Странники войны Сушинский Богдан

41

Беркуту повезло. Он упал в какую-то травянистую заболоченную низину, дважды перекувыркнулся в ней, основательно вывалявшись при этом в грязи, и замер, лежа на спине и глядя в высокое темно-синее небо, в котором лишь кое-где только-только начали пробиваться едва заметные звездочки. Свободные звезды на свободном от решеток небе!

Андрей не спешил отводить от них глаз. Он боялся сделать это, как боятся потерять надежду.

Вагоны медленно-медленно проплывали мимо него, и потом еще долго, нестерпимо долго грохотали где-то совсем рядом, на изгибе дороги, и все это время он лежал не шелохнувшись, ни о чем не думая; лежал, словно все, что происходит сейчас вокруг, лично его уже совершенно не касалось. Этот эшелон, его пропитанные запахом немытых тел и прелой соломы вагоны, невольничья униженность пассажиров — все осталось где-то в ином, кошмарном мире, в существование которого теперь уже с трудом верится.

И лишь по тому, как лихорадочно затявкали сначала один, а затем целый хор автоматов, Андрей понял: этот эшелон, этот жуткий мир все еще не исчезли. Где-то там, на повороте, из йего попытался вырваться ефрейтор Арзамасцев. Преодолев страх и колебания, он все же решился, прыгнул. Правда, не совсем удачно, поскольку его заметили. Но это не страшно. В погоню никто не бросится, поезд тоже не остановят. Главное, чтобы пуля не достала.

Поднимался Беркут не спеша, прислушиваясь к реакции организма на каждое свое движение. Кажется, цел. Полыхают огнем колени, ноет ссадина на левом локте, каждый шаг отдает резкой болью в стопах ног. Все тело пронизывает сырой осенний холод...

Но это уже мелочи. Он спасен. И больше им не попадется. Никогда больше они его не схватят, никогда! Впредь он будет мудрым и осторожным. Храбрым и, если надо, жестоким. Но крайне осторожным. А потому выживет!

— Кирилл! — негромко позвал Андрей, вприпрыжку пробежав несколько метров по вьющейся вдоль насыпи тропинке. — Ефрейтор!

Однако понадобилось пробежать еще метров сто, прежде чем он сумел разглядеть впереди неясные очертания человеческой фигуры. Остановился, метнулся к ближайшему кусту. Сжал в руке камень. И только тогда решился окликнуть:

— Арзамасцев, ты?!

— Кажется, я, — еле слышно и в самом деле неуверенно проговорил ефрейтор.

— Это свобода, ефрейтор!

— Самому не верится. А ведь я прыгнул, отважился.

— Поранился?

— Вроде не очень. Еле выбрался из болота. Черт, кажется, ногу подвернул, — простонал Кирилл, опираясь на его плечо и тоже дрожа от холода. — Неужели спасены? Это же, считай, воскресение!

— Если не из мертвых, то уж из рабов — точно.

— Господи, мы все-таки спасены!

— Если будешь так орать, воля наша продлится недолго.

— Дай хоть нарадоваться, — проворчал Кирилл. — Куда мы дальше?.. В таком-то виде? Я прыгал с брезентом. Но он зацепился за буфер, улетел.

— Одежда у нас будет. Все зависит от нас самих. Только условие: в любой ситуации действовать решительно. Все равно побега этого фашисты нам не простят. Поэтому держаться до конца, до последней возможности, ясно?! Вслед за тобой еще кто-либо собирался прыгать?

— Стоял парень, готовился. Но, слышишь, немцы все еще палят. То ли не повезло ему, то ли не осмелился.

— Это его дело. Его судьба. За мной!

Рядом призывно манила к себе черная полоса леса, но Беркут понимал, что уже через час-другой этот лес, особенно если он небольшой, может быть намертво оцеплен постами. Искать их бросятся прежде всего в этом направлении, в этом лесу.

Долго убеждать ефрейтора не пришлось. Благоразумно положившись на партизанский опыт лейтенанта, Арзамасцев молча последовал за ним через дорожное полотно, через каменистое, к тому же усеянное пнями поле, через болотистую низину...

Нога у Кирилла постепенно расхаживалась, и, чувствуя это, лейтенант все ускорял и ускорял темп, временами переходя на бег, стараясь уйти как можно дальше от дороги, от того места, где овчарки могут напасть на их следы.

У ручья они даже изменили направление и долго брели каменистым руслом вверх по течению, как бы возвращаясь назад, что должно было окончательно сбить с толку преследователей.

— Как думаешь, это еще Польша или уже Германия?

— Хотелось бы верить, что еще Польша, — неохотно ответил Беркут, еле сдерживая дрожь. Холод пронизывал насквозь, ревматически просверливая кавдую его косточку. Казалось, от него нет спасения, а потому все их бегляцкие скитания бессмысленны.

— Собственно, один черт. Что перед теми нагишом представать, что перед этими; что перед людьми, что перед Богом.

— Ничего не поделаешь, такова цена твоей свободы.

42

О существовании на Скале Любви шалаша Мария-Виктория не знала. Его появление настолько поразило княгиню, что какое-то время она стояла возле него, словно заблудившийся в южноамериканских джунглях конкистадор, внезапно оказавшийся перед пустующей хижиной аборигена.

— Так это и есть ваше ранчо, синьора? — заглянул внутрь пристанища Сильвио Пореччи.

В своих мокрых купальных одеяниях они все же больше напоминали не столько конкистадоров, сколько аборигенов-молодоженов, которых, после всех полагающихся ритуальных веселий и танцев, отвезли на необитаемый островок, где их ждала собственная хижина. Оставалось выяснить, насколько она приспособлена к жилью. И еще: выселение на островок — это награда раем или же, наоборот, изгнание из библейского племени?

— Все, что появляется на этом островке, так или иначе становится моим, — несколько растерянно объяснила княгиня, втискиваясь в узкое отверстие рядом с капитаном. Само строение оказалось довольно просторным и даже «двухкомнатным» — в конце шалаш поворачивал чуть влево, создавая отсек, в котором можно было спрятаться, если ветер ударит прямо по «двери».

— В таком случае, следует понимать, что хижина в вашем полном владении? Как и весь островок?

Не уподобляйтесь юристам.

— Если бы уподобился, сразу же принялся бы выяснять, кто стоит за вами. Чьи деньги и чьи интересы?

— А вы, оказывается, обычный самоубийца.

Пореччи оскорбленно покряхтел.

— Но хижина-то, по крайней мере, ваша?

— Работа Морского Пехотинца.

— Что остался на яхте?

— Это он наведывался сюда несколько дней подряд, создавая сие чудо меланезийской архитектуры.

— Считая, что Скала Любви еще может пригодиться ему. Впрочем, как и нам.

— Можете в этом не сомневаться, — деловито заверила его Мария-Виктория.

Хижина была довольно высокой, и княгиня продвигалась по ней, едва пригибаясь. К тому же изнутри она представлялась намного просторнее, нежели казалось, когда осматриваешь ее снаружи.

«И совершенно не видна ни с виллы, ни с “крейсера”, — отметила про себя Мария-Виктория. — Интересно, для кого она в действительности создавалась? Неужели для этого капитана? Не похоже. Но тогда... Для меня? Для сержанта? Для нас обоих? Ну, это уж слишком, — возмутилась Сардони. — Я не давала для этого никакого повода».

Правда, однажды Шеридан заметил, что неплохо бы соорудить на островке миниатюрный замок, в котором можно укрываться в случае нападения на виллу. А в мирное время он мог бы служить достопримечательностью для соскучившихся по романтике гостей. И тогда она поддержала эту сумасбродную идею. Очевидно, следует понимать так, что хижина — первая попытка подобного «средневекового зодчества».

«И все же: я не давала ему никакого повода строить свои дикие хижины вместе с не менее дикими иллюзиями!»

— Этот ваш «флотоводец» с крейсера «Италия», он что, действительно утаил нечто такое, что все еще заставляет вас относиться к нему с душевным трепетом?

— Я никогда не относился к нему с «душевным трепетом», — удивленно заверил княгиню Сильвио Пореччи.

— Вы отлично поняли, что я имела в виду, капитан.

— Считаете, что нам следует сужать круг людей, владеющих тайной сокровищ Роммеля?

— Когда вы задаете подобные вопросы, то начинаете безбожно нравиться мне, — мягко улыбнулась Мария-Виктория, в последний раз окинув взглядом зияющую прорехами крышу «спальни» хижины Морского Пехотинца. — Безбожно.

Она повернулась к Сильвио и очутилась лицом к лицу с распаленным самцом. Несколько мгновений они простояли так, всматриваясь в глаза друг друга, которых не могли видеть; загораясь близостью тел, которые никогда раньше не освящались такой близостью; воспламеняясь чувствами, возникавшими столь же неожиданно и неосмысленно, как и желание человека возвести на островке эту пропахшую древней смолой и увядшими листьями хижину

— Это правда? — полушепотом спросил капитан.

— Относительно «сужения круга»?

— Относительно того, что... нравлюсь.

— Правдивость моих слов может подтверждаться только при подтверждении вашего желания по-настоящему сузить круг всех, кто хоть что-либо знает о сокровищах. Равно как и выявлении всех, кто был причастен к их «погребению». Вдруг обнаружится некая информация, которая до сих пор была недоступна нам.

— В принципе я способен сузить его до... нас двоих.

— «В принципе»?

— Но тогда каким образом мы сумеем добраться до африканского клада фельдмаршала? Вот почему я настаиваю, чтобы ввести в наш круг Скорцени.

— Не рано ли мечтать об этом? Если он и согласится, то лишь тогда, когда мы «расчистим подходы к сокровищам».

— «Расчистка» может затронуть высокие берлинские чины.

— Например?

— Не знаю: Борман, Мюллер, Гиммлер. Роммель не мог провести подобную операцию в одиночку.

— И все равно, слишком уж неосторожно напоминаете о нем, капитан.

— О Роммеле?

— О Скорцени.

— А мне прекрасно известно, что вы были влюблены в штурм-баннфюрера. Впрочем, как и сам первый диверсант рейха. И что на вилле одного агента абвера, неподалеку от Рима, произошло несколько интимных встреч. В те временна, когда Скорцени еще охотился на папу римского. Я ничего не переврал?

— Особенно «интимной» оказалась одна из них, — с грустью согласилась Мария-Виктория. — Чуть не завершившаяся расстрелом в лесу! Что он может знать, этот «макаронник», о наших отношениях с «первым диверсантом рейха»? — Вы переврали самое существенное, сказав, что я «была»... влюблена.

Сильвио Пореччи почувствовал, что встреча вновь начала приобретать совершенно нежелательные для него нюансы, и решил, что если уж испытывать удачу, то делать это следует немедленно.

Все еще не осмеливаясь набрасываться на княгиню-разведчицу, он вначале нежно прикоснулся пальцами к ее лопаткам. Выждав несколько мгновений, в течение которых Мария-Виктория словно бы отрешилась от реального мира и пребывала в некоем сомнамбулическом состоянии, он прижался к ней всем телом и принялся медленно, выверяя каждое свое движение по реакции девушки, оголять ее бедра.

— Остановитесь, Сильвио, — все в том же сомнамбулическом тоне попыталась отрезвить его владелица «Орнезии». — Я понимаю, что мы вроде бы попытались договориться о совместных поисках клада. Но, насколько мне помнится, совершенно не там, где вы сейчас пытаетесь найти его.

Выдержав солоновато-терпкий поцелуй мужчины, она оставалась все такой же холодной и в то же время безропотной.

— Так должно было случиться, — вдруг занервничал Сильвио. — У нас все сложится, вот увидите, княгиня. Это небу было угодно свести нас на вашей яхте, на островке, в этой хижине...

Совершенно оголив девушку, Сильвио пальцами ног сметнул на землю ее голубоватые купальные трусики и так, стоя, попытался овладеть тем единственным сокровищем, которым только и стоило овладевать в этой жизни. Однако, слегка отдалившись, Мария-Виктория умудрилась повернуться к Пореччи бедром и, осклабившись в саркастической улыбке, просветила его:

— Вам бы уже следовало понять, что телом своим я не торгую. Тем не менее...

— Это не торг, синьора Сардони! — почти в отчаянии воскликнул он. — Ради всех великомучеников, это не торг! Вы безумно нравитесь мне.

— ...Великомученику.

— Но это действительно не торг.

— Увлекшись, вы так и не дослушали меня до конца...

Сильвио вновь попытался приблизить девушку к себе и, обхватив за талию, повалить на вытоптанную «зодчим» траву, однако, несмотря на обуревавшую ее страсть, княгиня все же внимательно следила за каждым движением. Упершись кистью руки в горло капитану, она мигом погасила его прыть и повторила:

— Вы не дослушали меня. Я действительно не собираюсь торговать своим телом, хотя признаюсь: ваша близость, как и моя нагота, заставляют страстно вздрагивать.

— Так чего же вы хотите, Мария-Виктория?

— Побольше ласки... Стоп-стоп, не торопитесь столь агрессивно «оправдываться». Постижение интересующей вас в эти минуты тайны может идти лишь через постижение тайны, которая интересует меня. Тайна за тайну. Считаете это несправедливым?

— Но я и не собирался скрывать от вас...

— И даже не пытайтесь, — грозно предупредила его княгиня.

— Контейнеры с золотом погружены на морское дно у Корсики.

— Южной или северной оконечности? — поспешно поинтересовалась Сардони.

— Да, где-то у северного побережья. По имеющимся у меня данным, неподалеку от Бастии. Но их еще следует проверить. Самые точные координаты способен указать только оберштурмбаннфюрер, руководивший охраной и погружением.

— Конкретнее, капитан, конкретнее.

— Фамилии пока не знаю. Лейтенант Конченцо не называл ее.

— Пусть назовет.

— Но он молчит.

— Так разговорите.

— Каким образом?

— Вынуждаете выступать в роли консультантки, синьор капитан контрразведки? — въедливо ухмыльнулась княгиня.

Сильвио решительно покачал головой и, уловив тот миг, когда девушка чуть отвела в сторону предостерегающе выставленное вперед колено, впился поцелуем в ее шею.

— Есть у меня один человечек, — выдохнул он в перерыве между поцелуями. — «Черный агент». Знаете, что такое «черный агент»?

— Не посвящайте меня в тайны, в которые лично я посвящать вас никогда не стала бы.

— Но ведь хочется, чтобы верили...

Прижав ее к черневшей посреди хижины опорной жерди, Сильвио наконец сумел добиться своего. Негромко вскрикнув от неожиданности, — и поди знай: игра это или не игра! — девушка подалась навстречу мужской силе и ярости, поддалась ей и лишь тогда безвольно обхватила руками сильную загорелую шею капитана.

— Я сделаю все, что повелите, княгиня, — горячечно прошептал Пореччи, оседая на землю вместе с девушкой. — Мы добудем эти проклятые сокровища. Используя вашу виллу, яхту, остров, моих агентов и мои связи... Можете не сомневаться! Все, что повелите...

— Наконец-то я слышу слова, с которых вам и следовало начинать свой путь к самой большой тайне Скалы Любви, Сильвио.

43

Комната, в которой он обитал, от пола до потолка была завешана и заставлена... фюрерами. Рисованные и фотографические портреты Гитлера, вырезки из газет и журналов; бронзовые статуэтки, с которых фюрер представал во весь свой «истинно германский» рост, и почти миниатюрные бюстики, сработанные безвестными мастерами из красного и черного дерева...

В профиль, анфас, величественно полулежащий посреди луга и кретинно марширующий «на месте» перед своим имперским генералитетом; во всех возможных душевных состояниях и настроениях, с самой невообразимой жестикуляцией наивного простачка и доверчивого собеседника; смиренного послушника и разгневанного повелителя; проституирующего перед толпой оратора и давно овладевшего этой же толпой, как гулящей девкой, пророка... Гитлер денно и нощно представал перед унтерштурмфюрером Зомбартом, как многоликий Янус, способный возродиться в любой мыслимой ипостаси — от глубочайшего мыслителя до обыкновенного идиота.

Каждый, кто попадал в этот небольшой зал, очень напоминающий своими очертаниями почти идеальную конфигурацию гроба, внезапно оказывался перед вселенским явлением восстающего во всех возможных образах и подобиях Адольфа Гитлера. И тотчас же начинал чувствовать себя совершенно подавленным, полуудушен-ным тем особым флюидным удушьем, которым наполнялось всякое пространство, заполненное устрашающими ликами беспощадного вождя, верховного жреца рейха и его же бездушного палача, пред коим давно трепетала не только Германия, но и вся Европа.

Однако самым ужасным было то, что посреди вселенского свя-щеннораспятия фюрера тут и там виднелись мощные зеркала, установленные с таким расчетом, что куда бы Зомбарт ни обратил свой взор, везде натыкался на собственное, до мельчайшей морщинки, до кровавых прожилок в воспаленных глазах отчетливое отражение, которое теперь, после трех изысканнейших пластических операций, казалось еще более «фюрерским», нежели изжеванное болезнями и страстями лицо самого фюрера. Но Зомбарта это не восхищало.

Глядясь в любое из зеркал, Манфред неминуемо видел в нем чужое и теперь уже более чем ненавистное лицо. До отчаяния осознавая, что отныне это лицо принадлежит не фюреру, не одной из бездушных ремесленнических статуй, а... ему. Оно — его. Это он, Манфред Зомбарт, нагло лишенный собственного облика, вынужден теперь жить с обликом человека, которого полмира обожествляло и полмира ненавидело.

И постепенно Зомбарт начинал понимать, что, отобрав у него лицо, хирурги-эсэсовцы по существу попытались лишить его своего естества, отобрать саму душу. Каждый, встретивший Зомбарта на улице, мог тянуться перед ним в нацистском приветствии или же, наоборот, плевать ему вслед; подражать ему или стрелять в спину; восхищаться «его» идеями или же проклинать как самого яростного из человеконенавистников.

Приобретя облик Великого Фюрера, он, доселе маленький незаметный человечек, лишь недавно, неизвестно по чьей протекции и ради чего, возведенный в чин лейтенанта войск СС, дающий ему право заниматься интендатскими поставками для одного из отдельных батальонов дивизии «Мертвая голова», — волей-неволей становился нравственным преемником всех сатанинских достоинств и не менее сатанинских грехов того, настоящего Гитлера, двойником которого отныне являлся.

Зомбарт и раньше знал, что иногда он представал разительно похожим на фюрера.

Слегка подвыпив, мог он вызывающе комично пародировать свой оригинал, за что, попав по доносу в гестапо, чуть было не поплатился своей, оказавшейся теперь столь ценной и столь охраняемой, жизнью. Но опять какая-то роковая сила вмешалась в логичное течение его судьбы. И бывший воспитанник одного из детских приютов Вены (полуцыган-полуавстриец, как определил в свое время его происхождение один из медиков, блюстителей расовой чистоты), человек без рода-племени, не знавший в этом мире никого, кто бы назвался близким ему по крови, унтерштурмфюрер Зомбарт вновь возник почти что из небытия.

Полурастоптанный сапогами следователей и конвоиров, обреченный ненавистью фюреропоклонников, которые не в состоянии были ни понять, ни простить человека, решившегося — пусть даже по пьянке — пародировать самого вождя, Манфред Зомбарт был однажды под вечер поднят с нар, поспешно загнан под полухолодный душ, отмыт и одет — при этом он был жутко удивлен, что его столь старательно мылит и одеколонит банщик-судетец.

«Неужели, — думал он, — гестапо так богобоязненно выдерживает ритуал омовения, прежде чем приговоренного ставят у рва или толкают под нож гильотины?»

Но затем его неожиданно вежливо ввели в кабинет следователя и поставили перед рослым громилой в мундире офицера С С, чья левая щека была разукрашена отнюдь не ритуальными лилово-серыми шрамами, придающими ему вид той особой свирепости, которую нельзя имитировать и которая возможна лишь как отражение истинной сущности получеловека-полузверя.

— Это он? — пророкотал штурмбаннфюрер, обращаясь к дежурному офицеру гестапо.

— Теперь он, конечно, мало похож на фюрера... после допросов, бани и всего прочего. Но утверждают...

— Меня не интересует, что утверждают, — не желал терять времени на бессмысленные рассуждения штурмбаннфюрер, который, как потом стало известно Зомбарту, оказался «первым диверсантом рейха». — Вам, лично вам, хоть когда-нибудь, хоть однажды, на мгновение показалось, что перед вами действительно фюрер?

— Но, видите ли...

— Отвечайте на вопрос! Хоть когда-нибудь вам причудилось, что перед вами?..

— Мне? — испуганно втиснул голову в плечи гестаповец. — Честно говоря, нет. Возможно, потому, что в свое время мне приходилось видеть и слышать настоящего фюрера...

— Вы опять уходите от ответа, — жестко напомнил Скорцени, хотя Зомбарту показалось, что ответ был исчерпывающим. Но кто способен был убедить в этом «самого страшного человека Европы»? Особенно когда его властный голос так громыхал на все следственное отделение гестапо, что жизнь в нем замерла, а все живое — вымерло. — Хоть однажды вы почувствовали, что в этом человеке есть нечто демоническое, способное пленить, увлечь, заставить подчиняться, дьявол меня расстреляй?!

— Иногда... Случалось.

— Значит, все же случалось?!

— В этом неудобно признаваться!..

— Мне — удобно, — грохнул кулаком по столу Скорцени. — Мне все признаются, чувствуя при этом ангельское облегчение. Абсолютно все, даже когда мне не хочется выслушивать их исповеди.

А потом состоялся странный какой-то, сумбурный разговор, смысла которого Зомбарт не в состоянии понять до сих пор. Одно ему сразу же стало ясно: Скорцени, пытавшийся уловить в нем хоть какие-то черты величия фюрера, постичь силу его влияния на окружающих, в свою очередь настолько подавлял его, Зомбарта, волю, так гипнотизировал, что ему, уже приготовившемуся к казни, вдруг захотелось стать перед этим верзилой на колени и взмолиться: «Ну хорошо, прикажи казнить... Только не пытай, не доставай этими своими идиотскими вопросами, прекрати этот бессмысленный допрос!»

— Вы знаете, что есть приказ о вашем расстреле? — спросил Скорцени, прекращая, наконец, эту, длившуюся не менее полутора часов, словесную пытку.

— Очевидно, так оно и должно произойти, — смиренно согласился Манфред.

— Но вы будете жить.

Зомбарт несмело улыбнулся и пристально, с собачьей преданностью посмотрел ему в глаза. Неужели ангел-спаситель явился перед ним в облике «самого страшного человека Европы»? Насколько же неисповедимы гнев и милость твои, Господи!

— Вы будете жить, если только будете жить так, как вам будет приказано жить.

Уловить глубинный смысл этой фразы Зомбарту тоже не дано было ни в тот вечер, ни значительно позже. Да и постигал он в ней, как всякий прочий обреченный, только одну, наиболее важную для себя сущность: ему даруют жизнь! Этот не знающий пощады, лишивший жизни сотни людей дарует ему то, что, казалось, уже не способен был даровать никто, — жизнь.

44

Только потом, вернувшись в камеру-одиночку, Зомбарт вспомнил о двух странных визитах некоего профессора Брофмана, психиатра, которого он вначале принимал то за тайного агента гестапо, то за переодетого священника — столь доверчивым и исповедальным казался голос, столь человечным представлялось обхождение, с каким доктор подступался к своему пациенту. Брофман не признался ему, в чем смысл их длительных бесед, поскольку ему, очевидно, запретили прибегать к подобным признаниям. Но Зомбарт решил для себя, что, наверное, речь идет об излишней судебной формальности. Прежде чем пустить пулю ему в затылок, кому-то очень хочется удостовериться, что пристрелен будет не очередной сошедший с ума фронтовик Первой мировой, а психически вполне нормальный унтерштурмфюрер СС.

И лишь теперь, после беседы со Скорцени он решил, что между этими двумя визитами существует некая дьявольская связь. И что умопомрачительные беседы с психиатром по существу готовили его к встрече с кумиром и пастырем всех германских диверсантов.

Трезво поразмыслив над очередным зигзагом своей более чем странной и непотребной судьбы, — чего-чего, а времени для того, чтобы протрезветь после хмельного вечера, когда, явившись в казарму, он был поприветствован одним из шутников как фюрер и тут же решил подыграть ему, у Зомбарта было предостаточно — интендант от СС решил, что, очевидно, у диверсантов есть особые виды на него. И что, подарив ему жизнь, они очень скоро потратят ее на какую-нибудь провокацию или на международный скандальчик, после которого его тотчас же уберут. Но что он мог поделать, если выбора у него не больше, чем у всякого прочего обреченного?

...Однако все это уже в прошлом.

Зомбарт несмело приблизился к одному из зеркал и, всмотревшись в изображение, осторожно, словно бы опасаясь потревожить праведный сон мертвеца, провел пальцами по бледновато-серым щекам.

«Господи, кто перед тобой? — едва сдерживая ужас, спросил он то ли себя, то ли действительно Господа. — Почему так произошло? Почему все это выпало мне? Неужели в наказание за святотатство? Неужто доктор Брофман прав? Когда я попытался поплакаться ему, он вдруг изрек: «Всякий, кто блаженно возомнит себя дьяволом,, столь же блаженно в дьявола и перевоплощается!» Значит, я в самом деле прогневил Господа тем, что блаженно вздумал пародировать одного из самых блаженных на этой грешной земле?»

Едва заметные пластические шрамы, оставленные скальпелями возле ушей и на подбородке, уже затягивались морщинами. Подкрашенная челочка вполне могла сойти за челку того, настоящего фюрера. Водянистые, на выкате глаза одновременно источали и полураскаяние, и полубред маниакальных идей, способных увлечь каждого, кто задумается над их сатанинским величием.

После утреннего просмотра двух посвященных фюреру хроникальных фильмов, Зомбарта, как всегда, отправили в это «пристанище лжефюрера», чтобы он мог и дальше входить в роль, перевоплощаться, доводить до полнейшего безумия гениальный замысел главного своего сотворителя — штурмбаннфюрера СС Отто Скорцени.