Странники войны Сушинский Богдан

45

Крамарчуку все еще казалось, что немец стоит прямо над его головой и что их отделяет лишь очень тонкий, нависший над ним и Марией пласт дерна, переплетенного мелкими жилами корешков. В страхе замерев, он не понимал: почему, видя их, немец не стреляет, не кричит свое распроклятое «хенде хох!». В то же время сам он лежал, закрыв глаза и крепко сжав зубы, чтобы сдержаться, не пошевелиться, не застонать, не зарычать от ярости, не нажать на спусковой крючок.

И когда Николай наконец услышал, как действительно, стоя у него над головой, немец сказал: «Ганс, смотри, какой красавец...», нервы его натянулись до предела. Он понял смысл этой фразы по-своему. Еще секунда — и сержант не выдержал бы, рванулся бы из своего укрытия и прошелся по этим фрицам автоматной очередью.

Но очередь из шмайсера гитлеровца прозвучала на несколько мгновений раньше. И, что самое странное, прошла она высоко над оврагом. Стреляли вверх, в небо — Крамарчук сразу же уловил это своим солдатским чутьем. Благодаря какому-то внутреннему зрению, он почти увидел, почти проследил полет этих пуль и только потом открыл глаза.

— Нет, Ганс, он так ничего и не понял, — расхохотался один из немцев. Но это касалось не его, Крамарчука. И конечно же не замершей от страха Марии. — На охоте это, черт возьми, делается вот так...

Еще одна очередь. И снова смех.

— Да ну его к черту! — проворчал стрелявший и выпустил вверх весь заряд рожка.

— Смотри-смотри, он пикирует! — сумел разобрать Крамарчук из того, что сказал тот, другой, стрелявший первым. И добавил еще что-то, однако смысла этих слов сержант не знал.

— Но не потому, что ты попал, а потому, что увидел добычу! Нет, это была не наша дичь. Пусть за ней поохотятся партизаны.

— Сюда бы охотничье ружье, понимаешь, ружье! Разве из этой чертовщины можно попасть в птицу с такого расстояния?

— К машине! Бегом! — послышалась зычная команда то ли офицера, то ли фельдфебеля.

— Смотри: он еще и издевается над тобой! Видит, что королевская охота не состоялась.

Немцы ушли. Переждав несколько минут и убедившись, что вблизи никого нет, Крамарчук и Мария, почему-то стараясь не смотреть друг на друга, выбрались из своего укрытия и сели, прижавшись спинами к склону оврага и подставив лицо ослепительному утреннему солнцу. Мария закинула голову и так, с закрытыми глазами, беззвучно плакала. Все лицо ее было в слезах.

— Ну, чего уж теперь?.. Теперь-то чего? — неумело попробовал утешить ее Крамарчук. — Ушли ведь. Все обошлось. И на этот раз — тоже...

— И на этот... — еле слышно прошептала Мария. — Господи, когда же все это кончится?

— Вместе с войной. Когда же еще?

— Неправда. Это никогда не кончится. Никогда, — прошептала она, покачивая головой. — И война — никогда... Мы уже не способны остановиться. Мы так привыкли убивать друг друга, так привыкли к крови и смерти, что нас уже никто и ничто не остановит.

Осторожно, словно боясь разбудить, Крамарчук обнял ее за плечи. Мария сразу же сжалась в комочек и по-детски доверчиво прижалась к его груди.

— Как же все это произошло? — спросила она, всхлипывая. — По ком они стреляли? Я ничего не могла понять. Я только ждала смерти.

— Я тоже не сразу... понял. Пока не начали палить. Посмотри вверх.

— Ястреб! По-моему, только он и спас нас.

Теперь ястреб парил совсем низко. На какое-то мгновение он завис прямо над ними, словно собрался атаковать, а может, просто хотел сказать им на своем ястребином языке: «Что, братцы, сдрейфили? Молите Бога, что принял огонь на себя». А потом плавно, большими кругами начал подниматься все выше и выше. И казалось, не будет предела этой небесной спирали, как не может быть предела ощущению радости полета.

— Кажется, он охраняет нас, — едва заметно улыбнулась Мария. — Неужели ему действительно хотелось спасти?

— Хотел ли — не знаю. Но спас. Так что спасибо тебе, браток, — скупо, по-солдатски поблагодарил его Крамарчук. — Втроем мы как-нибудь продержимся.

— Хорошо хоть не подстрелили.

— Теперь еще по нему пореви. Ястреба ей жалко стало! А то, что рядом бедный сержант Крамарчук чуть Богу душу не отдал, — ей безразлично.

— Птица ведь тоже жалеет нас. Разве ты этого не замечаешь?

Еще около часа они просидели в овраге, внимательно наблюдая за окрестностями села и опушкой леса. Немцы уехали — это точно. Но полицаи могли оставить засаду.

— Перебежками не разучилась? — спросил Крамарчук, в последний раз внимательно осматриваясь. — Пригнувшись, перебегаем оврагом поближе к лесу. Последние сто метров придется по равнине. Я перебегаю, ты прикрываешь. Если все тихо, перебегаешь и ты. Если нет — я прикрою. Отходишь вон туда, через долину, к роще.

— Понятно. Вернуться бы к старухе... Я бы ее «отблагодарила».

— Будь это мужик, я бы его еще тогда пристрелил. Или сегодня же, ночью. Но ведь кто мог подумать, что эта богобоязненная на вид старушка уподобится Иуде?

46

И на этот раз им тоже повезло. Как только они оказались на опушке за кустарником, от которого начинали свой путь к оврагу, на тропинке, метрах в ста от них неожиданно показались полицаи. Впереди шли трое, Еще двое — чуть позади. Очевидно, из тех, что отстали во время прочесывания леса.

— Куда ж они, падлы, могли подеваться? — донесся дребезжащий басок рослого худющего полицая, идущего последним. — Может, и впрямь где-нибудь в селе прячутся? Надо еще раз обойти окраину, осмотреть погреба, сараи...

— Или бабке со страху что-то примерещилось.

— Какое примерещилось? Весной она уже выдала троих партизан. И тоже, антихристка, сначала приняла, согрела, молоком напоила. Одного даже травами какими-то два дня отпаивала. А потом заявила в полицию.

Крамарчук и Мария многозначительно переглянулись. Вот, значит, в какую ловушку они попали!

~ Оказалось, что один из этих троих вроде бы в милиции до войны работал. И сам вроде бы арестовывал ее сына. Вместе с энкавэдистом. Эти «сталинские соколы» обоих ее мужиков — и мужа, и сына — под кресты загнали. Вот она и мается: между сочувствием и ненавистью. Но когда немцы приказали выделить ей как пострадавшей от коммунистов муки и сала — отказалась. Награду за выданных тоже не приняла.

Полицаи стояли на опушке, курили и не спеша осматривали лес, кусты, в которых притаились Крамарчук и Мария, овраг, из которого они только что выбрались...

— Слушай, старшой, ну-ка глянем, что там в овражке. Немцы вряд ли заглядывали туда, — посоветовал тот, рослый, что брел последним. — Вы зайдите со стороны села, а мы с кумом отсюда, со стороны леса.

Крамарчук и Мария вновь молча переглянулись.

— Как только начну палить, выскакивай — и к лесу... — прошептал Николай. — Не оглядываясь. Тех троих я тоже придержу.

— А потом?

— Потом пойдем цветы собирать, ни любви им, ни передышки, — улыбнулся сержант только для него возможной в этой ситуации беззаботной улыбкой, знакомой Марии еще по доту.

Три полицая, шедшие первыми, образовали цепь и начали не спеша подступать к оврагу. Двое других направились прямо к кустам. Но тоже осторожно, словно подкрадываясь.

— Придется стрелять, — почти прошептал Николай.

Он подпустил их еще шагов на двадцать. Выждал. Нет, пока что не заметили. Наоборот, опустили винтовки и спокойно переговариваются между собой. Вот только пройти мимо кустарника, не наткнувшись на беглецов, почти невозможно.

Эти двое уже совсем близко. Обходят кустарник справа. Крамар-чук, жестикулируя, приказывает Марии: перемещайся влево. Приготовив пистолет, Кристич молча кивает и неслышно, на носках, делает несколько шагов.

— Стоять! — вдруг негромко, но резко приказал Крамарчук полицаям, все еще прячась за кустами.

Каратели замерли.

— Бросай оружие, вояки хреновы! И молча.

Прежде чем выполнить приказание, полицаи очумело посмотрели друг на друга, решая, как поступить.

— Тебе говорят, жердь осиновая, — добавил Крамарчук, высовываясь из-за куста чуть левее Марии.

Рослый полицай робко попытался поднять винтовку, которую до сих пор по-охотничьи держал за приклад, стволом вниз.

— Рук не поднимать! — скомандовал сержант, когда обе винтовки мягко шлепнулись на все еще влажную утреннюю землю. — Махорка имеется?

— Чего? — испуганно спросил тот, что помоложе и поменьше ростом. Длинные рыжеватые волосы делали его похожим то ли на монаха, то ли на семинариста.

— Махорка, говорю. Если есть — закурите. Смотреть только туда: на тех троих. — И сразу же махнул Марии: уходи в лес. А как только она скрылась за крайними деревьями, продолжил: — Так что, хлопцы, свои закурите? Или, может, мне вас табачком угостить? Красноармейским?

— Черти б с тобой перекуривали, — проворчал рослый. — Ну, давай, доставай, чего уж тут, — подтолкнул напарника. — Теперь-то для кого экономишь? Пристрелят — там не покуришь.

— Эй! — крикнул один из тех троих, что уже заглянули в овраг. — Никаких партизан здесь нет! Ноги бьем — сапоги топчем!

— И мы говорим, что нет! — неохотно подтвердил рослый, стоя вполоборота к Крамарчуку и сворачивая самокрутку. — Посидите, хлопцы, покурите, пока курится!

— Чего вы там застряли?!

— Говорю же: курим! Какого тебе?!

Тот, что звал их, крикнул еще что-то — слов Крамарчук не разобрал — и, успокоившись, присел на склоне оврага.

— Ну, и как живется вам здесь, хлопцы, при новом порядке? — вновь, теперь уже довольно миролюбиво заговорил Крамарчук.

— Да, по правде говоря, немножко лучше, чем тебе, по лесам замерзая, — ответил рослый.

— Чего загрызаешься? — предусмотрительно толкнул его локтем «семинарист». — По-разному живется, как и вам. Сейчас любая служба — собачья. Ты что же, из десантников будешь или как?

— Из каких десантников? — не понял Крамарчук.

— Ну, тех, что на парашютах, каких же еще?

— Да не знает он про них, — ехидно заметил длинный. — Кто тебя за язык тянет?

— Дай поговорить с человеком, — отмахнулся «семинарист».

— Крикни тем троим, пусть идут к селу, — добавил Крамарчук. — А сами садитесь. Это лучше, чем лежать. Земля нынче сырая.

Они сели спиной к Крамарчуку. Закурили. Но кричать своим длинный так и не стал. Понимал, что пока те трое не ушли, стрелять в них партизан не будет. Если, конечно, и они будут вести себя смирно.

— Так сколько было десантников? Где их выбросили? Ну?!

— Черт их знает, — ответил «семинарист». — Мы только слыхали, что выбросили. И что вроде бы парашют нашли. Больше ничего не знаем. Немцы про это не очень-то болтают. Мы же — люди маленькие.

— Вы не люди, вы полицаи.

— Есть власть, должна быть и полиция. Будто тебе это непонятно? — вмешался длинный. — Припечет — тоже придешь, попросишься.

— А может, и не попросится, — неожиданно заметил «семинарист». — Что-то до сих пор не припекало.

— Тогда ты к ним просись.

— О парашютистах я, допустим, ничего не слышал, — вмешался Крамарчук. — Но о Беркуте кое-что знаю. Где он сейчас? Что гутарят?

— Это о каком Беркуте? Который в немецкой офицерской форме разгуливал по Подольску? — уточнил «семинарист». — Так того вроде бы на тот свет спровадили. Все об этом говорят. Вчера немцы снова леса прочесывали. Пусто.

— А тот немец-связист, что полицая повесил? — возразил длинный.

— Да немец его и повесил. Думаешь, нас с тобой они любят больше, чем партизан? Как только победят, так всех и перевешают. За верную службу. Да идите, идите к селу! — крикнул он, когда те трое опять позвали их. — Покурим и догоним! Слышь, ты нас отпустишь? Будь человеком.

— Может, и отпущу, — неохотно пообещал Крамарчук, видя, что те трое все-таки не уходят, а теперь уже все усаживаются на склоне оврага.

— Пальнешь, опять лес прочесывать будут, — пригрозил длинный. — Да и хлопцы наши вон.

— Плевал я на ваши прочесывания. Ты, «семинарист», подтолкни сюда ваши пушки. Подтолкни, подтолкни...

Рыжеволосый одну за другой перебросил винтовки к ногам Кра-марчука и вновь отвернулся. Сержант быстро разрядил их, потом приказал снять и бросить за куст патронташи.

— Как только отойду, возьмете свои пушки и, не оглядываясь, пойдете к своим, — приказал Крамарчук. — Пискните — не уйдем, пока не уложим всех пятерых. Я здесь не один.

— Что, и краля твоя стреляет? — искренне удивился «семинарист».

— Еще лучше, чем я. А теперь, если хотите жить, коротко: что там за история с немцем-связистом? Уж очень она меня заинтересовала.

47

Склоны гор освещались резковатым оранжево-песочным светом — возбуждающе тревожным, предвещающим то ли песчаную бурю, то ли огненный смерч. Зрелище, которое открывалось сейчас

Власову, почему-то показалось ему давно знакомым. Когда-то он уже видел и этот закат — с бледновато-багряным, словно бы раскаленным в горне солнцем, лучи которого едва пробивались сквозь крону рощи; и невесть откуда появившиеся крытые повозки, словно бы пришедшие из прошлого века; и эту, похожую на башню замка скалу...

— Что вам чудится в этом пейзаже, генерал? — Прежде чем раздеться, Хейди задернула плотную штору да к тому же заставила Власова отвернуться. Но он не удержался, слегка отодвинул плотную коричневатую ткань и засмотрелся на открывшийся ему горный пейзаж, забыв на какое-то время о том, где он, о съедаемой страстью и нетерпением к женщине.

— Пытаюсь вспомнить, где и когда видел его.

— Уверены, что видели? — сомкнула Хейди руки у него на плече, припав оголенным телом к шершавому сукну мундира. — Именно этот?

— Не этот, конечно. Однако, поди же, не могу отделаться от мысли, что уже однажды...

— Разве что в прошлой жизни. Почему бы не предположить, что в вас вселилась душа древнегерманского воина, что, собственно, определило вашу судьбу. Пейзажи, которые кажутся вам знакомыми, это воспоминания, сон души.

— Вполне возможно, хотя по поводу именно этого пейзажа у меня иные соображения.

Хейди уже постепенно привыкала к тому, что очень часто Власов отвечал резко и общался с ней преимущественно короткими отрывистыми фразами. Вызвано это было, очевидно, не столько языковыми затруднениями, сколько привычным тяготением к армейской лапидарности. Впрочем, ее муж был убийственно велеречив, многословен и по любому пустяку пускался в длинные рассуждения.

«Ты не истинный военный, — бросала она ему в лицо, желая унизить. — В тебе нет офицерской жилки. Нет уверенности в себе, стремления повелевать».

Его, офицера СС, это действительно оскорбляло. Но как же на самом деле Хейди была признательна ему за неумение повелевать!

— У нас в городке есть одна полуведьма, большая специалистка по части переселения душ. Если желаете, генерал...

— Кажется, это было не так уж давно — когда моя душа принадлежала совершенно иному человеку И никакого колдовского «переселения» не понадобилось.

— Иногда это случается в течение одной жизни, — вынуждена была согласиться Биленберг.

Они вдвоем опустили штору и, погрузившись во мрак, слились в поцелуе, неумелом, замешанном на стыде и приглушенном возрастом обоих.

— По-моему, мы с вами попросту забыли, как по-настоящему впадают в грех, — молвила Хейди в оправдание Андрею. — И дело здесь не столько в наших годах — мы еще достаточно молоды. Ведь не в возрасте же, правда ведь? — вновь потянулась к нему губами, одновременно расстегивая его китель.

— Но и не в войне, — генералу не хотелось, чтобы что-либо из происходящего здесь списывалось на то, на что очень многие списывают теперь все свои сугубо тыловые грехи. Он старался быть справедливым — насколько это вообще возможно — даже по отношению к войне.

В последнее время Власов вообще старался быть как можно справедливее. Насколько это, опять же, мыслимо, пока ты мечешься посреди самой лютой из войн. Причиной тому — неугасающее чувство вины перед своей 2-й ударной армией, полегшей в болотистых лесах под Волховом, Любанью и Мясным Бором. Она еще взывала к нему десятками тысяч душ, справедливо требуя от своего командующего или отвести от нее позор поражения, или присоединиться к своим солдатам. Власов знал, что советская пропаганда, а вслед за ней и злая солдатская молва обвиняют его в том, что он предал армию, подвел ее под удар германцев, сдал гитлеровцам; бросил жалкие остатки разметанных по болотистым островкам Волховского фронта полков на произвол судьбы...

Но как он мог оправдать себя и свою 2-ю ударную перед всем миром? Кто способен был восстановить справедливость в отношении этой армии и ее командующего? И разве дело только в самой сути войны, а не в порядочности тех, кто сотворяет эту грязную и не менее страшную, чем болотные трясины под Мясным Бором и Спасской Полистью, молву? Почему молчит бывший тогда командующим фронтом генерал Мерецков? Почему молчит Жуков? Впрочем, кто снизойдет до справедливости, когда речь идет о командующем-предателе? Даже если он требует этой — справедливости не ради себя — ради погибших солдат.

— Вы все еще очень далеко от меня, генерал, — едва слышно проговорила Хейди. Но в голосе ее не было упрека. Она редко опускалась до встреч с молодыми офицерами, лечившимися в «Горной долине». Но так уж получалось, что оказывалась в объятиях почти всех генералов СС, которые считали вечерние визиты к «санатор-фюреру», как ее здесь именовали, такой же традицией, как и визиты к коменданту городка. И она уже привыкла к тому, что многие из них с огромным трудом «возвращались» со своих фронтов и полевых ставок.

— Ты права, Хейди, — впервые обратился к ней по имени и на «ты». Женщина заметила это и потерлась щекой о его плечо, словно он одарил ее невесть каким комплиментом. — Чем более цивильной становится моя жизнь, тем труднее оправдывать все то, чем жил и что содеял там, на Восточном.

— Но ведь вы были настоящим воином, генерал Андрэ. Уж кому-кому, а капитану Штрик-Штрикфельдту я имею право верить. Он не стал бы говорить об этом, если бы...

— Что он знает, твой капитан? — погладил ее по щеке Власов, явственно ощущая, как предательски дрожат его пальцы. — Для этого нужно погубить целую армию и прослыть предателем.

— Борьба не только на фронте, но и в политике. И трудно сказать, где ее начало, а где завершение. Так что вы должны быть готовы к любым политическим превратностям, коль уж избрали сей путь.

— Вы настроены куда более решительнее меня.

— Поэтому хочу знать о вас все, Андрэ, — чувственно улыбнулась она, приподнимаясь на носках и с трудом дотягиваясь губами до его губ. — Вы должны доверять мне.

Власов взял ее на руки, подержал так на весу, вновь ощущая себя молодым и сильным, и понес к широкой низкой кровати, которой суждено было стать их брачным ложе.

Сегодня он как бы заново осознал, что ему всего лишь сорок четыре и что это все еще возраст любви и тайных свиданий, а не только генеральских погон. И что никакие фронтовые грехи, равно как и заслуги, не лишают мужчину его возраста права предаваться любви за сотни километров от фронта, посреди чужой, некогда «вражеской» для него земли, с женщиной, которая еще недавно была женой эсэсовского офицера.

Оказавшись с Хейди в постели, Андрей вдруг почувствовал себя так, словно никогда до этого не был с женщиной. Да и сама она вела себя так, будто он первый ее мужчина — настолько обостренным было ощущение девственности ее тела. Столь страстной казалась реакция на каждое его движение. Таким яростным представало стремление Хейди почувствовать себя по-настоящему обладаемой.

Разве там, в болотах под Волховом, и потом, сидя в брошенной хозяином крестьянской избе в деревушке Туховечи[21] , мог он предположить, что страдные пути пленника приведут его в один из самых фешенебельных курортов войск СС в Баварии? И что именно здесь он познает женщину, о которой — только о ней — возможно, мечтал всю свою жизнь? И пусть простят его все те солдаты, чьи кости дотлевают сейчас по лесным оврагам и болотным топям бывшего Волховского фронта. Ощутить что-либо подобное им уже не дано. Даже если все они давно попали в рай. Ибо рай, если он существует, создан для духа. Они же, земные, грешные, привыкли ценить райскую блажь собственного тела.

— Это было изумительно, — с восхищением признался он, когда, обессиленный, затих, все еще погребая конвульсивно вздрагивающее тело женщины под своими огромными, хотя и далеко не атлетического склада телесами.

— Признаться, я очень старалась, Андрэ. Слишком уж хотелось понравиться.

— Вы и так понравились мне. Задолго до постели.

— До постели — это не то. Важно, чтобы в постели, тогда это надолго. Все остальное принадлежит грезам молодости.

— В таком случае следует признать, что у меня это начиналось именно с грез молодости, — он лег рядом с ней — огромный и сильный, чувствуя, что способен отстоять свое право на эту женщину.

Губы Хейди были слегка солоноваты от пота. Шея излучала пряный букет всех тех духов, которые она впитала в себя за последние четыре года войны. Власов знал свою странную слабость: с какой бы приятной ему женщиной ни проводил он время, сразу же после  разгула плоти начинал ощущать такое охлаждение к ней, что временами оно граничило с отвращением. Но в этот раз все выглядело по-иному. В этот раз — все совершенно по-иному, вот в чем дело.

— Простите, Андрэ, мое любопытство, но... должна ли я верить тому, что образование свое вы начинали не в кадетском корпусе, а в духовной семинарии? — Власов давно понял, что главное в их сегодняшней встрече Хейди видит не в любовных забавах, а в основательном знакомстве. Он уже давно заметил, что интерес фрау Биленберг к нему выходит далеко за пределы чисто женского любопытства.

«Но ведь не работает же она по заданию разведки!» — почти взмолился генерал. Слишком уж ему не хотелось, чтобы все обернулось банальным составлением досье.

— Точнее было бы сказать, что оно начиналось с духовного училища. А уж затем продолжилось в духовной семинарии[22] . Но окончить его, к счастью, не удалось — революция.

— Не могу вообразить вас в роли священника, генерал. Такой исход вашей судьбы представляется мне чистым безумием.

— Теперь, после того как я окончил офицерскую школу, стрелково-тактические курсы и курсы преподавателей Школы командного состава, эта затея моего старшего брата — добиться, чтобы я стал священником - тоже кажется мне безумной. Но учтите, что я был тринадцатым ребенком в семье, и даже то, что я дошел до семинарии, следует воспринимать как подвиг.

— Матерь божья! — тяжело, по-матерински, вздохнула Хейди. — Тринадцатым. Хотела бы я видеть эту женщину. Впрочем, я догадывалась, что вы далеко не аристократического происхождения. Аристократов у вас перестреляли.

— Вас это огорчает? Что не аристократического?

— Огорчало бы, если бы не знала, что рядом со мной генерал-лейтенант, командующий Русской Освободительной Армией. Наполеон тоже ведь к избранным не принадлежал. Вначале. Как и фюрер. Все зависит от того, как вы поведете себя дальше. Но учтите, — без всякой игривости предупредила Биленберг, — я рассчитываю, что в конце концов к власти в России придет правительство генерала Власова.

От неожиданности генерал опешил. Он ожидал услышать от Хейди все что угодно, только не это. Даже Штрик-Штрикфельдт — и тот не решался замахиваться на будущее столь решительным образом.

— Рассчитываете вы лично? — смущенно уточнил Власов. — Или же кто-то настраивает вас подобным образом?

— Никто и ничто не способно заставить женщину видеть в своем мужчине кумира, если она сама не увидит в нем... кумира. Кажется, мне это удалось.

— Не знаю, следует ли мне радоваться этому.

— Вряд ли. Быть моим кумиром вам будет непросто. Слишком уж ко многому обязывает. Однако не поддавайтесь влиянию тех людей, которые попытаются отстранить вас от политики и погрузить в мир беспечного бюргерского бытия. Бюргеров здесь и без вас хватает. Что же касается вашей звезды, то она должна взойти далеко отсюда, на Востоке. У вас появился такой же шанс, какой в свое время появился у Гитлера. Он его, как видите, не упустил, господин командующий все еще несуществующей Русской Освободительной Армией.

— Согласен, несуществующей, но моей вины в этом нет, — попытался было объяснить ситуацию Власов.

— Есть, есть, — резко перебила его Хейди. — И ваша — тоже. Во многих случаях вы проявляете странную нерешительность. Робко подступаетесь к высшим чиновникам Третьего рейха... Я неправа?

— С вашим утверждением, Хейди, так же трудно не согласиться, как и согласиться.

— Лучше согласиться. Так будет справедливее. — Ничего, кое-какие связи у меня все же остались. Многого не обещаю, но все же...

Когда Власов оделся, чтобы идти к себе, в генеральский люкс, Хейди скептически осмотрела его странное одеяние: явно негенеральский мундир цвета хаки, с пуговицами невоенного образца и без каких-либо знаков различия. Правда, штанины были вспаханы широкими красными лампасами, однако они делали комдива похожим на швейцара. Да на фуражке странная, негерманская, однако же и некрасноармейская кокарда, расцвеченная белой, синей и красной полосочками.

— Пожалуй, начнем с вашего мундира, генерал Андрэ, — задумчиво заявила она, совершенно забыв, что продолжает оставаться абсолютно обнаженной. — Генерал должен выглядеть генералом, а не музейным смотрителем. Сам вид его должен впечатлять.

— Когда-нибудь.. попозже, — смущенно предложил Власов.

— Не пытайтесь подражать Сталину, генерал. Пусть подражают вам. Все, в том числе и Сталин.

«Похоже, что капитан Штрик-Штрикфельдт основательно потрудился и над ее военно-политическим кругозором, и мундирным вкусом, прежде чем допустил в мои объятия, — с легкой ревностью подумал командующий. — Такое впечатление* что сегодня передо мной предстала совершенно иная женщина, абсолютно не похожая на ту, которую я знал с первого дня появления в «Горной долине».

Вернувшись к себе в номер, Власов вновь подошел к окну. Перед ним был тот же пейзаж, что открывался из окна фрау Биленберг. Поздний вечер размыл желтовато-оранжевые тона небосвода, но все равно генерал вдруг вспомнил... Не было никакого сомнения: открывающийся ему ландшафт очень похож на тот, что запечатлен на подаренной ему генералом Геленом копии картины Альберта Бир-штадта «Орегонская тропа». Опаленные закатом суровые скалы, кибитка с потрепанным верхом, усталые путники...

Вряд ли генерал Гелен стал бы дарить ему первую попавшуюся картину. В ее изображении скрывается определенный смысл. Вполне возможно, что он, генерал Власов, чудится начальнику разведотдела «Иностранные армии Востока» путником на Орегонской тропе... войны. И женщина* с которой он только что познавал сладость райского греха, очевидно, единственный человек, верящий в то, что он еще способен! переломить дарованную ему судьбу пленника и предателя и предстать перед собственным народом его освободителем.

48

— Если уж этот старый шакал Борман мечется у наших кошар, то брать его следует со всем выводком, всеми его имперскими потрохами. Иначе зачем он нам нужен? — Поняв причину вызова к Сталину, Берия сразу же почувствовал себя увереннее. С жандармским поручиком Рогачевым, знакомцем Сталина по вологодской ссылке, он явно поторопился. Впрочем, кто знает? «Отец народов» ведь тоже занервничал. Хотя, казалось бы, с чего вдруг?

— Я не об этом думаю, Лаврентий... «Рейхслейтер Борман был агентом Москвы»... такое не скроешь. Но если агентом Москвы был сам Борман, тогда с кем мы воевали? И почему воевали так, что чуть было не проиграли эту войну?

— Ясно, что Борман переметнулся к нам лишь в конце войны.

— Кому это потом докажешь? Американским и английским историкам? Но если все эти самые страшные годы Борман был нашим врагом, зачем он нам в конце войны, на пороге победы? Как это будет воспринято нашими действительными союзниками, которые воюют сейчас на Западном фронте? Выходит, что мы вели сепаратные переговоры со вторым лицом в рейхе, использовали его как агента, даже не уведомив об этом первых лиц Англии и США.

Берия понемножку отпивал вина и задумчиво смотрел на разгоравшиеся за окном краски августовского утра. О жандарме было окончательно забыто, а Борман его не волновал. Пусть гитлеровцем занимается военная разведка. Прикажут повесить этого шакала, он его повесит. Умертвить — умертвит в одном из мордовских лагерей под чужим именем. Хоть под именем Иисуса Христа.

— Но еще неизвестно, как закончится война, — неожиданно возразил сам себе Сталин. Эта его дурацкая манера: два часа может убеждать тебя в чем-то, а когда ты не только на словах, но и в душе признаешь его правоту, согласишься — вдруг поворачивает все так, словно не он тебя, а ты его убеждал все это время.

— Разгромом, — по-грузински, вальяжно заверил его Берия. — Полным разгромом.

— Может оказаться так, что фактически Германия будет побеждена, однако союзники пойдут на сепаратные переговоры с теми, кто станет рваться к власти после фюрера. О том, чтобы во главе рейха оставался Гитлер, конечно же не может быть и речи. Но кто его сменит: Гиммлер? Кейтель, Геринг? Если вопрос будет всплывать таким образом, для нас важно, чтобы этим человеком стал Борман, с которым у нас уже имеются контакты.

— И на которого собран смертоубийственный компромат, — с той же воистину княжеской вальяжностью уточнил шеф НКВД, брезгливо поведя рукой. — Как на предателя фюрера или Германии. В зависимости от ситуации. Вплоть до платного агента русской разведки.

— Но тогда на ком может быть остановлен выбор? На Шуленбурге?[23]

— По-моему, его уже арестовали как заговорщика и казнили. А вот твой старый друг генерал Кребс , бывший помощник военного атташе в Москве — жив.

— Нет, — поморщился Сталин. — Это не та фигура. Вернемся к рейхслейтеру. Сам Борман воевал? — продолжил ход своих прерванных рассуждений «отец народов». — Не воевал. В репрессиях участия не принимал. Концлагерями не ведал. Конечно, если Берлин полностью окажется в наших руках, мы будем судить его вместе с остальными военными преступниками. Но лишь после того, как убедимся, что сумеем обойтись без него. Оттесним любых претендентов на пост канцлера, поддерживаемых союзниками.

— Но если он окажется в руках англо-американцев и предоставит доказательства того, что является агентом красных, мы будем выглядеть смешно. Как люди, которые, собравшись в дальнюю дорогу, проиграли в карты собственного ишака.

Сталин гневно сверкнул глазами и в этот раз наполнил только свой бокал. Берия понял, что увлекся, и, прокашлявшись, отвел взгляд в сторону. Прошло несколько томительных минут молчания. Лаврентий чувствовал, какая сила воли потребовалась сейчас Кобе, чтобы вот так, посреди разговора, вдруг взять и умолкнуть. Но в то же время понимал, что в столь яростном молчании Сталин способен был на любую циничную шутку, любую подлость, на буйную, неукротимую вспышку гнева.

— Он не станет предоставлять им никаких доказательств, — категорично возразил Верховный Главнокомандующий. — Это не в его интересах. Если Борман признается в тайной связи с нами, сразу же окажется, что ни англичане, ни американцы, ни мы уже не заинтересованы в нем. Точно так же, как и новое германское правительство. Это политическое самоубийство, — медленно, не произнося, а [24] внушая каждое слово, излагал свои соображения Сталин. — Может Бормана устроить такой исход? Не может.

— В таком случае нам придется спасти и укрывать его.

— Зато может случиться так, — вновь не расслышал его слов Верховный Главнокомандующий, — что именно Борман окажется на вершине власти в послевоенной Германии. Или хотя бы продолжит оставаться одним из ее руководителей. Так выгодно ли нам отталкивать его сейчас, чтобы потом искать подходы к нему?

Берия обреченно дожевывал бутерброд. Он делал это мучительно долго, совершенно забыв о том, что можно помочь себе, запивая вином.

— Правильно мыслишь, Коба. Мы должны держать его на коротком поводке, как это умели делать царские жандармы, когда, подна-собирав компромата, в один прекрасный день яростного революционера превращали в обычного платного агента.

— При чем здесь жандармы? — пронизывающе прищурился «отец народов».

— Это я — к примеру...

— Что ты сегодня все сводишь к жандармам и платным агентам? Что случилось? Что ты этим хочешь сказать?

— Просто так, для сравнения, — осипшим голосом объяснил Берия, понимая, что оказался слишком неосторожным. — Мы подвесим Бормана на крючке и будем шантажировать всякий раз, как только он попытается сорваться с него. С этим мои люди справятся. За мной не заржавеет.

— Ноты хотел вернуться к разговору не о Бормане — о жандармском подпоручике Рогачеве, — не дал успокоить себя вождь.

— Хочешь встретиться с ним? — неожиданно прямо, усталым голосом спросил Берия. — Я устрою. О встрече никто не узнает. Понимаю, тебе некогда, государственные дела. Но так, на всякий случай. Пока что я не подпускаю к нему ни нового следователя, ни вообще кого бы то ни было.

— А тот, прежний, что начинал его допрос?

— Хоть сегодня может замолчать. За мной не заржавеет.

— Я в твои дела, Лаврентий, не вмешиваюсь, — объявил приговор Сталин. — У подпоручика имеется что-нибудь такое, что касается лично меня?

— Пока что заявляет, что будет говорить об этом только с тобой. А я пока что не настаиваю, чтобы не только с тобой. Понимаешь меня, Коба?

На вызывающий тон и кличку Сталин уже не реагировал. Его поразил сам тот факт, что Берия вновь решился свести разговор к жандармскому подпоручику. Это уже нельзя было списать на неосторожность. Скорее — прием следователя.

— Послушай, Лаврентий, — наконец вырвался Коба из сетей гнева и сомнений. Голос у него был, как у проснувшегося поутру после основательной пьянки. — Чтобы подвести под расстрел любого из преданнейших офицеров Красной армии, тебе всегда хватало не только слов, но и молчания. Что тебе мешает в этот раз?

— Тайна. С какой тайной рвется он к товарищу Сталину?

— Пусть и уходит с ней.

— Существуют тайны, с которыми нельзя отпускать не только на свободу или в лагерь, но и на тот свет. Подумал: пусть сначала исповедуется в НКВД, а уже затем в аду. Чтобы мы знали, что за тайна и как с ней поступить.

— Перед партией у товарища Сталина тайн нет, — резко поднялся Коба, заставив Берию улыбнуться его партноменклатурной наивности. Знал бы вождь, сколько раз подобная фраза вопияла в устах кадровых партийцев — там, в следственных изоляторах, лагерях и под расстрельными стенками. Однако это еще никогда и никому не помогало.

— Кто отважится усомниться в этом?

— Иное дело, что существует ложь врагов и завистников. Так нужно ли содержать в камере жандармскую ложь и зависть, в которых замарана честь партии?

— Ты мог бы попросту взять и приказать мне пустить его в расход, — откинулся Берия на спинку кресла. Сталина уже не раз поражало, сколь развязно вел себя порой шеф НКВД, оставаясь наедине с ним. Было нечто противоестественное в этом его кураже. Противоестественное и подлое.

— Сталин никогда не снисходил до того, чтобы отдавать приказ о расстреле своих идеологических противников и недоброжелателей, — вдруг взъярился «отец народов». — Ты слышал, Лаврентий Берия?! Никогда! Ни в тридцать четвертом, ни в тридцать седьмом, ни в тридцать девятом! Даже бывая на фронтах Гражданской, он всего лишь требовал, чтобы с тем или иным подозреваемым разобрались люди, имеющие достаточно опыта и власти, дабы понять, кто перед ними и какую опасность представляет для революционного дела рабочих и крестьян!

Берия тоже поднялся, но сделал это медленно, неохотно и даже не посчитал нужным скрыть въедливую саркастическую ухмылку.

— Я, товарищ Сталин, помню об этом куда крепче многих других твоих соратников. Разве ты в этом еще не убедился? А что касается Бормана, то пусть он докажет, что у него именно те намерения, с которыми он заслужит право вести с нами какие бы то ни было переговоры. Пусть докажет. Время у него еще, похоже, есть. А мы посмотрим. Сегодня же прикажу направить к нему одного из опытнейших наших швейцарских разведчиков. Не возражаешь?

Это «не возражаешь» понадобилось ему как санкция на право вторгаться в парафию разведки Генштаба, чему генерал Голиков противился все более сумрачно и упорно. Явное свидетельство того, что пора бы заняться полным обновлением руководящих кадров этого ведомства. Портит власть людей, портит...