Странники войны Сушинский Богдан

25

Скорцени не ошибся; все то время, пока они там, в зале пиршеств наслаждались шампанским и вежливо обменивались одной новостью мрачнее другой, фюрер посвятил пребыванию у «Копья судьбы». Войдя в небольшой, устланный удивительно толстым ворсистым ковром — чтобы не тревожить грохотом подков вечную устремленность «Копья судьбы» на астральную связь с Высшими Посвященными — Ритуальный зал, Скорцени увидел там лишь Ша-уба, Раттенхубера и барона фон Риттера. Они стояли с опущенными головами по обе стороны двери, ведущей во мрак хранилища святыни, словно ожидали выноса тела.

Окинув взглядом их почтенно согнутые фигуры, Скорцени не стал, однако, предаваться их ритуальной скорби, а остановился посреди зала — широко расставив ноги и воинственно скрестив руки на груди. Его пригласили, и он желал знать, зачем. Все остальное, что здесь происходило, его совершенно не интриговало.

— Фюрер... там, — вполголоса объяснил Шауб, кивнув в сторону едва освещаемой свечами комнаты. — Вас, штурмбаннфюрер, просят подождать.

— А я и не пытаюсь войти туда, господин обергруппенфюрер, — не очень-то вежливо заверил Скорцени, совершенно не сдерживая гортанный рокот своих голосовых связок. Именно это заставило барона фон Риттера оглянуться и надолго задержать на нем свой взгляд. Бригаденфюрер словно бы почувствовал, что его пребывание в столь «высокочтимой прихожей» напрямую связано с появлением здесь этого заклейменного шрамами диверсанта.

— Фюрер возносит молитвы. Мы не должны забывать, что речь идет о духовном символе Тевтонского ордена, символе тысячелетнего единения.

Шауб явно повторял слова, сказанные фюрером до того, как он погрузился во мрак Святилища. Гадать, для чего адъютанту понадобилось это напоминание, было бессмысленно. Обергруппенфюрер давно пребывал в странном мире, в котором все решалось вне его воли и сознания, что, однако, совершенно не смущало генерала СС, ибо при любой ситуации он по-прежнему мог пользоваться своим важнейшим правом — оставаться «эхом фюрера».

Скорцени отчетливо слышал, как в его висках отстукивают секунды. Если в Рыцарском зале «атмосфера плотного воздуха» представлялась сугубо символической, то в этом, плотно закрытом, с задрапированными коричневой тканью стенами Ритуальном зале она проявлялась со всей возможной очевидностью. Скорцени чувствовал себя так, словно медленно погружался на огромную глубину — вот-вот начнут лопаться ушные перепонки.

Появившись в конце перехода, соединявшего святилище с Ритуальным залом, — когда-то, как утверждают, в этом зале происходило посвящение в масоны — фюрер вдруг остановился. Он как бы пребывал в нерешительности: стоит ли покидать Святилище и возвращаться в сумбурный, страшный мир отвержения святости чего бы то ни было? В сумрачном переходе, облагороженном едва осязаемым нимбом, сотворенным из пламени свечей, он напоминал видение, возникшее в конце «космического коридора» — черной трубы, — по которому оставившая тело душа уходила в божественный мир то ли страшного суда, то ли вечного блаженствия.

...Но Скорцени вновь, в который уже раз со всей отчетливостью вспомнились кадры кинохроники, в которой, специально для фюрера и приближенных к его бункеру, были запечатлены последние минуты жизни фельдмаршала фон Витцлебена, генерала Геппнера и бывшего коменданта Берлина генерала фон Хазе. Каждый из них на минуту-другую представал вот так же, в дверях едва освещенной камеры-клетушки — в полосатой одежде и деревянных башмаках. Он помнит ужас в глазах Геппнера, когда ему позволили остановиться у гильотины, — палач явно помогал кинооператорам, — а затем подвели к крюку, зловеще чернеющему на обломке рельса, который свисал откуда-то из-под цотолка.

Набросив на генерала петлю, палачи не выбивали из-под него стул, а наоборот, вздергивали, подтягивая под потолок, а затем, чтобы надругаться над казненным, стащили с него штаны. При просмотре сцены такой же казни фельдмаршала Витцлебена, Геббельс едва не упал в обморок[55]. Пропагандировать ненависть и жестокость — это одно, творить ее — совершенно другое.

— Я слышал их, — ворвался в видения Скорцени потусторонний голос Гитлера, сумевшего наконец преодолеть «космический коридор», соединяющий два несовместимых мира. — Я говорил с ними. Копье Лонгина[56] явило мне мудрость общения с Высшими Посвященными. Дух Зигфрида вновь возвращается на все те земли, которые заселены и завоеваны германцами. Он по-прежнему...

Скорцени мужественно приготовился выслушать длинную речь, с экскурсами в историю и мистику, однако, к его удивлению, фюрер споткнулся на полуслове, словно артист, не только забывший текст, но и совершенно выбившийся из роли, и уже иным, трезвым, будничным голосом произнес:

— Вы здесь, Скорцени? Я ждал вас. В такие минуты вы должны быть здесь. Шауб й Раттенхубер, оставьте нас.

26

Как только адъютант и телохранитель скрылись за дверью, ведущей в зал для пиршеств, фюрер открыл другую, старательно замаскированную, и все трое оказались в небольшом полукруглом зале, с таким же полукруглым дубовым столом и несколькими грубо сработанными креслами. Свечи в двух огромных бронзовых подсвечниках уже были зажжены, и в мерцании их тускло поблескивала сталь развешанных по стенам мечей.

— Скорцени и вы, фон Риттер... Я счел, что этот разговор мы должны вести в еще более узком кругу. Прав был Фридрих Великий, который говорил: «С тех пор, как я узнал людей, я полюбил собак»[57] . — Гитлер выждал, пока оба офицера усядутся по ту сторону стола, напротив него, и продолжил: — Еще точнее было бы сказать: «...я полюбил волков». Именно так, господа, «я полюбил волков».

Скорцени и фон Риттер сидели молча, положив руки со сцепленными пальцами на стол, словно молодые послушники — перед настоятелем монастыря, и неотрывно смотрели на фюрера.

— Речь пойдет о «Регенвурмлагере». Той самой «второй территории» СС-Франконии, о которой, по известным соображениям секретности, я не стал распространяться в Рыцарском зале. Бригаден-фюрер СС барон фон Риттер...

— Я, — грузно поднялся барон.

— Вы назначаетесь комендантом подземной крепости СС «Лагерь дождевого червя».

— Хайль, мой фюрер!

— Мы собрались здесь не для того, чтобы кричать «хайль!», — поморщился Гитлер. И это удивило Скорцени. Он никогда не слышал, чтобы фюрер останавливал кого-либо во время славословия или же морщился, заслышав партийно-армейское приветствие.

Однако самого бригаденфюрера его реакция ничуть не смутила. Вежливо поклонившись, фон Риттер одернул френч и столь же решительно сел, вновь сцепив пальцы на краешке стола.

Монголоидным было не только его лицо. Он и вел себя, как самурай, свято чтущий бусидо[58].

Тем временем фюрер оглянулся, взял лежащие на окне тоненькие папочки и довольно небрежно бросил их на стол между Скорцени и комендантом.

— Здесь карты «Регенвурмлагеря», а также инструкции, выполнение которых всеми без исключения обитателями лагеря должно быть предельно точным и беспрекословным.

Эсэсовцы взглянули на папки, однако притронуться к ним не решились. Не время.

— Ваш предшественник, барон, штандартенфюрер Овербек оказался неспособным довести этот великий замысел до конца. Поэтому-то его пришлось расстрелять. Вам, бригаденфюрер фон Риттер, следует учесть горький солдатский опыт этого труса.

— Он будет учтен, мой фюрер, — тотчас же заверил барон и, чуть помедлив, исключительно для Скорцени уточнил: — Это же должны учесть и все остальные, кому придется служить под моим командованием в «Регенвурмлагере».

Скорцени сочувственно взглянул на бригаденфюрера и столь же сочувственно улыбнулся.

— Подземные СС — наш последний, особый резерв, — продолжал фюрер, вскинув подбородок. — «Лагерь дождевого червя» создавался на тот случай, когда рейх овладеет сверхмощным оружием. Поражая врага, германские дивизии могли бы спасаться при этом под толщей земли.

От внимания Скорцени не ускользнуло, что фюрер сказал «могли бы спасаться». Эдакая убийственная предположительность.

— Независимо от того, будем ли мы обладать таким оружием, — в том же убийственном тоне подтвердил Гитлер, — или же Высшие Силы не решатся вложить его в наши руки — что весьма вероятно... «Лагерь дождевого червя» остается нашей тайной базой. Оттуда отряды диверсантов будут наносить удары по объектам врага. По его ходам мы сможем скрытно перебрасывать батальоны из одного района в другой. Мы создадим особые районы его, каждый — с автономным жизнеобеспечением, то есть подземными заводами, полями.

— Они будут, мой фюрер, — заверил генерал.

— Да-да, господа офицеры. Подземные лабиринты пролягут под всем рейхом. Сеть их раскинется от Эльбы до Рейна, от Балтики до Альп. Мы создадим там подземный Берлин и подземный Мюнхен. Тайные выходы будут обеспечивать нам доступ не только к подземным озерам, но и к нашим портам на Северном море, где нас будут ждать засекреченные в подводных скальных ангарах субмарины. Пройдут годы, и в подземном СС-рейхе появятся новые поколения германцев, для которых их селения — с постоянным климатом, не подверженные ураганам, ливням, засухам... — покажутся истинным раем. Многие из них так никогда и не поднимутся на поверхность. А поднявшиеся станут жалеть тех, кому выпало прозябать в наземных городах.

Скорцени понял, что фюрера опять повело. Сказанного уже было вполне достаточно, чтобы все несказанное домыслить. Хотя он вынужден признать, что его собственная фантазия не достигала тех пределов, за которые уносился в своих грезах фюрер. Он вообще только недавно узнал о существовании самого «Регенвурмлагеря». Раныпе-то его познания не уходили дальше сведений о том, что в отдельных районах рейха создаются подземные диверсионные лагеря и просто склады оружия и продовольствия. Единственное, что его удивляло по этому поводу: почему, коль уже речь шла о диверсионных базах, не были задействованы его «фридентальские коршуны»? Почему даже диверсионный отдел Главного управления имперской безопасности не в курсе подобных приготовлений?

Вновь подтвердилась мысль, некогда вскользь оброненная Вальтером Шелленбергом: «Третий рейх — это монастырь вечных тайн, каждой из которых владеет своя элитная секта, и проникать в которые так же опасно, как проникать в потусторонний мир».

— Штурмбаннфюрер Скорцени, — неожиданно вернул его к одной из таких таинственных реальностей голос Гитлера.

— Весь внимание, мой фюрер.

— Вам надлежит обеспечивать безопасность «Регенвурмлагеря». Чтобы никто, под страхом смерти... Никаких карт. Никаких сведений и легенд. Подземный гарнизон СС будет строго подобран и проверен. Командиры подземных отрядов дадут клятву. Каждый, невольно посвященный в тайну подземного рейха, должен унести ее с собой в землю.

— Но уже сейчас там работает около двадцати тысяч строителей из числа пленных и заключенных концлагерей, — напомнил брига-денфюрер.

— Мне это известно, генерал. Как известно и то, что крематории лагеря уже приведены в действие.

— Однако они становятся слишком ценным материалом, чтобы можно было позволить себе...

— По моему приказу в «Регенвурмлагерь» будет спущено еще несколько десятков тысяч рабочих. Большинство из них, естественно, погибнет. Какая-то часть наиболее сильных останется, чтобы и дальше выполнять все сложные подземные работы. Наиболее приверженных нашей идее мы даже превратим в «сторожевых собак» подземных бункеров и складов.

— Значит ли это, что лично я уже сейчас должен буду переместить свой штаб в один из подземных бункеров? — это был наиболее важный вопрос, который Скорцени следовало решать немедленно.

Фюрер недовольно взглянул на «первого диверсанта рейха» и, упершись руками о стол, оттолкнулся от него, ударяясь затылком о спинку стула. Он не любил, когда подобными вопросами его вырывали из привычного течения фантазий и ввергали в трясину каких-то конкретных дел.

— Нет, Скорцени, так вопрос пока не стоит, — резко ответил он и, понимая, что могут возникнуть недоразумения между руководителем службы безопасности и комендантом, прямо обратился к барону. — Вопрос ставится иначе, бригаденфюрер. Скорцени создаст особую команду службы безопасности, которая будет находиться только в его подчинении. Назначенный им командир подчиняется только Скорцени, а, следовательно, лично мне, отвечая за всю безопасность «Лагеря дождевого червя». Постепенно этот офицер возглавит всю хорошо отлаженную службу безопасности. Сам штурмбаннфюрер Отто Скорцени присоединится к вам и примет от него командование лишь тогда, когда для этого придет время. Пока же он нужен мне здесь, на этой пылающей земле.

— Такова ваша воля, мой фюрер, — согласно кивнул синевой черепа барон фон Риттер. — А значит, такова воля Германии.

— Да, генерал, да! — неожиданно взорвался Гитлер. — Такова воля Германии. И мы с вами должны напомнить это каждому, кто пытается увести нас от главного смысла этого девиза подземного рейха.

— Это и станет его девизом, — оживился барон.

— «Альпийская крепость», комендантом которой, по всей вероятности, назначу вас, Скорцени, в определенное время должна будет соединиться с подземным СС-рейхом несколькими строго секретными ходами. Некоторые из них, кстати, будут уводить нас к Баденскому озеру и под Альпы. Такова водя Германии, — фюрер с силой припечатал ладонь к дубовому столу, за которым в течение столетий зарождались многие кровавые тайны, коим так и суждено было навсегда остаться тайнами.

27

На подпути к острову Санта-Маддалена их небольшой корабль был настигнут штормом, и капитан Пореччи чувствовал себя на его палубе, как медведь на тростниковом плотике. Еще на берегу Сильвио заметил человека во всем таком же, как и он, сером и сразу же признал в нем коллегу, и теперь опасался, как бы эта милая штормовая прогулка не закончилась штурмом его каюты. В порту Чивитавеккья агент в сером поднялся по трапу вслед за ним, но уже в сопровождении приземистого широкоскулого попутчика, которого Пореччи сразу же назвал «Волкодавом».

Сильвио считал, что здесь, на палубе, взять его будет непросто.

Он сможет отстреливаться, а потом, уже на острове, оправдает пальбу удостоверением офицера службы безопасности. К тому же капитан корабля был его давний знакомый, которого в свое время — когда Оливий Пьетро был еще неопытным матросом, но уже довольно опытным контрабандистом — он буквально вырвал из рук полиции. Сейчас роли несколько поменялись: Пьетро знал, что у Пореччи не все ладится с новыми властями, и, похоже, готов был прийти на помощь. Как бы там ни было, Сильвио почти инстинктивно держался поближе к его капитанской рубке, как к последнему убежищу.

Между тем «агент в сером» уже несколько раз появлялся на палубе, прохаживаясь так, что чуть ли не задевал Пореччи локтями. Правда, при этом он старался оставаться как бы в компании с одной супружеской парой и делать вид, что совершенно не интересуется Сильвио, судорожно вцепившимся в борт и столь же судорожно всматривающимся в подернутый дымкой морской горизонт, из-за которого время от времени возникали небольшие островки и просто оголенные, отполированные волнами и ветрами скалы.

Штормовой фронт уходил в сторону континента, и, пройдя через его крыло, «Турин» медленно подбирался к озаренному солнцем архипелагу мелких островков, в конце которого должен был возвышаться гористый берег Санта-Маддалены.

— Еще час, — постучал пальцем по наручным часам Пьетро, выглянув в приоткрытый иллюминатор. — Если бы так продолжалось и дальше, нам пришлось бы прятаться в бухточке одного из этих карликов, — указал на кремнистую россыпь посреди успокаивающегося, но все еще бархатно пенящегося моря.

— До Санта-Маддалены мы должны дойти даже в том случае, если твоей гондоле придется плыть, как подводной лодке.

— Мой «Турин» выдерживал налеты пяти англо-американских эскадрилий. Даже они не смогли потопить его. — Гордость Пьетро за свое суденышко была не показной. Располневший, с отвисшим подбородком и в то же время облаченный в почти новый мундир офицера пассажирского флота, Оливий был похож на стареющего адмирала, за плечами которого дальние походы и погубленные вражеские эскадры. Хотя Пореччи прекрасно знал, что «Турин» никогда не отдалялся от континента дальше Корсики и Сардинии.

— Впредь говори о шести эскадрильях — так убедительнее.

— Но это и впрямь не корабль, а «летучий голландец»! — шкиперская бородка превращала Оливия в истинного морского волка.

Хриплый бас придавал ему ту свирепость, которой на самом деле капитан никогда не обладал.

Но, кажется, только Пореччи помнил сейчас, что еще в тридцать девятом, когда он, тогда еще старший лейтенант, сумел вырвать из сейфа знакомого начальника полиции личное дело Пьетро — тот значился в нем не только как контрабандист и торговец наркотиками, но и как гомосексуалист «с отвратительными женскими наклонностями», как с сугубо полицейской деликатностью было сформулировано там. И Сильвио так и не уверен, что со вторым и главным своим пороком, который, собственно, толкнул его в клан контрабандистов, капитан летучего «Турина» покончил столь же решительно, как и с первым.

Однако сейчас офицер службы безопасности старался задумываться не над этим. Он все еще пребывал под впечатлением от встречи с княгиней Сардони, их неожиданной робинзоновской страсти на Скале Любви. Две недели Сильвио томился тайной клада фельдмаршала Роммеля, как неожиданно разбогатевший нищий — кошельком с золотыми, понятия не имея о том, как употребить свалившуюся на него роскошь, выходя за пределы наслаждения от жратвы и выпивки. Но теперь Пореччи был уверен, что сделал единственно верный шаг, который к тому же позволил облачить его опасные метания вокруг чужого и, очевидно, строго охраняемого клада в удивительно романтические одеяния.

Пореччи понимал, что вплотную заняться сокровищами Роммеля можно будет лишь после войны. Причем делать это придется с огромными предосторожностями, узким крутом людей, скрываясь от властей, контрразведок и просто посвященных в тайну сразу трех стран — Италии, Франции и Германии. Что весьма непросто. Поэтому уже сейчас капитан прикидывал, что с «Турином» ли, без «Турина» Пьетро, с его морскими навыками, обязательно пригодится ему. В конце концов Оливий может стать у руля частной яхты, на которую — Сильвио был уверен в этом — люди Скорцени не поскупятся. Иное дело, что таким же образом они могут не поскупиться и на наемного убийцу, который бы избавил их от «случайного компаньона». Но если у него и графини Сардони сложится своя команда...

— В непотопляемость твоего «Турина» я поверю не раньше, чем доберемся до Санта-Маддалены! — ответил он капитану корабля.

— Ты — ничтожество, Сильвио! — Пореччи с трудом привык к тому, что в устах истинного ничтожества Пьетро слово «ничтожество» звучит почти ласкательно. «Ничтожествами» он ухитрялся называть всех — от Господа, который вечно отворачивается от него в самые неподходящие моменты, до своей любовницы, которая, кстати, некогда слыла подругой нынешней любовницы Муссолини. Что, в зависимости от дальнейшего развития событий, тоже могло кое-что значить. — Не верить капитану Пьетро может лишь человек, никогда не выходивший в море.

— На «Турине», — с вежливой улыбкой на устах уточнил Сильвио, подставляя лицо первым по-настоящему теплым лучам солнца, сумевшим наконец пробиться сквозь пелену моросящего дождя, соленых брызг и шлубовато-серого тумана.

Не прошло и двух минут с момента, когда они завершили словесный турнир и Оливий занялся своими капитанскими обязанностями, как Пореччи нутром почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной.

— Слушаю вас, слушаю! — нашел в себе мужество не оборачиваться.

— Я ошибаюсь редко. Но если действительно не ошибаюсь, то вижу перед собой Сильвио Пореччи.

— В этот раз ошибаетесь. — Кроме удостоверения капитана службы безопасности у Пореччи было еще удостоверение агента криминальной полиции Бернардо Аттоника. Им-то он и решил воспользоваться.

— Утверждаете вы это как-то слишком уж неубедительно.

— Начнем устраивать проверку документов?

Пореччи уже повернулся лицом к человеку в сером, и несколько мгновений они молча стояли друг против друга — одинаково одетые, почти одного роста и вообще похожие, словно воспитанники одного сиротского приюта. К тому же руки они держали глубоко погруженными в карманы плащей.

— Мне многое понятно. Однако стоит ли скрывать свое имя от меня, синьор Пореччи? Майор Марио Фоджа. Из той же службы, что и вы. Только вчера прибыл из Рима. Нам сообщилй, что видели вас в Чивитавеккья и что вы настроены совершив морское путешествие. Пришлось поторапливаться.

— Так за мной уже следили?

— Профессиональная догадливость. А вот то, что слежки вы не заметили, плохо.

Пореччи мельком осмотрел часть палубы, на которой они находились. Справа от них сержант пехоты напропалую обнимал девчушку лет пятнадцати. Слева несколько крестьян, одетых так, как обычно одеваются горцы Сардинии, обсуждали свои дела, не обращая внимания ни на качку, ни на окружающих.

— И в чем же заключается ваш интерес ко мне? Майор слегка приподнял шляпу, свидетельствуя свое глубочайшее...

— Вы нужны нам, Пореччи.

— На арест вроде бы не похоже, — попытался улыбнуться Сильвио. В это же время дверь капитанской рубки открылась, и в ней возник Пьетро. Майор заметил его и понял, что Сильвио здесь не один и что ему явно не доверяют.

— Вы совершенно не так восприняли мое появление на корабле. До сих пор я не подходил к вам, поскольку сомневался, вы ли это. Вроде бы похож, и в то же время... Фотография, как вы понимаете, старая. Мы могли бы зайти в бар и выпить чего-нибудь. С детства не выношу морской сырости. Как и качки. Сухопутный, знаете ли, офицер.

— В бар — так в бар. Но учтите...

— Я угощаю, — прервал его майор. — И посоветуйте своему другу-капитану вернуться на мостик, иначе мы рискуем налететь на одну из прибрежных скал.

— Мы выпьем за твое здоровье, Оливий! — поднял высоко вверх руку Пореччи, якобы приветствуя его. На самом деле это был их старый условный знак: «Будь настороже». — Тут обнаружился мой давний приятель.

— Разве что приятель, — сифилитично прохрипел Оливий, не двигаясь с места. — Только знай, что все приятели — ничтожества.

— Но-но! — уставился на него майор.

— Это его словцо, — тут же усмирил его Сильвио. — Моряки — известные грубияны.

— Многие из них к тому же предатели, — добавил майор, явно имея в виду кого-то из более известных ему.

Капитан «Турина» хотел возразить ему, но в это время со стороны Корсики появилось звено немецких штурмовиков, рискнувших подняться в воздух сразу же после шторма. Увидев одиноко ползущий кораблик, они перестроились и начали друг за другом пикировать на него, не произведя при этом ни единого выстрела.

— Развлекаются, сволочи, — возмутился Сильвио, ища спасения под стенкой надстройки.

— Да нет, обучаются. Обратите внимание на почерк командира, — молвил Фоджа, как только понял, что это всего лишь имитация, и слегка оправившись от испуга. — Посмотрите, как он вначале кладет машину на крыло, а уж затем, в падении на цель, переходит в пике. Эти двое необстрелянных даже не рискуют повторять его финты.

Прижавшись спиной к надстройке, Пореччи выждал, когда самолеты вновь перестроятся, и проследил за действиями аса. Его машина напоминала вожака стаи, принявшегося обучать коршунов-перволеток.

Один из этих неокрепших не удержался и прошелся длинной пулеметной очередью у самого борта «Турина», на что капитан Пьетро ответил длинным гудком и проклятиями.

— До прихода в контрразведку вы служили в авиации? — спросил Сильвио, как только самолеты удалились в сторону Корсики.

— В Абиссинии. Только это нечестно: господствовать в небе страны, зная, что поднимать в воздух ее генералам нечего.

28

В банкетном зале фюрер — трезвенник и вегетарианец, — как и следовало ожидать, не появился. Во главе стола — стульев здесь не было — оказался «великий магистр» СС Гиммлер. Уже поднят был тост «За непобедимую Германию», уже прокричали «хайль!», но Скорцени все еще не покидало ощущение, что что-то сорвалось, что-то на совещании пошло не так.

Совершенно неясной осталась подноготная всей этой истории с возвышением и приближением к трону барона фон Риттера. К тому же Отто прекрасно помнил, что фюрер говорил о двух территориях будущей Франконии. Следовательно, «Альпийская крепость» и?..

Наполнив бокалы во второй раз, рыцари ордена сразу же разбились на небольшие группки. Скорцени понимал, что заключительная часть встречи продлится не более получаса и что все должно решиться именно в эти минуты. Оказавшись в одной группе с Борманом и Кальтенбруннером, Гиммлер явно искал его глазами, но «первый диверсант рейха» считал, что время для уединения еще не настало. Отойдя к тому же окну, у которого он стоял в прошлый раз — в какой-то степени это была дань суеверию, — он посматривал на дверь, за которой начинался путь к «Ритуальному залу», как называли комнату-сейф, в которой находилось «Копье судьбы». Он почему-то не сомневался, что фюрер находится сейчас именно там — у стенда с древним наконечником, неожиданно приобретшим столь магическую силу.

— По-моему, вам тоже не все ясно в этой ситуации, господин штурмбаннфюрер, — еще на ходу предположил Розенберг, держа в руке бокал, как церковный сторож — свечу. — Что-то в нашей «ритуальной встрече черных магов» не сложилось.

— Но одно совершенно ясно: коронование короля Франконии откладывается, — вежливо улыбнулся «первый диверсант рейха».

— Альпийской Франконии, — уточнил Розенберг и тут же зачастил: — Не знаю, не знаю. Главного мы пока не услышали, — кивнул он в сторону массивной дубовой двери. — Тайны этого замка рождаются не в вине, а на острие копья...

— ...Судьбы.

— Кстати, вы не обратили внимание на одну странность: вместе с фюрером, его адъютантом и личным телохранителем исчез и наш неофит — бригаденфюрер барон фон Риттер.

Скорцени с удивлением осмотрел зал и убедился, что среди десяти молящихся на свои бокалы высших офицеров СС барона действительно нет. А встретившись взглядом с Розенбергом, заметил, что тот загадочно ухмыляется.

— Не пытайтесь превращать барона в моего соперника.

— В любом случае он самолюбив... этот генерал-барон. Но самое любопытное, что, по-моему, исчезновения его не заметил пока что никто. Даже Гиммлер и Кальтенбруннер.

— Беспечные они люди, — подыграл ему Скорцени.

— Точнее, отсутствие опыта настоящих придворных интриг.

— Это касается и Бормана?

— Но ведь Бормана я не упомянул.

— Пардон, — Борман стоял чуть в стороне от Гиммлера и Каль-тенбруннера, в профиль к ним. В такой позе он спокойно мог наблюдать за всем, что происходило справа и слева от него, и одновременно держал под наблюдением Скорцени, Розенберга, Гиммлера и... дверь, ведущую к таинствам рейха.

— И вот еще что».. При всей той кровавой вакханалии, что разыгрывается сейчас в «суде чести»[59]  и ведомстве нашего достопочтенного доктора Фрайслера[60] , у меня все еще остается впечатление, что ни одной нити, связывавшей непосредственных участников заговора с его вдохновителями за рубежами рейха, так и не обнаружено.

Переход к этой теме показался совершенно несвоевременным и необъяснимым. Но ясно было, что потребность в нем возникла у Розенберга не в последнюю минуту.

— Ну, принято считать, что он вызрел в недрах штаба армии резерва под крылом генерала Фромма и что все руководители его...

— ...Остались вне досягаемости крючьев[61] тюрьмы Плетцензее... Ясное дело, генерал Фромм сумел вовремя убрать главных хранителей тайны: Бека, Ольбрихта и Штауффенберга. Но ведь сам Фромм все еще жив.

— Не будем завидовать ему.

— Стоит ли.

— Следователи продолжают работать с ним. Может быть, не столь интенсивно, как хотелось бы.

— И при этом лишь вскользь интересуются человеком, сумевшим вовремя ускользнуть с Бендлерштрассе. Неким неприметным вице-консулом генерального консульства Германии в Цюрихе — заметьте, в Цюрихе! — Хансом Берндом Гизевиусом.

— Ваш личный враг? — рискованно пошутил Скорцени.

Но рейхсминистр давно знал цену его шуточкам и серьезно озадачил шефа диверсионной службы СД, прямо признав:

— Давний, как этот мир. Но я не стал бы даже имя его упоминать, если бы не подозревал, что 20 июля он вовсе не случайно оказался на  Бендлерштрассе. Не тот это человек, который может терять время, любуясь красотами Швейцарии и швейцарок.

— Словом, Фрайслеру нужны свежие головы?

— Не сказал бы. Нужна одна свежая голова, которая разобралась бы в связях заговорщиков с Западом, и Фрайслер здесь ни при чем. Терпеть его не могу. Тут другое: кто знает, вдруг эти каналы еще пригодятся нам. Когда станет ясно, что воевать на два фронта уже бессмысленно и кто-то из двоих врагов неминуемо должен становиться союзником.

— Беку и Ольбрихту это-то как раз было ясно как божий день, — не без умысла намекнул Скорцени. — Иначе они не стали бы впутываться в авантюру.

— Их впутали, штурмбаннфюрер. Можете в этом не сомневаться.

— Что тоже не делает чести боевым генералам. Слабоволие, дьявол меня расстреляй. У вас есть какие-то не известные следователям свидетельства Бека, Ольбрихта, Штауффенберга?

— Мертвых допрашивать трудновато.

— Молчат, любимцы смерти, молчат, — с прискорбной миной на лице признал Скорцени. Черствость «первого диверсанта рейха» была настолько общеизвестной, что становилась притчей во язы-цех.

— Но ведь Фромм-то все еще жив.

Теперь уже Скорцени сам отыскал глазами Мюллера, словно тотчас же, с его слов хотел удостовериться, что действительно все еще жив.

Руководитель гестапо о чем-то почти нежно ворковал с генералом Хауссером. Это о чем же нужно было говорить, чтобы «старый солдат» время от времени взрывался негромким, но все же совершенно не приличествующим ситуации и величию Рыцарского зала хохотом? Однако на него пытались не обращать внимания: что возьмешь с фронтовика, значительную часть своей жизни проведшего в казармах, на полигонах и в штабных блиндажах?

— Хотите встретиться с Фроммом? — прямо спросил штурмбаннфюрер. — Нужна моя помощь?

— Даже если бы мне позволили повидаться с бывшим генералом, встреча эта не имела бы смысла. Мечтая о помиловании, он не стал бы отвечать на мои вопросы, а те ответы, которыми удостоил бы, не представляли бы для вас никакого интереса*

— Для меня?

Вместо ответа рейхсминистр укоризненно вскинул брови.

— Куда важнее вопрос: почему встречаться должен я?

— Следовательно, я? — вежливо усомнился штурмбаннфюрер.

Теперь уже Мюллер с нескрываемым любопытством посматривал на Скорцени и Розенберга. Он прекрасно помнил, что и в прошлый раз эти двое «заговорщиков» таились у того же окна. Но главное — и Скорцени понял это — обер-гестаповец почувствовал, интуитивно учуял, что речь идет о нем, уловил на себе взгляд диверсионного гения.

— Но, согласитесь, это выглядело бы куда естественнее.

— Уже согласен, дьявол меня расстреляй.

— И вообще, почему вы делаете вид, что канал, который Черчилль и американцы использовали, сотворяя бунт против фюрера, нужен только мне, а не вам? Независимо от того, как мы станем оправдывать друг перед другом его поиски — то ли желанием искоренить притаившихся врагов, то ли стремлением докопаться до истины, которая поможет нам больше, чем способен помочь Господь, да простят меня его апостолы.

— Значит, Гизевиус... — задумчиво повторил Скорцени, демонстративно уходя от ответа на слишком уж некорректный вопрос.

— Довольно легко запоминается.

— Вы уверены, что в тот день он действительно находился на Бейдлерштрассе?

— Господи, да вы не могли не знать об этом.

— Я хватал их там десятками. Мне некогда было разбираться с гизевиусами и прочими.

— Понимаю, — помрачнел Розенберг. — Но он был там почти до вашего прибытия. Если бы вице-консул попался в руки следствия, Геббельсу на десять лет хватило бы пропагандистского пороха в его все более холостой пальбе по Лондону и Нью-Йорку.

— Что же вы молчали?

— Я и сейчас молчу. Но Фрайслер может подтвердить, что имя Гизевиуса упоминается чуть ли не во всех показаниях подсудимых и свидетелей. Хотя я уверен, что свидетелей в тот день на Бендлерш-трассе не было — только подсудимые.

— Фрайслер очень бы даже растрогался, узнав о такой поддержке.

— Знает. Иное дело, что те, кто называет Гизевиуса, весьма смутно представляют себе, какую роль он играл в подготовке заговора.

И что делал в тот день в штабе Фромма этот штатский. Хотите, помогу ознакомиться с судебными делами некоторых заговорщиков? А то у меня создается впечатление, что вы совершенно не интересуетесь ходом судебной части операции «Гроза»[62].

— Мне это ни к чему, — деликатно огрызнулся Скорцени. — Я диверсант, а не офицер тайной полиции. А что касается документов, то в любом случае имею право знакомиться с ними. Было бы время и желание.

— Так изыщите же их — время и желание!

— Вижу, этот Гизевиус всерьез въелся вам в печенки.

Но Розенберг понял, что это всего лишь словесная вуаль, которой обер-диверсант желал прикрыться, маскируя все разгоравшееся любопытство.

— Опять философские споры о бренности мира сего?! — неожиданно направился к ним Мюллер, беспардонно предав «старого солдата» всепоглощающему пламени хохота. — Широкоскулое, по-крестьянски загорелое лицо его, с красноватыми шелушащимися щеками и утолщенным прыщеватым носом, хитровато заострилось, словно морда у гончей, внезапно почуявшей добычу. Он надвигался на Скорцени и Розенберга, широко расставив локти, как вышибала, решивший окончательно распрощаться с расшалившимися посетителями.

— Мы непримиримые полемисты, — признал Розенберг. — Как оказалось, мои теории совершенно не волнуют диверсионную душу Скорцени.

— Вы ведь должны знать, что никого ваши философские воззрения не интересуют так, как гестапо, — грубовато пошутил Мюллер. Но ведь рейхсминистр сам напросился. — Порой у меня создается впечатление, что, кроме гестапо, они вообще никого не интересуют. — Заложив руки за спину, обергруппенфюрер с садистской ухмылкой выдержал аристократически-поверженный взгляд бывшего архитектора, как выдерживают, не предаваясь гневу, брошенную прямо в лицо перчатку.

— У вас... сугубо профессиональные шутки, — попытался улыбнуться Розенберг, но это была ободряющая улыбка покойника.

— Не огорчайтесь, вскоре они вообще никого не станут волновать, дорогой рейхсминистр. Попомните мое слово. Разве что английских газетных чистоплюйчиков, уже сейчас требующих запрета на все расовые, нацистские и прочие теории. Не в курсе? — совершенно серьезно поинтересовался обергруппенфюрер.

И Скорцени заметил, как, сорвав с лица «русского немца» самодовольную маску, гестаповец заставил его побледнеть. Во время этой перепалки Отто иногда казалось, что Мюллер попросту забыл, кто перед ним, и вел себя как шеф гестапо с чиновным подследственным.

— Что-то вы давно не заглядывали ко мне, — обратился тем временем Мюллер к Скорцени, не позволяя Розенбергу ни возразить, ни прийти в себя, не «потеряв» при этом лица. — Еще недавно вас интересовал этот маньчжур, из посольства Маньчжоу-Го, который шпионил за вашими людьми.