным — не беда. Такого посланника лучше всего искать в какой-нибудь школьной группе. Они начали поиск с самых популярных залов, куда обычно водили школьников: оружие и рыцарские доспехи, история костюма, искусство Древнего Египта.

Приближаясь к египетскому крылу, они услышали звуки, в которых безошибочно распознали раскладывание стульчиков и шуршание ковриков: очередная группа школьников устраивалась поудобнее вокруг экскурсовода. Эмма и Джимми не хотели снова слушать лекцию о мумиях; они и по телевизору никогда не смотрели повторы вчерашних передач. Но на школьников стоило взглянуть поближе. И они решили подождать в мастабе.

(Кстати, Саксонберг, надо бы объяснить вам, что такое мастаба. Это древнеегипетская гробница. Точнее, не вся гробница целиком, а только верхняя часть. По мастабе можно гулять. Долго-долго. Или совсем недолго — погулял и вышел. Можно читать надписи, высеченные на стенах. А можно и не читать. И неважно, будете вы их читать или нет, проведете в мастабе целый час или всего минуту — все равно вы почувствуете себя другим человеком, и вам покажется, будто вы и вправду побывали в Древнем Египте. Такое уж это место, мастаба. Так что ждать там совсем не скучно.)

Итак, Эмма и Джимми спокойно ждали. От древних каменных стен веяло почему-то не холодом, а теплом и уютом. Наконец до них донеслись обрывки знакомых, не раз слышанных разговоров: это школьники потянулись к выходу мимо мастабы:

— Наша Сюзи — вылитый фараон!.. Передай другому!

— А обед когда?

— Ну сколько можно ходить? Ноги гудят!..

Судя по голосам, брат с сестрой не ошиблись в выборе группы — возраст у ребят был самый подходящий.

— Эй, Руби, посмотри, чего у меня есть!

— Ух ты, Брюс! Давай меняться!

Эмме и Джимми вдруг одновременно стало не по себе. Что-то не то. Что-то не так. Уж слишком знакомы эти разговоры и эти голоса, вот что! Сюзи… Руби… Брюс… Когда-то давно, сто веков назад, в прошлой жизни, они всё это уже слышали. В классе… На переменке… В школьном автобусе…

Шаги и голоса становились все громче. Вслед за звуками в мастабу проникла и первая тень:

— Слушай, а тут здорово! Давай спрячемся!

Джимми обернулся к сестре и раскрыл рот — то ли от удивления, то ли собираясь что-то сказать. Эмма разбираться не стала, а просто на всякий случай зажала ему рот ладонью.

— Ну-ка, мальчики, — ворвался в мастабу взрослый голос, — не отставайте от группы!

Эмма убрала руку со рта Джимми и мрачно кивнула ему. Кивок означал: «Да, ты не ослышался. Это они».

Взрослый голос принадлежал мисс Кленденнан, учительнице Джимми. Руби — это Рубен Херст, Брюс — Брюс Лансинг, а Сюзи — Сюзанна Вест, и она действительно похожа на фараона, тут уж ничего не поделаешь. Чудо свершилось. Гора пришла к Магомету. Они перестали ходить в школу — школа пришла к ним сама. По крайней мере, третий класс.

Джимми сердито мотнул головой. С какой стати она затыкает ему рот? Она что, считает его слабоумным? Убицца! Он скорчил ей самую страшную рожу, какую только мог, но Эмма прижала палец к губам — опасность еще не миновала. Наконец шарканье ног утихло, и в мастабе снова воцарился вековой покой.

Вот только Джимми никак не мог успокоиться. Все в нем кипело от обиды, словно рука сестрицы все еще зажимала ему рот.

— Между прочим, я вообще сейчас мог бы выйти отсюда и поехать с ними домой, поняла? Пусть бы гадали, откуда я взялся. А я бы только загадочно молчал, как мумия.

— Вот именно — как мумия. И мозгов у тебя ровно столько же. И такие же засушенные. Ты даже не понимаешь, как нам повезло.

— Повезло?!

Эмма заговорила медленно и отчетливо, точно и вправду не слишком рассчитывая на сообразительность брата:

— Ты пойдешь в канцелярию музея. Отдашь письмо для директора. Скажешь, что ты из Гринвичской школы. Из третьего класса. У вас сегодня экскурсия по Метрополитену. И какой-то человек попросил тебя передать вот это. Учительница разрешила. Если спросят, как тебя зовут, скажешь — Брюс Лансинг. Но только если спросят.

— Знаешь, Эм, что я тебе скажу? Мне, конечно, иногда хочется дать тебе по шее, но все-таки я рад, что мы с тобой вместе. Потому что ты ужасно умная. Хотя вообще с тобой трудно, это факт.

— Так ты идешь или нет?

— Конечно, иду!

— Тогда скорей, пока они не вернулись!

Джимми вошел в канцелярию, а Эмма осталась в коридоре, готовая исчезнуть за дверью, если на горизонте покажутся одноклассники брата. Но исчезать не пришлось, а Джимми не заставил себя долго ждать. Все прошло великолепно, никто даже не спросил, как его зовут. Как только он показался в дверях, Эмма схватила его за руку — и это оказалось последней каплей: у Джимми наконец сдали нервы. Он подпрыгнул от неожиданности и вскрикнул:

— Мамочки!

Эмма хотела было снова зажать ему рот, но передумала. Вместо этого она бегом выволокла его из музея на Пятую авеню, и они смешались с толпой.

Глава 8

Во вторник Эмма и Джимми снова посетили прачечную. Все было, как в прошлый раз, разве что белье еще чуть-чуть посерело, а свитер Эммы заметно сел.

Конечно, ждать ответа на письмо было еще рано, но их точно магнитом тянуло на вокзал Гранд-Централ. По дороге — было уже около полудня — они позавтракали в кафе «Чок-фулл-о’натс»[7] на Мэдисон-авеню. Они медленно жевали, растягивая удовольствие, — а те, кто дожидается свободного столика, пусть хоть полопаются от нетерпения!

Сказать по правде, брат с сестрой не очень-то спешили заглянуть в арендованный ящик. Ведь пока не заглянул, можно надеяться, что там что-то есть.

Но в ящике ничего не было.

С вокзала они поплелись куда глаза глядят и сами не заметили, как оказались у знаменитого здания Организации Объединенных Наций. Эмма оживилась и предложила для разнообразия устроить «экскурсию в ООН». О том, что такие экскурсии бывают, она прочла в путеводителе Автомобильной ассоциации Америки.

— Мы узнаем все-все-все про ООН!

— Сколько это стоит? — прищурился Джимми.

— А вот давай зайдем и спросим!

Они зашли и спросили. Пятьдесят центов. За каждого. Ну что ж, сказал Джимми, можно и на экскурсию, если Эмма готова обойтись сегодня без пирожного.

— А ты как думала — и экскурсия, и пирожное? Так не бывает!

— А если экскурсия и шоколадный пломбир? — с надеждой спросила Эмма. — Так бывает?

Подошла их очередь. Девушка-билетер улыбнулась им:

— Что, в школе сегодня нет занятий?

— Нет! — подтвердил Джимми. — В котельной котел взорвался. Отопление отключили и нас отпустили по домам. Вы бы слышали этот грохот! Все окна повылетали. Мы думали, землетрясение. У четырнадцати детей порезы и ушибы, и теперь их родители подают в суд на школу, чтобы она оплатила расходы на лечение. Это было утром, часов в десять, как раз заканчивалось чтение — второй урок — и тут…

Высокий мужчина в фетровой шляпе (вид у него был такой, будто он сам работает в ООН, так что непонятно было, зачем ему эта экскурсия) раздраженно сказал:

— Что такое? Почему очередь задерживается? В чем дело, я спрашиваю?

Девушка протянула Джимми два билета.

— Скажите, а в какой вы… — начала она, но мужчина в шляпе уже стучал монеткой о прилавок:

— В жизни не видел, чтоб очередь ползла так медленно! Не мудрено, что в вашем ООН вечно тянут резину! Сто лет пройдет, пока до чего-то договорятся!

Уже уходя, Эмма и Джимми успели подумать: нет, такого бы не взяли на работу в ООН.

А вот девушку взяли на работу в ООН, поэтому она протянула мужчине билет и вежливо сказала:

— Вот, пожалуйста. Надеюсь, экскурсия вам понравится!

— Слушай, а здорово ты придумал с этим котлом! — шепнула Эмма на ухо брату, пока они вместе с другими посетителями ждали приглашения на экскурсию. — Да еще так быстро сообразил…

— Придумал-то я давным-давно, — махнул рукой Джимми. — Просто до сих пор не было случая рассказать.

— Все-таки ты молодец! Я бы так не смогла.

— Да ладно тебе! — расцвел Джимми.

Тут из громкоговорителя донеслось объявление: их приглашали на экскурсию. Гидом оказалась молодая индианка с черной косой ниже пояса, в сари, длинный подол которого она придерживала одной рукой. Одеяние подчеркивало ее изящную походку: двигалась она легко и плавно, маленькими шажками, и складки сари колыхались вокруг ее колен. Оттенок ее кожи напомнил Эмме дымчатый топаз: мамин самоцвет, талисман тех, кто родился в ноябре. Да и голос у девушки был какой-то необыкновенный, с мягким акцентом, вот только смысл слов от Эммы все время ускользал.

Поэтому, когда экскурсия закончилась, Эмма мало что узнала про ООН. Зато она выяснила кое-что другое. Оказывается, есть еще один способ быть не такой, как все: ходить в сари. Значит, решила Эмма, когда она вырастет, то сделает одно из двух. Она либо уедет в какую- нибудь далекую страну, наподобие Индии, где все носят сари, и будет там одеваться так, как сейчас, либо наоборот, поселится в самом заурядном месте вроде Гринвича и станет носить что-нибудь совершенно необыкновенное — да хоть сари, почему бы и нет?

— А как тебе эти наушники, в которых можно слушать экскурсию на каком угодно языке? — спросил Джимми. — Здорово, правда?

— Да-а-а, — задумчиво ответила Эмма.

Джимми подозрительно посмотрел на сестру. Одна рука ее была изогнута, другая прижата к животу, шажки стали короче, походка изящнее, и вокруг ее колен как будто что-то колыхалось.

— Эй, что с тобой? — спросил он. — Живот схватило?

Эмма смерила его взглядом:

— Знаешь что, Джимми? По-моему, ты хоть полсвета объедешь, все равно по пути домой будешь думать только о том, где бутерброд с тунцом обойдется тебе дешевле: в кафе-автомате или в «Чок-фулл-о’натс».

— Так это от того бутерброда ты за живот держишься? — уточнил Джимми.

— Ну, хватит! — рассердилась Эмма. — Ни слова больше!

Пожалуй, придется придумать какой-то другой способ стать не такой, как все, решила она. Ангел подскажет ей выход. Непременно подскажет!

Все мечты и надежды Эммы были теперь сосредоточены на абонентском ящике номер 847. И он не подвел! Уже на следующий день, заглянув в маленькое окошко в дверце ящика, они с Джимми увидели письмо.

Свершилось, думала Эмма. Через минуту им откроется великая тайна, и она, Эмма, станет героиней Гринвича. А ведь ей всего двенадцать!

У Джимми так дрожали руки, что он долго не мог попасть ключом в замок. Эмма терпеливо ждала. Наконец он вскрыл конверт и развернул письмо. Читали вместе, молча.

Вот вам, Саксонберг, копия этого письма. Оригинал у меня в архиве.

Уважаемые друзья музея!

Благодарим вас за стремление помочь нам в разгадке тайны статуэтки. Упомянутый вами ключ к разгадке известен нам давно; более того, именно его мы считаем главным доводом в пользу того, что автором этой работы может оказаться великий Микеланджело Буонаротти. Однако сам по себе этот довод не является неопровержимым доказательством. Известно, что Микеланджело при жизни не успел использовать все мраморные глыбы с клеймом «М», заготовленные для него каменотесом. Поэтому нельзя исключить возможность того, что статуэтка изготовлена другим мастером из неиспользованного мрамора Микеланджело или же что литера «М», имитирующая клеймо великого мастера, была высечена в основании статуэтки много веков спустя. В настоящий момент мы рассматриваем три варианта:

1. Статуэтка задумана и выполнена самим Микеланджело.

2. Статуэтка задумана Микеланджело, но выполнена другим мастером.

3. Статуэтка не имеет к Микеланджело никакого отношения.

Разумеется, нам хотелось бы найти доказательства в пользу первой из этих версий.

У Кондиви и Вазари — биографов Микеланджело, знавших его лично, — нет никаких сведений о статуэтке ангела, созданной этим гениальным мастером; упоминается только ангел, которого он изваял для алтаря в Сиене.

Однако в письме Микеланджело к отцу, написанном в Риме 19 августа 1497 года, читаем; «…Я купил кусок мрамора… и сейчас делаю из него скульптуру ради собственного удовольствия». И если до сих пор эксперты считали, что этой скульптурой, которую Микеланджело делал ради собственного удовольствия, была статуэтка купидона, то теперь мы не исключаем вероятности того, что великий мастер имел в виду статуэтку ангела.

Таким образом, окончательное решение вопроса зависит от согласия экспертов. Пока скульптуру осмотрели семь крупных специалистов по творчеству Микеланджело: четверо из США, двое из Великобритании и один из Германии. Сейчас мы ожидаем прибытия еще двух экспертов из Флоренции (Италия). Совместное заключение экспертов будет опубликовано в прессе.

Еще раз благодарим вас за интерес к делам музея. Будем рады, если и в дальнейшем вы будете извещать нас об успехах своего расследования.

С уважением,

заведующий отделом по связям с общественностью Музея изобразительных искусств Метрополитен Гарольд К. Лоури

Закончив читать, Эмма и Джимми побрели в зал ожидания вокзала Гранд-Централ и уселись на скамью — все это молча, не говоря ни слова. Их разочарование все равно нельзя было выразить словами. Возможно, Эмме было бы легче, не будь письмо таким безукоризненно вежливым. На злобное, грубое или насмешливо-издевательское письмо можно было рассердиться или обидеться. Но что остается делать, когда тебе так учтиво дают понять, что ты — пустое место? Только одно — реветь. Чем Эмма и занялась.

Джимми не стал ей мешать — пусть выплачется. Он сидел рядом, ерзал и считал скамейки. Сосчитал все, но сестра по-прежнему плакала. Он пересчитал всех людей в зале, но она все не унималась. Тогда он стал считать, сколько человек сидит на каждой скамейке…

Когда рыдания сменились тихими всхлипами, Джимми сказал:

— Зато они обращаются с нами, как со взрослыми. Всякие умные слова и все такое…

— Подумаешь, — Эмма шмыгнула носом. — Они же думают, что мы и есть взрослые!

Она возилась с носовым платком, пытаясь отыскать сухой краешек.

Джимми выждал, пока она высморкается, и тихонько спросил:

— Ну, что? Теперь домой?

— Домой? — вскинулась Эмма. — Прямо сейчас? Да у нас даже одежды с собой нет. И приемник твой остался в футляре для скрипки. Как мы заявимся домой с пустыми руками?..

— Да ну ее, эту одежду. Она все равно серая.

— А приемник? Даже не послушали его ни разу. Как мы будем им в глаза смотреть? Ни приемника, ничего… — Эмма помолчала, потом повторила: — Ничего… Ничего у нас не вышло.

— Ну как это не вышло? А приключение? У нас же было настоящее приключение, Эм! Разве не за этим мы убегали из дома?

— Так это было тогда-а… — Из глаз Эммы опять брызнули слезы.

— Ты сказала, что вернешься домой, когда узнаешь все про ангела. Теперь ты знаешь.

— В том-то и дело, — всхлипнула Эмма, — что ничего я не знаю.

— Ты знаешь… ну, что ничего не знаешь. Но и никто не знает, и эти люди в музее тоже. Ну пожалуйста, не реви! Подумай лучше, как все удивятся, когда мы скажем, что жили в музее. Целую неделю прожили! У нас и доказательство есть — футляр от скрипки.

— Всего неделю, — горько всхлипнула Эмма. — Какую- то несчастную неделю. Я себя чувствую, как будто кинулась в реку спасать малыша, а это оказался никакой не малыш, а никому не нужное бревно! Тоже мне, геройство! Промокла зря, только и всего.

И по щекам ее снова покатились слезы.

— Еще бы ты не промокла — так реветь! Вспомни, чего ты хотела. Убежать из дому — и чтобы было уютно и красиво. И все прекрасно получилось. Пока позавчера тебе вдруг не понадобилось это геройство.

— Джимми, пойми! Эта статуэтка… это мой шанс. Наш шанс! Мы должны разгадать загадку.

— А чем, по-твоему, занимаются все эти люди в музее? Они что, ее не разгадывают? Думаешь, у тебя получится лучше? И вообще, что ты надеешься найти — магнитофонную кассету с голосом Микеланджело? Чтобы он на ней говорил: «Это я изваял ангела»? Ну уж извини: четыреста семьдесят лет назад никаких магнитофонов еще не было!

— Знаю. Но если мы разгадаем тайну, тогда — знаешь, как мы вернемся в Гринвич?

— Конечно, знаю! Электричкой, как и уезжали!

— Я не о том. Мы вернемся в Гринвич по-другому…

— Можно и по-другому — это надо доехать на метро до Сто двадцать пятой улицы, а уже потом пересесть на электричку.

— Джимми, я же про себя говорю, а не про дорогу! Я, Эмма Кинкейд, хочу вернуться домой другим человеком — как возвращаются герои.

— Если хочешь стать другим человеком — я тебе подскажу, с чего начать. Для начала постарайся забыть о геройстве.

— Ладно, — Эмма шмыгнула носом. — Постараюсь.

Джимми удивился такой покладистости, но не подал виду и продолжил все так же деловито:

— Так что ты там говорила про эту твою загадку?

— Джимми, я хочу выяснить, Микеланджело это или нет. Я не могу объяснить, зачем. Но я чувствую, что должна это узнать. Узнать наверняка. Я просто обязана, понимаешь?

Джимми встал.

— Если даже эксперты не знают наверняка, то и мы как-нибудь обойдемся. Все, пошли за билетами. Едем домой!

Он решительно направился к пригородным кассам, но, пройдя всего несколько шагов, вернулся, потому что Эмма не двинулась с места. Вздохнув, Джимми снова принялся ее урезонивать:

— Эм, ну почему тебе вечно чего-то не хватает, а? Оценка «отлично» тебя, видите ли, не устраивает, тебе подавай «отлично с плюсом». Сначала ты хочешь просто убежать из дома, а потом — знать все на свете! Хочешь быть Кларой Бартон[8], Флоренс Найтингейл[9] и Арлингтонской Девой — и чтоб всеми сразу!

— Орлеанской, — вздохнула Эмма.

Она поднялась и поплелась за братом, едва переставляя ноги. Такой подавленной она еще никогда себя не чувствовала. И, главное, она понимала: ехать домой ей сейчас нельзя. Никак нельзя. Невозможно.

Джимми и Эмма подошли к единственной кассе, на которой не было таблички «Закрыто». Они пристроились за мужчиной, который покупал красный проездной билет — точь-в-точь как тот, по которому они приехали в Нью-Йорк.

— Будьте добры, — обратился Джимми к кассиру, — нам два билета за полцены до…

— До ФАРМИНГТОНА, ШТАТ КОННЕКТИКУТ, — громко сказала Эмма.

— До Фармингтона? Тогда вам надо ехать до Хартфорда, а там пересесть на автобус…

Джимми кивнул.

— Одну минуточку! — сказал он и, схватив Эмму за руку, оттащил ее в сторону

— Миссис Базиль Франквайлер, — прошептала Эмма.

— Что — миссис Базиль Франквайлер?!

— Она там живет. В Фармингтоне.

— Ну и что? — прошипел Джимми. — В газете же написано, что ее дом закрыт.

— Это ее нью-йоркский дом закрыт. Можешь ты хоть что-нибудь не перепутать, хоть раз в жизни?

— Если будешь так говорить… — насупился Джимми.

— Ладно, ладно, не буду. Я не буду так говорить. Только, пожалуйста, Джимми, поедем в Фармингтон! Мне позарез нужно узнать про ангела, разве ты не видишь? У меня предчувствие, что миссис Франквайлер нас примет и что она знает разгадку.

— Что-то я не помню, чтобы у тебя раньше были предчувствия. Обычно ты все планируешь.

— Нет, один раз у меня уже было предчувствие.

— Когда?

— В ту ночь, когда переносили статуэтку. Помнишь, я осталась в туалете — и меня не поймали. Почему-то я не вышла тогда. Это ведь было предчувствие! Просто я тогда этого не понимала.

— Ладно, — вздохнул Джимми. — Едем в Фармингтон.

Он вернулся к кассе и купил билеты до Хартфорда.

— По-моему, с тобой такое первый раз, — сказала Эмма, когда они ждали поезд на перроне.

— Что — «первый раз»?

— Первый раз ты что-то купил, даже не выяснив, сколько это стоит.