Странники войны Сушинский Богдан

49

Только сейчас, когда поднятые по тревоге немцы и полицаи снова начали тщательно прочесывать лесок, осматривать каждый кустик, каждый овражек в окрестных полях, Крамарчук по-настоящему понял, как близки они были к гибели. И как мудро поступили, вернувшись к дому той самой старухи, которая выдала их. Кому могло прийти в голову искать их в этом дворе?

Пока обезоруженные полицаи приходили в себя да объясняли сослуживцам, что с ними произошло, и пока те криками и выстрелами в воздух вызывали из села остальное воинство, сержант и Мария успели добежать до южной окраины леска и оврагом — где перебежками, а где ползком — подкрасться к полуразрушенной землянке, обвалившаяся крыша которой едва выглядывала из высокого бурьяна, разросшегося между двумя давними, почерневшими от времени стожками соломы и тыльной стороной сарая.

Каратели понимали, что далеко уйти партизаны не могли. Тем более что вокруг почти степная равнина. Лес был оцеплен, по окрестным полям метались всадники, несколько полицаев прочесывали дворы в той части села, где прятались Крамарчук и Мария. Однако двор Ульяны осматривать не стали. И Крамарчук слышал, как, выйдя на крыльцо, хозяйка с презрением сказала полицаям:

— Кто ж так ловит? У вас только и нюха, что на самогон. Ничего, дождетесь, когда сталинцы вернутся... Они вас всех мигом выловят.

— Так ведь ты же нас, ведьма старая* и выдашь, — огрызнулся один из полицаев, уже отойдя от ворот.

— И выдам! На вас крови не меньше, чем на тех, кто моих мужиков пострелял. Вспомните, сколько невинных душ погубили! За два века грехи свои не отмолите.

— Во карга ядреная! Всех ненавидит. На весь род людской жало выпускает! — вмешался другой. Крамарчук узнал его по голосу: это был тот самый старший полицай, который осматривал овраг, когда они обезоруживали «семинариста» с дружком.

— Не всех, а таких иродов, как ты, — спокойно ответила старуха. — Раз руки в людской крови — отмывай их собственной. По такому завету Господнему живу и жить буду.

— Какая же она гадина! — сокрушенно покачала головой Мария. Девушка сидела, подогнув колени, в дальнем углу ямы, опираясь головой в нависшее над ней бревно, с которого свисали какие-то полуистлевшие тряпки. В том углу хватало места и для Крамарчука. Это было их последнее прибежище на тот случай, если полицаи заглянут и сюда: авось не заметят. — Она еще и мудрствует! Я сама прибью ее, Крамарчук. Пусть отмывает собственной кровью... По своим змеиным заветам.

Сержант не ответил. Он стоял на краешке упавшего в землянку бревна и, сжимая автомат, следил за полицаями. Какого дьявола они остановились? Почему смотрят в их сторону? Решают: осматривать ли вон те заросли бурьяна между сараем и почерневшими стожками? Почему бы не осмотреть? Так нет же, лень!

«Ну что ж, — подумал Крамарчук, как только, немного посовещавшись, полицаи исчезли за углом соседнего дома. — Это их судьба хранит. А что? У полицаев тоже, должно быть, есть хоть какая-то, хоть полицейская, но все же судьба».

Упершись ладонями в почерневшую доску, валявшуюся рядом с землянкой, Николай приподнялся и всмотрелся уже в сторону леса. На той окраине его, из которой они забежали в овраг, показался всадник. Немного постоял и направил коня к оврагу.

«Не осталось бы там следов! — с тревогой следил за ним Крамарчук. — Так ведь наверняка остались».

Оглянулся. Старуха все еще стояла на крыльце. Только теперь она тоже смотрела в его сторону.

«Если полицай приведет по следам своих — яма станет для нас могильной. Позицию в этой норе не сменишь».

— Вот увидишь: я отомщу ей. Пусть только стемнеет и немцы немного угомонятся.

— Нам бы самим выжить, — мрачно ответил Крамарчук. — Курить у тебя не найдется? Черт, ты же не куришь. Всегда плохо, когда в окопе никого, кроме... — он хотел сказать «кроме бабы», но употребить это слово по отношению к Марии не решился. — Может, догнать полицаев, попросить?

— Господи, да потерпи со своей махрой! Разве до этого сейчас? Только бы дождаться вечера... Так подло предать! Послать за мной, вызвать и... предать! Пристрелю. Разрази меня гром, пристрелю.

Последние слова Кристич проговорила как-то устало, почти пробормотала, и, нагнувшись к ней через несколько минут, Крамарчук увидел, что она, откинув голову, спит. Или просто закрыла глаза.

«Какое это было бы счастье: заснуть сейчас. Хоть на часок, — подумал он, облизывая пересохшие губы. Пить ему хотелось еще больше, чем курить. Это только Громов мог в самый разгар осады дота засыпать спокойным детским сном. Чем и удивлял. — Эх, лейтенант, лейтенант! Что ж ты там, на Змеиной? Ах, да... Умирая, тот партизан сказал, что Беркут отвлек на себя всех карателей. Заманил их на Змеиную гряду... Чтобы пожертвовать собой и отрядом. Неужели не было другого выхода?»

Наконец старуха скрылась в доме. Оставался всадник. Медленно приближался к ним, двигаясь по самой кромке оврага.

«Конечно, заметил... Следы должны были остаться. Странно, что не созывает своих. В лесу наверняка бродит целый взвод».

Крамарчук оставил автомат и присел возле Марии. Спит девка! Осторожно провел пальцами по ее щеке. Еще раз, уже смелее. В этот раз она ощутила прикосновение, и Крамарчуку показалось, что по ее лицу пробежала тень улыбки. Наверно, так улыбаются во сне дети, когда им снятся ласки матери.

— Мария, — прошептал он как можно тише. Девушка не должна была слышать этих слов. — Милая... Уберечь бы тебя.

Кристич шелохнулась во сне, и Крамарчук замер. Он понимал, что как только Кристич откроет глаза, он уже не решится сказать ей что-либо подобное. Дождавшись, когда она снова успокоится, сержант снял с доски автомат, чтобы, приблизившись, полицай не сумел заметить его, и вновь присел возле Марии, тоже прижавшись спиной к рыхлой осыпающейся стенке землянки.

«Если подъедет слишком близко, придется стрелять первым. Однако после того, как прогремит этот выстрел, спастись уже не удастся», — Крамарчук подумал об этом с безразличием обреченного. И постарался забыть об опасности.

50

На запыленном куполе неба медленно проявлялся остывающий диск осеннего солнца, очень напоминающего утреннюю луну. Но Крамарчук знал, что ждать луны придется еще очень долго, томительно долго. Как ждут спасения. И выбраться из этой западни можно будет только ночью. А пока что он чертовски продрог. На нем была лишь старая гимнастерка, под которую он поддел довольно тонкий свитерок. Сейчас они пропитались влагой, и Николай чувствовал, что холод пробирает его до костей. К тому же ему нездоровилось. Полежать бы еще несколько дней. Так ведь не дала, иродова старуха.

— Мария... — провел пальцами по щеке девушки. Выждал несколько минут и, поняв, что девушка не реагирует, осторожно, несмело поцеловал ее в холодные влажноватые губы.

«А ведь будь она моей, ничего другого в этом мире мне уже не нужно было бы».

Попытался поцеловать еще раз, однако Мария вдруг встрепенулась и испуганно посмотрела на него.

— Что? Где они?!

— Где-то рядом. Тише. Полицай. Конный. Видно, придется снимать ножом.

— О господи. Старуха не заметила?

— В доме сидит, вдет приговора.

Он сожалел, что девушка так неожиданно проснулась. Минуты, которые она спала, были его временем. Он упустил его.

— Послушай, Мария, просьба к тебе. Если уцелеем... Давай будем вместе держаться. И после войны тоже... вместе. Кого мне искать и зачем кого-то искать тебе?

— Ты что, сватаешься? — растерянно уставилась на него Мария.

— Я? Сватаюсь?! — не менее сконфуженно переспросил сержант. — Какое сватовство... в окопе? Но если вырвемся отсюда — забьемся в глухое село, пересидим, довдемся своих... Главное — продержаться. Случись облава — в лес. Землянку заготовим. Да господи, коль уж мы вырвались из преисподней дота, здесь как-нибудь продержимся.

— А как же партизаны, фронт?

— Брось, Мария. Я ли свое не отвоевал? Или, может, ты?.. Нет, мы свое сполна... За все библейские грехи. Чем нас после всего того, что мы пережили, можно испугать — голодом, холодом, ненавистью людской, предательством, смертью? Хоть в землянке, хоть в лесном шалаше, а хоть в лисьей норе...

Договорить Николай не успел. Запнувшись на полуслове, подхватил автомат и выскочил из-под навеса.

Нет, слух не подвел его. Храп коня. Хотя ни коня, ни всадника он пока не видел, но они уже были рядом, где-то за стожком.

«Стоп, свадьба отменяется, — сказал он себе, осторожно выбираясь из землянки. — Сваты перепились».

Автомат он воткнул в выемку стожка. Один из пистолетов переложил из кобуры за ремень, другую кобуру тоже открыл. Однако понимал: стрелять все равно нельзя, иначе «сватанье» будет кровавым.

Поправив вставленный за голенище нож, Крамарчук взобрался на пласт слежавшейся соломы и, втиснувшись в выборку у самого краешка стога, замер. Прошло несколько томительных минут. Он слышал пофыркивание лошади, мурлыканье-бормотание человека... Наконец показалась спина полицая, ведущего под уздцы своего плюгавенького конька, явно не пригодного для кавалерии. Карабин полицая был повешен через плечо.

Крамарчук захватил рукой его ствол, рванув на себя, ткнул дулом пистолета в затылок полицаю.

— Молчать, — почти прошептал ему на ухо.

— В двенадцать апостолов!—точно так же, полушепотом, выругался полицай, бросил поводья и, как-то странно приседая, словно хотел казаться меньше ростом, мизернее и безобиднее, поднял дрожащие руки.

В ту же минуту сержант увидел, как из погреба с пистолетом наготове выбралась Мария и, схватив лошадь под уздцы, буквально силой потащила ее к сараю, в котором никакой живности, кроме двух-трех куриц, уже давно не водилось.

«А ведь только так», — одобрил ее замысел Крамарчук. Появление в селе коня без седока сразу же всполошило бы полицаев.

Пока Мария привязывала лошадь к кормушке, Крамарчук обыскал полицая, надел его оказавшуюся немножко тесноватой в плечах шинель и связал ему руки.

— Ты искал партизан. Вот мы, — сказал, подготавливая из другого куска найденных здесь веревок довольно большую петлю. Как раз над головой полицая.

— Неужели повесите? - бормотал тот, еле выговаривая слова. -Прямо здесь?

— Что ты, что ты?! — потуже затягивал узел Николай. — Если виселица — то только посреди площади. Рыдающая толпа. Со всеми почестями. У нас только так.

— Может, спросите чего? Я все расскажу. Что ж вы так-то, ничего не спрашивая? Без допроса?

— А ты уже и так все сказал. Своею паскудной жизнью...

— Вы ж не знаете, кто вас выдал. Эта же старуха, которая прятала. Хозяйка сарая.

— Спасибо. Повесим рядом с тобой. Коль уж ты такой говорливый... Что случилось с Беркутом? Ты ведь знал о партизанском отраде Беркута?

— Кто ж его в этих краях не знает? — скороговоркой зачастил полицай, почувствовав, что от исхода этого разговора зависит его жизнь. — Сам я туда, в лес, на партизан не ходил. Вот вам крест. Я тогда дороги патрулировал. Двое суток подряд. Некому было сменить,

— Мне наплевать, сколько ты там патрулировал, — захватил его Крамарчук двумя пальцами за подбородок. — Я спрашиваю: что вы сделали с Беркутом?

— Ну, погиб он. Все они там погибли. Бой был страшный. Батальон немцев. Румын — до черта. Несколько рот полиции. Погиб. Как было, так и говорю, — хрипел полицай и, стоя на носках, встряхивал головой, пытаясь вырвать горло из цепких пальцев сержанта. — На этот раз точно погиб, — закончил он, опустившись на пол, почти у задних ног лошади, тяжело всхлипывая при этом и жадно хватая воздух.

— И кто-нибудь из немцев или полицаев видел его тело? — вмешалась Мария, которая до этого дежурила у двери. — Тело его, спрашиваю, видели? Хоронили?

— Конечно, хоронили. Всех хоронили, — отползал полицай еще дальше, чуть ли не к кормушке, все время испуганно поглядывая на раскачивающуюся петлю. — Хотели даже в село привезти. Но немцы скомандовали похоронить в лесу. И могилу замаскировать, чтобы не нашли. Хлопцы его тоже все полегли. Говорят, он всех немцев на себя стянул. Чтобы два других отряда смогли уйти в болота; прорваться через окружение.

— Так оно и было, — подтвердил Крамарчук, глядя на Марию. — Похоже, эта сволочь впервые в жизни говорит правду. И ты все слышала.

— Святая правда, святая. Как на Библии.

— Заткнись, — устало отмахнулся Крамарчук, отходя к приоткрытой двери.

—Но тот, кто рассказывал тебе... Он что, сам видел тело Беркута? Видел, как его хоронили? — с отчаянием спросила Мария.

— Многие видели. Немцы объявили: вот он, Беркут. До этого по селам не раз ходили слухи, что, мол, убили Беркута, взяли в плен, повесили. Теперь — вот он. В этот раз все взаправду.

Мария вдруг тоже опустилась на пол и, привалившись спиной к искореженному ящику, то ли запела, то ли запричитала. Это была какая-то странная плач-песня, без слов, без мелодии. Закрыв руками лицо, Кристич раскачивалась из стороны в сторону и тянула эту свою тоскливую бессловесную песню так долго и заунывно, что Кра-марчуку самому захотелось опуститься рядом с ней и тоже завыть, запричитать. Осознав это, сержант с ужасом подумал, что если не успокоит Марию, она просто-напросто сойдет с ума.

— Ну, что поделаешь, медсестра? — присел рядом с девушкой. — Война. Я понимаю... Но ведь все-таки нас еще двое. А ребята наши еще тогда, в 41-м... Какие ребята, а?! Выберемся отсюда, помянем душу лейтенанта нашего, чтобы и на том свете ему так же храбро с чертями воевалось, как с этими нелюдями... — кивнул в сторону полицая. — И еще поживем. Еще как поживем...

Из леса донеслась стрельба. Сразу же послышались выстрелы с другого конца села, из каменистой долины, к которой Крамарчук хотел пробраться, как только стемнеет.

— Хлеб отрабатывают, христопродавцы. Еще, чего доброго, доложат, что и нас постреляли.

— Отпустите вы меня ради всех святых. Я ж никому ничего плохого, — опять заскулил полицай. — Неужели ж вы меня здесь, в этом сарае, как бандиты?

— А схватил бы ты меня там, в лесу? Отпустил бы? Нет! Вот и заткнись! Лучше скажи, что ты еще знаешь о хозяйке этой конюшни.

— А что о ней можно знать?

— Это я тебя спрашиваю, что о ней нужно знать, — подскочил к нему Крамарчук, готовый сорвать на полицае все свое зло за этот несчастливый, проклятый день.

— Знаю только, что вы уже четвертые, кого она выдает. Но тех — наверняка. А с вами что-то не сладилось.

— Она что, на полицию работает? Нет? Агент гестапо? Да не тяни ты козла за шерсть!

— Какой, к черту, агент? Большевики мужика ее и сына в тридцать каком-то там в Сибирь упрятали. Где-то там они оба и остались. Если так, по правде, ни за что упрятали. Работящие были мужики. Из тех, что не к политике тянутся, а к земле.

— Ни за что в Сибирь не упрятывали. Никого». Понял?! Ошибка лишь в том, что мужиков увезли, а ее, контру сарафанистую, оставили. И вот, пожалуйста..

— Долей она обижена... — почему-то решил оправдывать ее полицай. — Сколько их еще потом, после войны, будет... таких, как она!

— Может, и ты тоже из этих, обиженных?!

— О себе молчу. Плакаться-сморкаться в твой рукав не буду. Она же...

— Не знаю я такой обиды, из-за которой можно было бы своих, русских, немцам-оккупантам выдавать. Нет такой обиды. Не может быть ее у человека, который не забыл, в какой земле лежат деды-прадеды его, какую землю он срамит. Понял?

— Пойди объясни это старухе.

— И пойду. Объясню, — вдруг отозвалась Мария. Увлекшись перепалкой с полицаем, сержант упустил тот момент, когда она, успокоившись, закончила свои причитания. Сейчас голос ее звучал холодно, а потому особенно сурово. — Как только стемнеет — все объясню. Мы последние, кого она предала.

— «Объяснить» ей можно только с помощью петли или пистолета, — увядшим голосом молвил Крамарчук. — А посему не твое это дело.

— Так ведь не смогу простить себе, что оставила ее... выдавать всех остальных, кто попытается найти у нее приют.

— Но и я не смогу простить себе, что позволил тебе обагрить руки в крови ее поганой. Нельзя тебе, Мария. Ты для меня... для всех нас, пусть даже мертвых... Словом, как святая.

Сержант уловил, как скептически хмыкнул полицай. Прислушиваясь к разговору партизан, он совершенно забыл о том, что свою вину ему придется искупать еще раньше, чем старухе-предательнице.

— Ты — святая, Мария. И такой должна остаться. Тебя могут убить, ты же — никого. По крайней мере — по своей воле.

Мария удивленно молчала. До сих пор ей казалось, что Крамарчук, наоборот, будет требовать от нее солдатского мужества» чтобы наравне с ним... И мысленно готовилась к этому, считая такое требование вполне справедливым. Оказывается, она все еще плохо знает этого человека. Слишком плохо.

— И все же к ней пойду я, — вдруг возразила сержанту. — Иначе что это за война такая?

51

— Ну что, что? — Скорцени ухватил профессора за грудки и встряхнул так, что чуть было не зашвырнул на старинный диван с резной спинкой, сработанной из мрачного темного дерева.

— Он не готов, — безропотно поправил психиатр серый дешевенький пиджачок, неприкаянно болтающийся на смугловатом тощем теле.

Вот уже две неделя, как доктор Брофман работает под командованием Скорцени, но это первый случай, когда тот позволил себе сорваться. Обычно штурмбаннфюрер СС являл обитателям «Вольф-бурга» почти идеальный образец вежливости, которая, нужно честно признать, этому громиле была явно не к лицу.

— Что значит «не готов», доктор?

— Страх.

— Но ведь ему было сказано, — рванулся Скорцени мимо доктора к двери приемной, выводившей в Рыцарский зал, — что от него требуется не послушание и раболепие, а полнейшая имитация фюрерского величия.

— Погодите, господин Скорцени, — успел окликнуть его Брофман. — Вы можете все испортить. Все-таки сделано уже немало.

— У нас нет времени! — отрубил штурмбаннфюрер. —У нас нет его, доктор, дьявол меня расстреляй!

Брофман был — как отрекомендовали его Скорцени — «законченным евреем». Но штурмбаннфюреру было наплевать на его национальность. Как только он узнал, что тот считается лучшим психиатром Европы, специализирующимся по проблемам раздвоения личности и мании величия, он немедленно приказал прочесать все концлагеря и хоть из пепла, из мыла, но восстановить его и доставить сюда, в «Волчий замок», где в атмосфере совершеннейшей секретности создавался уже второй подряд — но в этот раз особый — двойник фюрера.

— Не заставляйте меня разочаровываться в вас, доктор, — угрюмо прошелся по комнате «первый диверсант рейха». — Я не потерплю подделок. Лжедвойников и бездумных паяцев с челочками на обезьяньих лбах у нас хватает[25] .

— Но до сих пор мне приходилось иметь дело с людьми, которые обычно выдавали себя за Кого-то из кумиров толпы. Это особый вид психического расстройства, из которого кое-кого все же удавалось выводить. Здесь же передо мной совершенно иная задача, — испуганно объяснял все еще не кремированный медик-лагерник. — Нормальную в общем-то личность предстоит превратить в, извините меня... — Брофман хотел сказать «маньяка», но не решился. Как-никак, речь шла о двойнике фюрера.

— Нормальной личности в этом замке быть не может, доктор, — угрожающе двинулся на него штурмбаннфюрер. — Кто здесь нормальный: вы? Я? Кретин Зомбарт? Покажите мне этого идиота, мне не терпится взглянуть на него.

Несколько мгновений они стояли друг против друга: гигант и карлик; «самый страшный человек Европы» и один из самых жалких обитателей этого континента, запутанное концлагерями медицинское светило, низверженное режимом до мировосприятия лагерника.

— Давайте успокоимся, господин штурмбаннфюрер СС, — руку доктор приподнял так, чтобы кончики пальцев были направлены на глаза Скорцени. — Нам нужно успокоиться, сесть и, не горячась, осмыслить ситуацию, — он говорил медленно, с расстановкой, словно перед ним стоял не обер-диверсант рейха, а пациент, которого — он верил в это — еще можно вернуть в общество, причем не через смирительную рубашку, а через усмиряющее слово.

То ли Скорцени действительно поддался его полутипнотическо-му влиянию, то ли просто понял, что в горячке им ничего не решить, так или иначе, а, с ненавистью взглянув на Брофмана, он демонстративно уселся на жестковатый, покаянно поскрипывавший под ним диван. Кем бы ни представал сейчас перед ним доктор Брофман — «законченным евреем», «лагерником», «крематорным ангелом» — Скорцени все же не мог не считаться с тем обстоятельством, что лучшего психиатра на просторах рейха ему все равно не добыть. Говорят, еще один специалист такой величины пребывал во Франции, но он умудрился вначале оказаться на территории Виши[26] , а затем бежать в Канаду.

— Дела тут вот в чем...

— Не надо, — тоскливо прервал его Скорцени. — Вы будете отвечать на мои вопросы, так мы значительно быстрее приблизимся к сути. Как вы находите пластическую операцию Зомбарта?

— Мне никогда не приходилось лично видеть фюрера.

— Гитлер не простит себе этого.

— Но если верить фотографиям и кадрам кинохроники... Подобие поразительное. А ведь прежде внешность господина Зомбарта лишь очень отдаленно напоминала внешность фюрера, мой коллега-хирург проявил здесь чудеса пластического искусства.

— Послушать вас, так все вы, евреи, до единого гении, — уже более добродушно проворчал Скорцени. — А сделать самую малость: создать очередного фюрера — не способны.

— Если бы мне позволено было предстать перед вами более откровенным, я бы сказал, что достаточно того, что мы подарили рейху настоящего фюрера.

Скорцени побагровел, но промолчал. Уж он-то прекрасно знал, о чем идет речь.

— Кроме того, — пришел ему на помощь профессор, — следует учесть, что оригинал создавала сама природа. Сам Творец. А принято считать, что у Творца неудач не случается.

— Вы, конечно, с этим не согласны?

— Как всякий психиатр. К тому же здесь приложили свои длани судьба, воля случая, политическая ситуация. Не говоря уже о Сатане и пропаганде, которые в подобных случаях довершают портрет любого вождя народа. Так вот, господин штурмбаннфюрер, сотворить все это вы требуете от одного-единственного, перенесшего два инфаркта еврея. Пусть даже оч-чень неплохого психиатра.

Небольшой, неандертальского типа череп Иоахима Брофмана тускло отливал синевато-желтой, «мертвецкой» кожей, усеянной пигментными пятнами и покрытой крайне редкой, почти мистической растительностью. Дополняли этот портрет дряблое, морщинистое лицо с дегенеративно загнанным под челюсть подбородком и тонкими бескровными губами. Да глаза — огромные темно-вишневые — смотревшие на мир с вызывающей демоничностъю. Отражавшиеся в них прирожденная мудрость, ученость и жизненный опыт формировались всеми теми знаниями и мудростью, что накапливались в умах многих его предшественников. А Скорцени хорошо было известно, что коленопреклонению стоявший перед ним человек является шестым профессором медицины в роду известных германских медиков Брофманов.

— Вы, профессор, должны почудодействовать так, чтобы в данном случае оригинал искренне позавидовал копии. Иначе лично я завидовать вам отказываюсь. И никаких псалмопений, доктор, никаких псалмопений!

— Тем, кто одной ногой стоит в газовой камере, другой — в крематории, как правило, не завидуют, — примирительно согласился психиатр.

По требованию штурмбаннфюрера он принес папку, в которой содержалось нечто среднее между амбулаторной картой больного и агентурным досье. Возраст. Рост. Объем грудной клетки. Конфигурация черепа. Цвет волос и глаз. После трех небольших хирургических операций черты лица почти идеально соответствуют чертам на гипсовой маске фюрера. В течение трех месяцев отрабатывались свойственные Гитлеру походка, жестикуляция, манера смеяться, прикрывая рот приставленной наискосок ладонью...

Для Скорцени не представляло секрета, что для того, чтобы выудить все эти особенности, пришлось воспользоваться сверхсекретным досье на самого фюрера, имеющемся в гестапо, в сейф которого оно перекочевало из криминальной полиции. А в полиции досье велось еще с тех пор, когда в сентябре 1919 года «бильдунгсофицир»[27] Адольф Шикльгрубер (Гитлер) впервые посетил мюнхенскую пивную «Штернекер», чтобы присутствовать на собрании группы, организованной слесарем Антоном Дрекслером. Той самой группы, с которой, собственно, и началось зарождение Германской рабочей партии[28].

Он прибыл туда по поручению командования местного гарнизона рейхсвера, которое предпочитало знать буквально все о новых партиях и группах, чтобы то ли заносить их в черные списки врагов, то ли, наоборот, причислять к союзникам. В то время как полиция фиксировала бунтарский дух новых политических групп и все более воинственные высказывания офицеров расквартированных в окрестностях Мюнхена частей.

Подступиться к этому досье оказалось непросто. С некоторых пор оно хранилось в особом секретном сейфе, доступ к которому имел только один человек — шеф гестапо Генрих Мюллер. А потому затребовать его Скорцени сумел лишь благодаря настойчивости обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера, да и то путем джентльменского обмена на досье, касающееся некоего партийного функционера из ближайшего окружения Бормана, который одно время активно сотрудничал с СД, но при этом умудрился попасть под очень сильное подозрение гестапо.

Само собой разумеется, в досье на фюрера Брофман не заглядывал. Для него сделали специальную выписку, благодаря которой психиатр составил для себя только ему понятный психологический портрет. А вот Скорцени повезло больше. Он прочел досье на одном дыхании, как роман о библейском грехопадении. Хотя истинное грехопадение заключалось в том, что столь взрывоопасное собрание всяческого компромата не только до сих пор не уничтожено, а наоборот, продолжает активно пополняться.

— Все мы грешны, партийные собратья мои, — по-иезуитски озарил его и Кальтенбруннера своей гестаповской ухмылкой Генрих Мюллер. — Но гестапо — особенно. Когда будете снимать копию для своей группы IV С[29] , имейте в виду, что некоторые особо секретные донесения из этой папки все же изъяты. Мною. Только что.

— Мы в этом не сомневались, обергруппенфюрер, — заверил его Кальтенбруннер. Разговор случился в кабинете шефа РСХА и по своей особой интонационной вежливости больше напоминал изъяснения двух университетских профессоров-схоластов, нежели шефов спецслужб.

— Я-то был уверен, что у вас имеется свое собственное досье. Похлеще нашего.

— Начинать его со времен, когда Гитлер стал фюрером? — поневоле понизил голос. Кальтенбруннер. Ритуал передачи досье происходил в один из тех дней, когда по всей Германии, всем ее фронтам шел отлов «врагов фюрера», так или иначе причастных к заговору «20 июля». А в тюрьме Плетцензее вовсю вершились их казни. — Вы, обергругшенфюрер, говорите страшные вещи.

— Что, в самом деле не ведете? — прикуривал Мюллер, усевшись на уголок стола.

— Нет, конечно.

— Вы меня удивляете. Я вот на вас обоих веду и даже не скрываю, — Мюллер произнес это якобы в шутку, и Скорцени понимал, что он обязан был воспринять его слова как дружескую цодначку. Но понимал и то, что никакая это не шутка: шеф гестапо просто не мог не копать под них. Так, на всякий случай. Как водится.

— И это нам известно, — процедил сквозь стиснутые зубы Кальтенбруннер.

— Если бы фюрер узнал, что у вас нет на него досье, он бы этого не одобрил.

52

Было уже после полуночи, когда в долине, мимо которой они проходили, Арзамасцев заметил руины какого-то здания. Перебежками приблизившись к ним, беглецы поняли, что это остатки сожженного и разрушенного хутора.

Осматривая их, Беркут наткнулся на прожженную во многих местах куртку и обрадовался этим лохмотьям так, словно приобрел костюм от парижского портного.

— Божественно, — причмокивал он языком. — Дарю, ефрейтор. Можешь считать, что ты спасен. Теперь нестыдно предстать хоть перед полькой, хоть перед парижанкой.

Арзамасцев брезгливо, двумя пальцами принял от лейтенанта полуистлевшее рванье и повертел перед глазами. Никакого энтузиазма эта обновка у него не вызвала.

— Как же это одевать?

— G чувством собственного достоинства* ефрейтор. Как подобает узнику эшелона 0512 — так, кажется, именовали этот экспресс.

— Давай лучше изорвем его да как-нибудь обвяжемся.

— Божественная мысль.

Исполосовав всю уцелевшую ткань, беглецы быстро создали некое подобие набедренных повязок и сразу почувствовали себя более-менее уверенно. Во всяком случае теперь хоть не нужно было стесняться друг перед другом своей срамоты.

— До какой же дикости надо довести человека, чтобы заставить его радоваться такой повязке, —проворчал Кирилл, осматривая себя при свете выглянувшей из-за туч луны.

— Чтобы продолжить участие в этой войне, нам с тобой, ефрейтор, придется пройти весь путь «армейской цивилизации»: от набедренных повязок и лука — до офицерской формы вермахта и «валь-тера», — невозмутимо пророчествовал Беркут. — Лично я с этим уже смирился.

В отличие от Арзамасцева Андрей не чувствовал себя ни подавленным, ни растерянным. Он снова на свободе. А вокруг леса и враги. Знакомая партизанская стихия... Их двое, крепких, обученных солдат. Они сумеют пробиться к своим или создать партизанский отряд прямо здесь, в Польше. Страхи, которые одолевали сейчас ефрейтора, Беркута совершенно не тревожили. Иногда казалось, что человек, столько времени проживший где придется и питавшийся чем бог послал, все оставшиеся дни свои вообще не будет нуждаться ни в каком уюте и просто не может жаловаться на свою мирную жизнь, какой бы трудной она ни оказалась.

Никакой обуви обнаружить беглецам не удалось, однако они обмотали избитые, исколотые ноги остатками рваных прогоревших брюк, и ступать сразу стало намного легче. Здесь же, у руин, Беркут наткнулся на небольшой железный прут и, обвязав часть его тряпками вместо рукоятки, вручил ефрейтору.

— Бери, гренадер, пользуйся. Теперь мы вооружены до зубов. Да и ночь божественная.

— Главное — что ночь божественная, — отстучал зубами Кирилл. Ничто, никакие удачи не могли заставить его воспрянуть духом. — Странный ты человек.

Андрей уже знал, что Арзамасцеву двадцать и что на фронт он попал в сорок втором, отчисленный за нарушение дисциплины из военного училища. Представляя его к званию ефрейтора, комроты, капитан Хряков, желчный сторонник «ежовщины», ехидно пообещал, что в этом чине он дослужит хоть до конца войны, хоть до осинового креста. На что Кирилл Арзамасцев ответил ему: «Более благородного звания, чем ефрейтор, не существует. Для меня это звучит почти как “апостол”. И конечно же схлопотал трое суток ареста за пререкание с командиром. Так, на первый случай.

В плен он попал вместе с комсоргом роты, неким Ильяшевым. Как оказалось, во время атаки их обоих контузило взрывом дальнобойного снаряда, а комсорга еще и ранило в бедро. Обнаружив у него партбилет и узнав на допросе, что он комсорг роты, — Илья-шев не счел Нужным умолчать об этом, — немцы расстреляли его перед строем вместе с каким-то майором-танкистом и двумя красноармейцами-евреями.

Но в ночь перед казнью комсорг успел повиниться перед Кириллом, сообщив, что позавчера вечером он лично подписал состряпанный кем-то из приближенных командира роты донос, в котором ефрейтор Кирилл Арзамасцев называется «агентом немецкой разведки» и «законспирированным членом белогвардейского подполья». В доказательство приводился неотразимый факт. Во время боя он, Арзамасцев, выкрикнув: «Ну, какой же идиот мог склепать эту хреновую пукалку?!», отбросил свой автомат ППШ, который вечно заедало, и вторые сутки воевал трофейным немецким «шмайсером».

— Но ведь его действительно заедало! — возмутился ефрейтор. — Ты же знал об этом.

— Потому и заставили подписать, что знал.

— Но знал-то ты об автомате, а не о том, что я «агент немецкой разведки»! Как же ты, сволочь, мог?..

— А как все остальные могли — об этом не спрашиваешь? И не только в роте — по всей стране. Тебе, Арзамасцев, в каком-то смысле еще и повезло, — успокоил его в своем предсмертном напутствии комсорг. — Если бы не это пленение, дня через два тебя бы уже, наверное, расстреляли как «врага народа и наемника мирового империализма». В лучшем случае, отправили бы в лагерь или в штрафную роту.

— Но зачем же ты, гнилая твоя душа, подписал эту маразматину?! — не унимался ефрейтор. — Автомат мне действительно попался хреновый. Неделю добивался, чтобы его заменили. Только причем здесь немецкая разведка и белогвардейское подполье?

— Попробуй не подпиши, — философски парировал Ильяшев. — Будто не понимаешь, что в той бумаге вполне хватило бы места, чтобы дописать имя твоего сообщника, комсорга роты — перерожденца, убежденного троцкиста или еще кого-то там, старшего сержанта Ильяшева.

— Так что же, мне теперь и к своим пробиваться не стоит? Ну, если, к примеру, удастся бежать из плена. Ильяшев томительно помолчал, вздохнул.

— Да, конечно, со мной дело ясное: меня кокнут. А тебе еще нужно думать, как жить. Я тебе не советчик. И если что — на меня не ссылайся.

— Так ведь тебя-то уже...

— Все равно. Так будет лучше. И помни: родственникам предателя, «агента мирового империализма» не легче, чем самому «агенту». Так вот, я тебе не советчик. Но получится, что к «агенту немецкой разведки» и «члену белогвардейского подполья» прибавится еще и плен. Кто ж тебя такого помилует? Не знаешь разве, в какой стране, при какой политике живем?

— Так и сказал? — удивился Беркут.

— Почти дословно, лейтенант. Сам был поражен.

— Странно, что у вас в роте еще и находили время для доносов. Мне-то казалось, что на передовой это не принято.

— Мне тоже казалось, что на передовой «врагов народа» быть не долзкно. Но... Потому и с побегом не торопился.

— А умирал он хорошо, — неожиданно вернулся к истории с комсоргом Арзамасцев уже тогда, когда, «обмундировавшись и вооружившись», они присели на развалинах передохнуть. — «Смерть фашизму! Выше голову, друзья! Да здравствует товарищ Сталин!» Полный набор выпалил, как и полагается. И совесть за всех расстрелянных по письмам таких, как он, совершенно не мучила его.

— Не озлобляйся, ефрейтор, не озлобляйся. Наверное, мы действительно накуролесили и с «ежовщиной», и с доносами. Но враг — вот он, намного лютее и коварнее, чем все капитаны Хряковы. Кстати, с автоматом что... было-таки?

— Было, конечно. То нажимаешь на крючок — не стреляет, а то нечаянно прикладом стукнешь об пенек — как зайдется очередью... Пока весь диск не выпалит — не остановится. Во всяком случае мне попался именно такой. Да и диски эти... Постоянно заклинивает... Шмайсер тоже не чудо техники, чуть песочек попал или землица... Но все же отстрелялся я им в том бою— что надо. Шестерых уложил — это точно. Да только про это Хряков, архангел ежовский, в письме своем ни гу-гу. Слушай, лейтенант, а ты на меня отсюда, из плена, донос не напишешь? Ну, например, что я аргентинский шпион, перевербованный немцами для ведения троцкистской пропаганды?

— Хватит болтать, ефрейтор, — незло остудил его Беркут. — Поднимайся, скоро рассвет. Пока не взошло солнце, нужно где-то укрыться, а то еще чего доброго примут за воинов племени балубу.

Восход настиг их в маленьком перелеске, подступавшем к селу, крайние дома которого виднелись сразу же за небольшим полем. Рассудок подсказывал Андрею, что самое разумное в их положении — это забиться куда-нибудь подальше в лес, в глухую чащобу и пересидеть там до темноты. Но голод, усталость и утренняя лесная сырость заставили их подкрасться к поросшему бурьяном полю, лечь на холодную землю и поползти к деревне.

Заброшенные в крутой водоворот, в самую бездну войны, голые, беззащитные, как перед страшным судом, они все еще тянулись поближе к людям, хотя самая страшная для них, смертельная опасность исходила сейчас именно от людей.

53

После обеда, когда одни пациенты «Горной долины» собирались блаженственно подремать, другие — искупаться в озере или позагорать на его каменистых берегах, в санатории появился офицер гестапо в сопровождении троих солдат СС. Гауптштурмфюрер слишком долго беседовал о чем-то с фрау Биленберг в ее кабинете, заставив Власова нервно дожидаться своей очереди в небольшой тесноватой приемной, затем приказал вызвать одного из отдыхавших здесь офицеров и, арестовав прямо на глазах у Хейди, увез его в сторону городка.

— Они прошлись по всему списку наших пациентов, — мелко вздрагивая, объяснила потом Хейди, разыскав скрывшегося в своем «люксе» Власова. — Это все еще продолжаются аресты, связанные с покушением на фюрера. Безумцы, они покушались на саму Германию и теперь жестоко расплачиваются за это.

— На самого фюрера — так все же будет точнее. А как за это расплачиваются, я знаю по сталинским чисткам.

Хейди проглотила какую-то таблетку, запила ее минеральной водой из небольшого кувшинчика и уткнулась Андрею Власову в грудь. Всегда такая решительная, она казалась сейчас генералу маленькой и совершенно беззащитной. Впрочем, как и он сам.

— Этот арестованный, он что, действительно участвовал в заговоре?

— Утверждают, что был связан с военным губернатором Франции генералом Штюльпнагелем. Одним из самых яростных... — Хейди предложила ему таблетку, но Власов ограничился несколькими глотками минералки прямо из горлышка.

— Мною этот гестаповец тоже интересовался?

— Естественно.

Генерал обнял Хейди за плечи и усадил в кресло, а сам уселся напротив. Почти с минуту они молча смотрели друг на друга.

— Нет, мы не должны сдаваться, генерал, — вдруг решительно тряхнула она волосами. — Лучший способ выжить — это стать недосягаемым. Волна смуты схлынет, и они опять вернутся к мысли, что с русским фронтом могут совладать только русские.

«Она повторяет слова Штрик-Штрикфельдта», — безошибочно определил генерал. Но от этого они не перестали казаться мудрыми.

— То есть еще до прихода в санаторий гауптштурмфюрер СС знал о том, что я нахожусь здесь? Но получил приказ не привлекать внимания? — наконец облек Власов мучивший его вопрос в наиболее приемлемую форму.

— Он сказал, что сейчас русским иногда приходится доверять больше, чем некоторым германцам, которые как предатели заслуживают куда более сурового обхождения.

— Возможно, гауптштурмфюрер и прав, — угрюмо признал генерал, вспомнив, что самого его уже давно воспринимают как предателя, причем по обе стороны Восточного фронта. На Западном, кстати, тоже. — Все зависит от того, кого именно из немцев он имеет в виду. Как и то — кого из русских.

— Теперь это действительно очень важно: кого именно, — отрешенно согласилась Хейди. Но затем вдруг всполошилась и пристально посмотрела на русского генерала. Хотела бы она знать, кого из немцев имеет в виду он. Для нее это было крайне важно.

— Может быть, мне лучше оставить вашу «Горную долину», чтобы не привлекать внимания гестапо?

— Не пытайтесь вести себя так, словно пребываете в подполье или просто стараетесь не попадаться на глаза властям, — слишком рассудительно для женщины, вроде бы далекой от политики, посоветовала хозяйка «богемы» эсэсовского воинства.— Наоборот, все должно выглядеть как можно естественнее. Вы прибыли сюда, чтобы сблизиться с генералитетом СС, войти в его аристократические круги. Иначе с чего вдруг вам захотелось побывать в санатории для избранных? Любое пристанище короля должно становиться королевским пристанищем.