Странники войны Сушинский Богдан

54

Тайная бериевская «лежка» находилась в одном из безлюдных мрачноватых переулков неподалеку от Старого Арбата. Сталин прибыл туда на довольно потрепанном «взятом напрокат» в НКВД автомобильчике, на котором постеснялся бы появляться у подъезда знакомых директор самого захудалого из московских гастрономов. Но резон был: не привлекает внимания.

Берия умышленно выбрал вечер, когда слегка моросил дождик, что позволило Сталину выйти из машины в плаще, скрывая большую часть лица под серым капюшоном. Предосторожность, правда, могла бы показаться совершенно излишней: старинный двор, под аркой которого остановилась легковушка «отца народов», к тому времени напоминал двор «города мертвых».

— Он здесь, в комнате, — доложил Берия, встретив Сталина в прихожей и помогая ему снять плащ. — Все меры безопасности приняты. Мало ли что ему вздумается.

— О личной безопасности во время беседы с жандармом я позабочусь сам. Есть некоторый опыт. Ты позаботься о том, чтобы поблизости не было лишних глаз и ушей.

— Уже позаботился. Да, еще одно: я специально приказал облачить его в жандармский мундир, занятый нами в театральной костюмерной. Легче будет вспомнить этого типа.

— Не забудьте вернуть его артистам.

Реакция Сталина всегда была непредсказуемой — Берия успел привыкнуть к этому. Если только можно привыкнуть к непредсказуемости тирана, способного одним росчерком пера, жестом, даже молчанием повергнуть в ужас полдержавы.

Тем временем Сталин прошел через длинную комнату, обставленную так, как обычно обставлялись в те времена квартиры старых, «буржуазных» интеллигентов; уселся за приземистый, из черного дерева стол и только тогда взглянул на стоявшего в двух шагах от стола высокого, сутулого, но все еще достаточно широкоплечего жандарма. Бывший подпоручик выглядел довольно молодцевато. Мундир был почти идеально подогнан под его увядающую, но по-прежнему внушительную фигуру. На лице едва вырисовывалась странная улыбка, на которой былое жандармское высокомерие каким-то неестественным образом уживалось с угодничеством лагерной шестерки.

— Позволите сесть, господин-товарищ Джугашвили? — кротко испросил жандарм, мельком взглянув на застывшего у двери Берию.

— Садись, Крот.

— Крот, верно изволили выразиться. Жандармскую кличку признали. Поди ж ты... — вновь, теперь уже победно посмотрел бывший жандармский подпоручик на скромно стоявшего у двери шефа чекистов. — Вы у нас по жандармским донесениям проходили, помнится, под кличкой... — он выдержал паузу и скосил глаза на комиссара внутренних дел. Но поскольку Сталин промедлил с реакцией, все же решился: — ...под кличкой Рябой.

— Займись охраной, Лаврентий, — осипшим голосом прошипел Коба. — Мы должны быть одни.

— Понял, товарищ Сталин, — медленно, переваливаясь с боку на бок, Берия направился к двери.

— Ничего ты пока что не понял, — негромко и незло проворчал вслед ему «отец народов».

Оставшись тет-а-тет, вождь и жандармский подпоручик какое-то время молча смотрели друг на друга. Чем дольше длилось это молчаливое созерцание, тем увереннее чувствовал себя жандарм и тем растеряннее представал перед ним повелитель революционного пролетариата и трудового крестьянства.

— В то время я еще был совершенно молодым подпоручиком. Только что произведенным за рвение по службе. Так что...

— Я знаю, кем и каким ты был, — пренебрежительно прервал его Коба. — Что ты хотел сказать мне, подпоручик?

— Мы встречались в Вологде. Думаю, вас не оскорбило, что я упомянул ту кличку — Рябой — под которой вы проходили по ведомству Охранного отделения Департамента царской полиции, где получали ежемесячное денежное вознаграждение?

— Нэ аскарбыла.

— Похвально, весьма похвально.

Закуривая трубку, Сталин скосил глаза на дверь. Ему не хотелось, чтобы то, о чем говорил бывший жандарм, слышал еще кто-либо, пусть даже преданный ему Лаврентий Павлович.

— Ты пришел шантажировать меня?

— Кто решится? Самого вождя. Да и как можно шантажировать с петлей на шее?

— Можно и с петлей, — резко возразил Сталин, зло обсасывая мундштук трубки. — Некоторые умудряются.

— Я же всего лишь молю о спасении.

— Всего лишь!

— Господин Джугашвили, я понимаю всю историческую нелепость нашей встречи. Исходя из вашей революционной теории, жандармский подпоручик Рогачев давным-давно должен был сгинуть. Но этого не произошло, вот он я. Это чудо, что мне удалось пробиться к вам.

— Неужели всерьез веришь, что решусь спасти человека, помнящего мою агентурную кличку? — вполголоса спросил Сталин, и Кроту показалось, что вождь все же опасается подслушивания или тайной записи разговора.

«Неужели даже “обер-жандарму” своему не доверяет? — удивился он. — Плохи тогда его дела. Впрочем, во времена царя обер-жандармы тоже не из ангелов происходили».

— Честно говоря, почти не верю. Но это мой последний шанс. Не простил бы себе, если бы не использовал его.

— Я действительно был уверен, что ты давно сгинул. Как сотни других жандармов.

— Мне было проще, вы — всегда на виду.

— На должность свою проник просто так, ради выживания? Или же получил задание?

— Сначала, как водится, по заданию. Затем только выживал. Но выживал не только я. Случилось то, о чем я предупреждал всех тех «якобы большевиков», которые на самом деле являлись агентами охранки: разрушение устоявшегося в России строя и захват власти голытьбой приведет страну к погибели. На голой демагогии можно год продержаться, ну, от силы, три. Через десятилетия на демагогии в светлое будущее не прорвешься. Это исключено. А как они умело замарывали мозги своими демагогическими рассуждениями, вы это прекрасно знаете еще по тем временам, когда «опекали» социал-демократа Курнатовского. [30]

— Мне неизвестно это имя, — мрачно заявил Сталин.

— Изволили забыть?

— Нэизвестна, — лениво грохнул ладонью по столу.

— Не настаиваю.

— Ты нэ можэшь настаивать.

— Удивительная все-таки это штука — жизнь. Кто бы мог предположить тогда, что наш платный агент станет главой государства, генсеком, маршалом, Верховным Главнокомандующим и все такое прочее? Никогда не опасались, что связанные с вами документы могут быть обнародованы?

— Нэ апасался. Фальшивкам у нас нэ вэрят.

«Почему он все еще терпит меня здесь? — мучительно поднял глаза на тирана бывший жандарм. — Почему не пристрелит? Здесь же».

— А мне кажется, вы попросту полагались на порядочность Охранного отделения Департамента царской полиции, святейшим правилом которого было — не выдавать своих агентов ни при каких обстоятельствах, даже когда кто-либо из них выходил из-под контроля.

— У вас нэ была такого правила, — презрительно поморщился Сталин. — Вы прэдавали своих. Подло прэдавали.

Бывший подпоручик лишь простонал в ответ и бессильно развел руками. Он прекрасно понимал, что спорить по этому поводу нет никакого смысла.

Уловив его бессилие, Сталин поднялся и решительно прошелся по комнате. Рогачев, по-старчески сутулясь, следил за ним, почти не поднимая головы.

— А ведь тогда, в Вологде, я покрывал все ваши грешки, — отважился он, когда вождь остановился у окна и стало ясно, что на этом странное свидание бывшего жандармского офицера и некогда выдававшего себя за революционера агента охранки, свидание арестованного энкавэдистами и уже обреченного на гибель мелкого служащего и «отца народов» завершается. — Верил в вас. В донесениях характеризовал в таких тонах, каких вы, собственно, не заслуживали. Видит бог, не ошибался — знал: далеко пойдете.

— Последний вопрос к тебе, Крот. Кого еще ты знаешь из тех, бывших жандармов, вместе с которыми устраивал слежку за мной?

— Слежку? — грустно улыбнулся Рогачев. — Какую-такую слежку? За платным агентом? Малиновский[31] мог бы оправдываться точно таким же образом. Впрочем, в жандармском управлении многое могли бы порассказать и о самом Ульянове-Ленине, агенте германской тайной полиции или разведки, называйте ее, как хотите.

— Так кто еще? — сухо повторил свой вопрос Коба, уходя от разговора о «гении революции».

— Об этом меня уже спрашивали. С мордобоем. Здесь, в России, очевидно, уже нет никого.

— Нэ вэрю.

— Но когда я служил в деникинской, а затем врангелевской контрразведке — под другим именем, ясное дело, — мне было известно, что многие документы из архива Охранного отделения переправлены, по одним сведениям, в Париж, по другим — за океан. Сможете дотянуться до них с факелом — попробуйте. А то ведь как дамоклов меч. Когда на голове корона, терять ее, голову то бишь, во сто крат мучительнее. Да и мысль гложет: «Не разоблачили бы после смерти. Ведь уже в истории». Это нам, белогвардейцам^страдальцам, днем раньше — днем позже. И вся наша «история» — в молитве какой-нибудь нищенки, расщедрившейся на свечной недогарок.

— Ти будэшь расстрэлян, — объявил приговор Кровавый Коба, презрительно Искривив губы. — Завтра же ты будэшь расстрелян. Нэт, еще сэгодня ночью.

— Лучше бы уж на рассвете, как водится, — медленно, грузно поднимался со своего стула бывший подпоручик. — Впрочем, русских традиций Ленин, вы, Берия, прочие инородцы никогда и не чтили. Вот в чем беда нашего многострадального народа, вождями которого вы себя объявили. Меня, конечно, в расход — тут все ясно. Но прежде, чем кто-либо войдет, мой, и тоже последний, вопрос. Если только позволите.

— Последний, — великодушно кивнул Сталин.

— Клянусь, что ответ ваш я унесу в могилу Даже Берия о нем не узнает.

— Что ты тянешь, жандарм паршивый?

— Оскорбляете, товарищ Сталин. Ну, да Бог вам судья. А вопрос — вот он. — Еще на шаг ближе подступил к Сталину бывший жандарм. — Глядя на то, сколь кроваво вы проводите чистку, как истребляете цвет уже своего, советского офицерства, сколько концлагерей понастроили по всей Руси святой, я часто думаю: «Так, может, это агент Рябой и в вожди революции пробрался по заданию Охранного отделения Департамента царской полиции? Только прошло это мимо меня». Не шучу, в самом деле иногда находит на меня такая мысль-блажь. Ведь если все это не по заданию, то с чего вдруг такая смертная жестокость? А если по заданию, то чьему? Кто в жандармском управлении мог решиться на столь кровавую гнусность? Ведь как бы революционеры ни проклинали жандармское управление его величества, законы там чтили. Иначе большинство из большевиков, в том числе и Ульянова, перестреляли бы без суда и следствия. Об истреблении народа русского — тоже никто не помышлял. Это уже потом белогвардейцы-цареотступники зверствовали, на ваш красный террор крестясь. Так как же воспринимать прикажете, господин-товарищ Джугашвили?

— Нэ по заданию, — с вызовом ответил Сталин.

Подпоручик вопросительно уставился на «отца народов», ожидая, что тот молвит еще что-либо. Всматривался в его лицо: искренен ли? Впрочем, что можно было вычитать на лице, сокрытом под маской маниакального величия революционного вождя, его азиатского коварства и приобретенной еще в семинарии иезуитской невозмутимости?

— По собственной судьбе-воле, значит, — вздохнул Рогачев. — Ну, слава богу... — перекрестился он, оборотись лицом к углу, давно забывшему, что такое икона. — Тогда это ваш грех. Жандармское управление, в коем я имел честь верно служить царю и отечеству много лет, никакого отношения к этому кровавому террору не имеет. Для меня важно было знать сие. На этом простите и прощайте... Рябой.

55

До вечера еще было далековато, однако нависшие над селом густые черные тучи ускорили приход сумерек, заставив немцев прекратить поиски партизан.

Вернувшись в полуразрушенную землянку, где он наблюдал за тем, что происходило возле леса и на подходах к окраине, Крамарчук видел, как оставили свои посты на вершинах холмов два мотоциклиста, как небольшими группками стекались к селу конники и пехотинцы.

Из сарая время от времени доносилось ржание лошади, и это серьезно беспокоило сержанта. Два всадника проехали буквально метрах в десяти от крайнего стожка, но и на этот раз обошлось.

Теперь нужно было выждать еще часок-другой, пока вернутся последние каратели и окончательно стемнеет. Уходить он решил тем же оврагом, которым они добирались сюда. Из него по ложбине можно было перейти в долину, склонами которой легко добраться до соседнего леса. Что предпринимать дальше, над этим он пока старался не думать. Главное — вырваться из проклятого села.

Он все еще чувствовал себя неважно: слабость во всем теле, легкое поташнивание с неожиданными всплесками головокружения. Впрочем, все это уже не должно было приниматься в расчет. Вступал в силу один-единственный внутренний приказ: выжить! Во что бы то ни стало — выжить!

Сколько раз уже случалось так, что спасаться ему удавалось лишь благодаря мобилизации всей воли, всего жизненного и солдатского опыта, всего мужества и физической силы. Так должно быть и сейчас. В этом суть собственного приказа. Их спасение — в лесу. Их конечная цель — добраться до леса. Что делать, как вести себя дальше — жизнь подскажет.

Вершины разбросанных по ближним холмам лесных островков напоминали купола монастырских храмов. Казалось, стоит замереть, затаить дыхание — и услышищь перезвон вечерних колоколов, созывающих всех грешников этого уголка земли на молитвенное покаяние. Крамарчук и сам отозвался бы на этот благоденственный звон, если бы не осознание того, что через несколько минут под гневным присмотром Марии ему придется убить человека, ожидающего своего часа в сарае, со связанными руками.

На соседнем огороде показался рослый бородатый старик с топором в руке. Несколько минут он топтался возле усохшего развесистого дерева, постукивая обухом по стволу, ощупывая его, придирчиво осматривая крону. Все остальное, что происходило в этом селе и в этом мире, казалось, совершенно не интересует его. Существовали только он — и древнее отмирающее дерево. О чем думал этот человек, примеряясь к нему с топором, какие чувства владели им, какие воспоминания бередили душу, что сдерживало занесенную руку?.. А ведь было что-то такое, что рождало сомнение, было...

На тропинке, извивающейся вдоль огорода, появились два верховых полицая.

— Эгей, Мирон, что это ты на ночь глядя за топор взялся? — окликнул старика тот, что держался первым, подъехав поближе. Он сидел, свесив ноги на одну сторону. А седло заменяла попона, которой был обвязан круп коня.

— Хватит! Отжило свое, — пробасил мужик так громко, словно хотел докричаться до кого-то, кто окликнул его из леса, — Всему свое время.

— Что ты мучишься? Купи у меня гранату, — предложил другой. — Рванешь — и с потрохами! Сто марок и два бутыля самогона — всего-навсего. Набросишь еще двадцать марок — противотанковую раздобуду.

— Ага, вместе с хатой снесет! — рассмеялся тот, первый, забрасывая ногу на загривок коня. — Знаешь, я эту твою грушу еще утром присмотрел, когда нас погнали ловить партизан. Мужика повесил бы на одной ветке, бабу — на другой. Глянь, какие ветки! Сами под петли просятся.

— Это дерево не знало за собой никакого греха. Значит, умереть тоже должно, как ему завещано — под топором хозяина. Чтобы на этом месте другое выросло. Ты вот что... Ты у себя в саду вешай.

— Ну-ну, ты, активист недорезанный! Где вешать — не тебе решать-думать! Прикуси язык.

Мирон ничего не ответил, еще раз взглянул на коричневатую безжизненную вершину дерева, не выпуская топор, лезвием его широко, искренне перекрестился и, словно забыв о непрошеных советчиках, начал подсекать ствол.

«А ведь на этой груше могли бы и повесить», — с благодарностью следил за его работой Крамарчук, когда, сочно обругав бородача, полицаи скрылись в переулке. Ему казалось, что, срубая это усохшее дерево, старик спасает его и Марию. Была бы возможность, попросил бы у старика топор и стучал им хоть до полуночи, хоть до утра.

...Нет, ему не послышалось: в сарае возня, оттуда долетают приглушенные крики Марии.

«О Господи, что там?!» — словно пружиной выбросило Крамар-чука из землянки.

Двумя короткими перебежками он достиг двери, толкнул ее и... наткнулся на спину полицая. Развернувшись, тот изо всей силы ударил сержанта ногой в пах. Крамарчук отлетел, упал на дощатые ступени, и полицай уже бросился к нему, но в ту же минуту неестественно как-то взревел и тоже осел на нижнюю ступеньку. Над ним с серпом в руке стояла Мария.

— Он... он чуть... не убил меня, — задыхаясь, объясняла она, держась свободной рукой за грудь. — Он сапогами... Я боялась стрелять. Чтобы не выдать тебя... нас.

Затихший было полицай то ли застонал, то ли что-то прохрипел и упал головой прямо к ногам Крамарчука. Из рассеченной серпом шеи его хлестала темная в этих ранних сумерках кровь.

— Хорошо, что ты... Что прибежал.

— Надо было стрелять. Стрелять надо, Мария, ни любви ему, ни передышки.

— Боялась. Мы бы тогда отсюда не вырвались. — Боком обходя все еще хрипевшего, бьющегося в судорогах полицая, она прошла ступенями мимо Крамарчука и остановилась за его спиной. Бородач по-прежнему стучал топором. Может, только поэтому никто не расслышал их крики. Видеть же, что здесь происходит, он не мог: вход в сарай скрывали стожок и большая навозная куча.

— А ведь хотел пощадить его, — процедил Крамарчук сквозь сжатые от боли зубы. Полицай оказался далеко не таким простачком, каким он поначалу воспринял его. Профессионально бил, знающе.

— Я так и поняла, что пощадишь... Он набросился, сзади ударил. Головой. В затылок. Почти оглушил.

Мария хотела помочь Крамарчуку подняться, но тот помотал головой. Ему нужны были еще несколько минут абсолютного покоя.

— Куда ты? — насторожился он, видя, что та, не выпуская из рук серп, направилась к дому.

— Посиди. Я скоро.

— Назад, Мария. Брось...

— Больше эта гадина никого не выдаст. Но это наше, бабье дело.

«Ничего себе: бабье дело!» — растерянно посмотрел ей вслед Крамарчук. Что-то произошло с Марией. Что-то с ней произошло. Что-то немилосердное произошло с их сестрой милосердия, думал он, с трудом поднимаясь со ступеньки. И как бы не случилось еще чего-то более страшного.

Он нагнулся, потянул к себе автомат и ощутил, что ствол его в чем-то липком. Ах да, кровь. Однако, поняв это, Николай лишь крепче сжал оружие и, прихрамывая, еле передвигая ноги, поплелся вслед за Марией. Выйдя за стожок, увидел, что мужик, рубивший грушу, стоит и смотрит ему вслед.

«Интересно, сколько времени понадобится этому дровосеку, чтобы донести о нас? — с каким-то странным безразличием прикинул Крамарчук. — Минут пять — десять? Стоит крикнуть: "Партизаны!” Нужно забрать Марию. Могу не успеть».

Он остановился и растерянно поглядывал то на хату, в которой скрылась девушка, то на замершего с топором в руках старика.

— Эй ты, божий червь! — негромко позвал он, приближаясь к поредевшей, полуповаленной изгороди. — Подойди сюда. Брось топор и подойди, — повторил он еще повелительнее и демонстративно положил на столбик свой автомат.

Старик в последний раз врубился в дерево и, оставив топор в стволе, приблизился к нему на несколько шагов.

— Ты будешь рубить дерево, пока мы не уйдем отсюда. Пока не дойдем до вон того леска. При этом из дома твоего не должна выйти ни одна живая душа. Ты понял меня, херувим господний?

— Не выйдет, некому, — глухо пробасил старик. И Крамарчук с завистью заметил, какая у него непомерно широкая богатырская грудь.

— Тем лучше. А ты будешь рубить. Даже после того, как повалишь свою грушу. Чтобы там, в хате, я слышал твой топор. Кроме тебя выдать нас некому — заруби себе это на ушах.

— А тот полицай, что в сарае? Он своих уже не кликнет?

— Какой еще полицай, червь божий?!

— Да не из наших он. Из Германии, с немцами пришел. И сам из немцев, только из наших, из украинских. Видно, до войны к ним сбежал. А в село подселили, чтобы за порядком присматривал. Вроде как шпиона. Про лес, про партизан все знал. И доносил, куда надо.

— Ты что, видел, когда я схватил его?

— В окно. Потому и рубить начал. Полицаев отвлекал. Он у меня одно время квартировал. Пока не спровадил в гестапо, а потом и на виселицу моего двоюродного брата, учителя. Теперь в его хате живет. Мне его самому нужно было... Этим топором.

— Понял, отец, — сразу смягчил тон Крамарчук, снимая со столбика свой автомат. — Он получил то, что ты ему накаркал. Но все равно стучи. На душе спокойнее.

* * *

Доковыляв до крыльца, Крамарчук остановился, прислушался. Застучал, херувим господний. Святой человек. Видел и не выдал! Рубил старик мерно, сильно, словно дробил молотом валун. Прислушиваясь к его ударам, сержант действительно чувствовал себя спокойнее. Но в сенях задержался и снова прислушался — теперь уже к тому, что происходит в хате.

Почему тишина? Почему не выходит Мария? Не слышно голоса хозяйки? Крамарчук вдруг понял, что не решается открыть дверь: помнил, что Мария вошла туда с серпом. «Это наше, бабье дело!» Как она могла сказать такое?

Нервно повертев головой, словно хотел развеять кошмарное ви^ дение, Николай огромным усилием воли заставил себя взяться за ручку и налег на дверь всей тяжестью тела, как будто собирался вышибать ее.

Почти на носках, словно боялся потревожить спящего, прошел первую, полутемную комнатку и осторожно, через порог заглянул во вторую.

Горела керосинка.

Две женщины сидели за столом, на котором стоял исходящий паром котелок. Сидели они на лавке, под тремя завешенными большими рушниками старинными иконами, и кончиками одного большого платка утирали слезы.

Переступив порог, Крамарчук несколько минут молча смотрел на них, все еще сжимая в руке окровавленный автомат. Эта сцена повергла его в изумление. Он ожидал увидеть здесь все, что угодно, только не эти бабьи посиделки.

Серп, с которым пошла Мария, лежал на столе, между котелком и буханкой хлеба.

— Там, за иконой, планшет, — наконец обрел он дар речи. — В нем документы. Лейтенант просил передать их нашим. Когда нагрянули полицаи, я просто забыл о нем. Документы и письмо. Для тебя. Я подожду у стожка.

— Я сейчас, — тихо ответила Мария. — Я сейчас...

— За средней иконой. За Богоматерью, — уточнил сержант уже из сеней. — Помолись ей, старуха. Ей и Марии. За мою душу. Что не дала принять на нее еще один грех.

56

Однако воспоминания уводили Скорцени от той реальности, в которую вновь и вновь ввергал его профессор Брофман. Да, благодаря психологическому портрету, составленному на основании секретного досье, доктору удалось наладить кое-какую подготовку Имперской Тени. На первый взгляд, казалось бы, все было учтено, подмечено и взвешено. Но вот поди ж ты... Если верить утверждениям профессора, сотворить из Манфреда Зомбарта тень фюрера так и не удалось. Нет Имперской Тени, нет второго фюрера — и все тут!

— Послушайте, господин Брофман, не могли бы напомнить, почему из всех возможных претендентов вы остановили свой выбор именно на Великом Зомби?

— Зомбарт был унтерштурмфюрером.

— В его-то возрасте...

— Он ведал поставками одного из полков дивизии СС «Мертвая голова», занимающимся охраной лагерей.

— Вы поражаете своими познаниями, доктор.

— Обязан подвести вас к той мысли, что выбор оказался крайне неудачным.

— Это строчка из приговора по делу «бывшего профессора Броф-мана»? Вы отдаете себе отчет в том, чем решили озадачить меня? Профессор нервно поломал пальцы, затем достал не первой свежести носовичок и промокнул совершенно холодный, без единой капельки пота лоб. Для Скорцени не было секретом, что не только семья, но и все ближайшие родственники доктора давно сгинули в печах крематория, а посему вид платка он ему великодушно простил.

— В таком случае вы должны знать, что подбором занимался не я и вообще не психиатр, а два неких «врача-физиономиста». Не подскажете, что это за специализация такая: «врач-физиономист, специалист по определению принадлежности к арийской расе»?

— Вам бы только высмеивать старания своих коллег, — благодушно проворчал Скорцени. И лишь сейчас, поднявшись с дивана, предложил профессору сесть на один из стульев.

— Тем не менее, — ни с того ни с сего заупорствовал Брофман. — Это вопрос принципиальный.

— И политический, — напомнил ему штурмбаннфюрер. — Но даже если абстрагироваться от возможных обвинений со стороны гестапо, я бы хотел предложить вам не вводить меня в блуд каких-либо околонаучных споров. Тем более что в досье на Зомбарта все же имеются некоторые психологические и сугубо физические указания на то, что в общем-то он подходил в качестве двойника Гитлера.

— А именно?

— Подражал фюреру. Этого мало?

— Ха! — хлопнул себя по коленям Брофман. — Вы меня удивляете, господин Скорцени. — «Подражал фюреру»! Это кто же, Зом-барт?! Да не будь я сыном своих родителей...

— ...Евреев.

Брофман прокашлялся и вновь прошелся взглядом по страницам досье. Сколько раз он давал себе слово не прибегать к столь губительной в его положении фразе-поговорке.

Пока профессор искал то, что ему нужно было, он попутно напомнил Скорцени, что у фюрера и Имперской Тени совпадает группа крови и что с зубами Зомбарта проделаны точно такие же манипуляции, какие в разное время проделаны с зубами фюрера — пломбы, коронки¹...

— Но все же он подражал фюреру, — напомнил Скорцени. — И именно за это был арестован агентами СД прямо в эсэсовской казарме.

Профессор исподлобья взглянул на штурмбаннфюрера, натужно посопел, словно тащил наверх, по «тропе смерти» один из камней в лагерной каменоломне, и вновь уткнулся в бумаги.

— Это не совсем так, — решился он наконец. Мне не хотелось возвращаться к этому эпизоду, а тем более — разочаровывать вас, но коль уж вы сами упомянули о нем... Как выяснилось, Зомбарт вовсе не собирался подражать фюреру. Наоборот, пародировал его.

— Что?! Но в докладе службы СД было сказано, что он очень фанатично подражал фюреру.

— ...Поскольку эта служба получила задание во что бы то ни стало подыскать кандидата в двойники Гитлера. Этому Зомбарту чертовски повезло. Где-то там, в верхах СД, быстренько переоформили его криминальное пародирование на фюреролюбивое подражание, и таким образом задание было выполнено. Но если бы господин Зом-барт не был отобран из восьми представленных «теней», это подражание все равно стоило бы ему в лучшем случае гильотины.

— Откуда вам это стало известно? — Скорцени с такой силой сжал подлокотник дивана, что старое рассохшееся дерево буквально застонало.

— Он сам признался. Точнее, проговорился. Во время одного из полугипнотических сеансов внушения.

Первый диверсант рейха с силой рубанул ребром ладони по стоявшему рядом карточному столику и резко поднялся, заставив профессора — лагерный номер 1378213 — испуганно отшатнуться.

— Хорошо, он проговорился. Мы знаем, что было на самом деле. Но что дает нам это признание? — коршуном навис над ним Скорцени. — Я имею в виду истинное перевоплощение Имперской Тени в фюрера. Соображайте, доктор, соображайте!

— Кроме одного — возможности запугивать повторным арестом за личное оскорбление фюрера.

— Если мне понадобится повесить, — вырвал Скорцени из рук профессора папку-досье, — я ,повешу его даже за то, что он боготворил фюрера, но при этом слишком перестарался.

Несколько минут он горячечно метался, переводя взгляд с одной бумажки на другую, сгреб и швырнул на столик два конверта с фотографиями. А еще через несколько секунд, проткнув одну из бумаженций заскорузлым ногтем, воскликнул:

— Ну вот же оно, дьявол меня расстреляй!

— Что? — робко потянулся к папке «лагерный номер 1378213».

— А то, что на самом деле он всегда был бонапартистом. И рожа его, — рассыпал по столу с десяток фотографий, — вполне позволяла мнить себя Бонапартом, подражать Великому Корсиканцу, видеть себя под его короной. Что вы гипнотизируете меня, профессор?! Ждете, когда, по примеру этого идиота, я тоже начну закатывать под лоб белесые глаза, слюнявить челку и, вскидывая руку, орать «хайль Гитлер»?! Чтобы затем предложить меня на роль Имперской Тени?

— Он действительно бонапартист, но ведь нам нужна тень фюрера, а не Наполеона. Одной из целей моих сеансов внушения как раз и было вывести его из маниакальной струи бонапартизма и подвергнуть влиянию личности фюрера.

— Мне стыдно за ваш научный титул, профессор. Вам что, неизвестно, каким способом и на каких основаниях из Шикльгрубера создавали образ нынешнего фюрера Великогерманского рейха?

— «Создавали»? Образ фюрера?

Открыв от ужаса рот, бывший узник трех концлагерей ошалело покачал головой.

— Так вот, — не обращал внимания на его реакцию Скорцени, — лепя этот образ, исходили именно из того, что кумиром Адольфа Шикльгрубера являлся Бонапарт. И что тот безбожно стремился да и сейчас стремится уподобиться ему. Вам что, неизвестно, откуда у фюрера, а затем и сотен его подражателей да последователей появилась эта знаменитая челка? Тогда не поленитесь, взгляните на один из портретов Бонапарта. «Тенью Великого Корсиканца» фюрера, конечно, не назовешь. Челка тоже имеет свои особенности. Но начиналось-то все с того же, с чего начинали все «наполеоны», выстрелянные гестапо по вашим дурацким психушкам.

— Бонапартист? И это Гитлер — человек, погубивший Францию? — дрожащим спазматическим голосом пробормотал профессор. — Я не знал этого. Почему же никто из личных врачей фюрера не пожелал сказать мне об этом?

— В таком случае можете считать, что перед вами тот самый «личный врач» фюрера. Его тень и его сотворитель. А теперь убирайтесь вон! С Зомбартом, этим фюреронедоноском я побеседую сам.

57

Они проснулись, когда солнце уже клонилось к закату. Огромный огненный шар его поджигал вершину дальнего, возвышающегося над низинным лесом холма и медленно врастал в него, становясь похожим на шипящую лаву вулкана.

Сарай, в котором беглецы нашли себе приют, стоял над крутым склоном широкой речной долины, и, поднявшись первым, Беркут не спешил будить Арзамасцева, а молча, заколдованно просматривал исполосованную валками неубранного и уже почерневшего сена до- [32] лину; редкий, вспыхивающий факелами крон березовый лес; ожерелье миниатюрных, окаймленных невысокими травяными берегами озер.

На рассвете, пробираясь сюда, Беркут не успел да и не мог рассмотреть этот скрытый под пеленой тумана пейзаж, и теперь любовался им с таким удивлением, словно проснулся в ином мире. А может, и не проснулся, может, все это еще только снится ему в непривычно сладком сне «лагерного ангела».

Сарай доживал свой век в стороне от села, не примыкая ни к одной из двух близлежащих усадеб, и решение беглецов спрятаться в нем было сущим безумием. Если бы немцы вздумали прочесать село, они прежде всего нагрянули бы сюда.

Еще более безрассудным казалось сейчас Беркуту то, что, едва взобравшись на сеновальный чердак, они, не установив дежурства, сразу же уснули и почти десять часов проспали безмятежным детским сном.

— Что там, лейтенант? — услышал он позади себя встревоженный голос Арзамасцева.

— Пока ничего.

— Немцев не наблюдается?

— Проспали мы с тобой немцев. Могли проснуться уже в гестапо.

— Брось: «проспали». Наведывались разве?

— Долина пока безлюдная. Село тоже вроде как вымерло. Но что-то не нравится мне весь этот божественный уголочек.