Жребий вечности Сушинский Богдан

25

В Берлин они въезжали с той окраины, которая только вчера подверглась авианалету союзников. Еще дымились, источая трупный чад, руины; чернели обгоревшие глазницы уцелевших домов, у которых машину то и дело останавливали патрульные, требуя предъявить документы или просто заставляя двигаться в объезд, поскольку дорога завалена обломками.

– Берлин вам, конечно, представлялся не таким.

– После того что мне пришлось увидеть на бывших оккупированных территориях, он не представлялся мне никаким.

– Смело, – признал Штубер. – Однако о впечатлениях от оккупированных территорий советовал бы распространяться как можно реже. Не из страха, просто среди офицеров СС это как-то не принято. Не говоря уже об офицерах СД и гестапо.

За рулем сидел Зебольд. Берлин он знал плоховато, водителем был не из самых искусных, а потому вел их «виллис» так, словно сидел за рулем грузовика, пробивающегося по лесной просеке поближе к базе партизан. Во всяком случае, так это казалось Штуберу, которому вдруг вспомнились шпили Подольской крепости и дороги трижды проклятого им Черного леса.

Когда адъютант Скорцени ввел их в кабинет шефа, первый диверсант рейха, увлекшись, еще несколько мгновений блуждал взглядом по висевшей на стене карте. Он знал, что Курбатов, о котором немало наслышан, уже в приемной, и этот его рейд по карте был своеобразной данью мужеству русского диверсанта.

Мысленно созерцая его многокровный путь, Скорцени пытался проникнуться тем чувством, с которым командир маньчжурских легионеров должен был предстать сейчас в столице рейха перед суровой мрачноватостью здания Главного управления имперской безопасности. Состояние «самого страшного человека Европы» напоминало состояние тибетского гуру, сумевшего ввести себя в состояние блаженственного миросозерцания.

– Господин оберштурмбаннфюрер, подполковник Белой русской армии, командир группы диверсантов князь Курбатов, – нагло ворвался в этот экстаз фантазии голос Родля.

Скорцени медленно оглянулся, молча подошел к князю и, пожимая руку, всмотрелся в его исхудавшее, но все еще поразительно молодое, привлекательное лицо. А затем, вложив руки в карманы брюк, долго пошатывался на носках сапог, с любопытством ожидая, как он поведет себя.

Тем временем Курбатов держался спокойно. Они были почти одного роста и одинаковой комплекции, вот только плечи Курбатова казались более приподнятыми и мускулистыми, да и вся фигура представлялась более спортивной и могучей. Одинаковой была и выдержка этих людей, давно познавших, что такое запредельный риск, ненависть и жестокость.

– Мы – странники войны, князь. Вечные ее скитальцы. Это наша судьба. Но кто мог усомниться в том, что этот парень дойдет? – вдруг взорвался Скорцени гортанным камнедробильным рокотом, обращаясь к стоящим чуть в стороне Штуберу и Родлю, словно эти два офицера до сего дня оставались последними источниками неверия. – Кто вообще мог усомниться в этом?!

Вместо ответа Курбатов молча извлек из внутреннего кармана кителя небольшой, завернутый в прорезиненную ткань пакетик, развернул его и подал оберштурмбаннфюреру.

– Послание генерал-лейтенанта Семенова, командующего…

– Знаю. Наслышан о вашем командующем. С тех пор, когда вы оказались в поле нашего зрения, мне пришлось вплотную заняться вашей армией и вашим командующим.

Он повертел в руке заклеенный, с поломавшимися сургучными печатями конверт и вопросительно взглянул на Штубера и Родля.

– В дивизии, на которую я вышел, – объяснил Курбатов, – его не вскрыли только потому, что, как видите, на пакете написано: «Вскрыть лично штурмбаннфюреру Скорцени или его непосредственному начальнику».

– Оказывается, даже во фронтовых дивизиях прислушиваются ко столь грозным предостережениям, – улыбнулся первый диверсант рейха, еще больше уродуя и без того изуродованную шрамами левую щеку. – Садитесь, странник войны, как представил вас Штубер. Вы, пасынки ее, – тоже, – обратился к эсэсовцам.

Вскрыв пакет, он не удержался и прочел вслух: «Предъявителем сего является полковник Белой русской армии князь Курбатов, который имеет все полномочия представлять в Берлине и на всей территории рейха командование вверенной мне Россией и Богом армии…»

– Так все-таки, полковник? – оторвался Скорцени от бумаги.

– Меня предупредили, что этого чина я буду удостоен Военным советом армии с момента моего прибытия в Берлин. Таковым было условие командования. Точно так же повышаются в чине и те из офицеров группы, которые прибудут вместе со мной. В данном случае речь идет о поручике, теперь уже капитане бароне фон Тирбахе. Весьма сожалею, что он не приглашен сюда вместе со мной.

– О фон Тирбахе мы поговорим позже, – сухо объяснил Скорцени. – Судя по всему, командование вашей армией на чины не скупится… Нет-нет, – предостерегающе поднял руку, – все заслуженно. Просто у нас, в СС, с чинами куда сложнее, я прав, гауптштурмфюрер? – по слогам произнес он название чина, обращаясь к такому же «страннику войны» Штуберу.

– Зато о нас никогда не забывают, когда речь заходит об очередном рейде, – заметил тот.

– Господин полковник, – вновь обратился оберштурмбаннфюрер Скорцени. – Как вы знаете, у нас создается Русская освободительная армия под командованием генерал-лейтенанта Власова…

– Я не желаю служить под командованием этого дважды предавшего Россию генерала, – резко ответил князь.

Первый диверсант рейха воспринял его реакцию настолько спокойно, что Курбатову показалось, будто никакого иного ответа он и не ожидал.

– Кроме того, создан русский казачий корпус СС под командованием генерала фон Паннвица, а также генералов Краснова, Шкуро, Султан-Гирея…

– Этот вариант для меня более приемлем. Все же речь идет о белых генералах.

– Но там вы сразу же превратитесь в обычного строевого офицера, что неминуемо повергнет вас в убийственное уныние. Вы – казак. Исходя из нашей идеологии, казаков мы относим к потомкам готов.

Курбатов не смог удержаться от скептической ухмылки.

– …Тем не менее, – заметил ее Скорцени, – такой подход дает вам право вступить в ряды СС и продолжить службу в одной из диверсионных групп, находящихся в распоряжении имперской безопасности.

– Чтобы не усложнять вам жизнь своим полуславянским-полуготским происхождением, я согласен служить под вашим командованием, оставаясь общевойсковым полковником. Разница в чинах меня не смущает.

– Вот так, Штубер, – развел руками Скорцени, – войска СС опять посрамлены. Нас не предпочитают… Хорошо, князь. Я позабочусь, чтобы с сегодняшнего дня вы превратились в полковника вермахта, но при этом находились в распоряжении отдела диверсий Главного управления имперской безопасности. И прошли месячную переподготовку на «Фридентальских курсах». В нашем деле появились новинки, ознакомиться с которыми вам не помешает.

– Благодарю, господин оберштурмбаннфюрер.

– Не обещаю, что два Железных креста – за рейд и за личное мужество – вы получите из рук фюрера. Но если эта миссия будет поручена мне – сочту за честь.

26

Вторые сутки над «Бергхофом» бушевал ураган. Горы извергали порывы ветра, словно вулканическую лаву, и они набрасывались на виллу с неудержимой силой, разрушая деревья и строения, осыпая зелень долин погибельными россыпями горной пыли и гравия.

Вилла казалась Еве слишком хрупкой для такой стихии, и рейхсналожница металась по ее залам и комнатушкам, будто по каютам полузатонувшего корабля, спасаясь от собственного страха и не веря в погибельность того великогерманского ковчега, в котором – только в нем – по-настоящему могла чувствовать себя защищенной.

«Это не случайно», – уверяла она себя, время от времени подходя к одному из окон, откуда открывался вид на гору Келштейн. Здесь ничего не происходит просто так. Все отмечено печатью вечности, предначертанности и… обреченности. Этот ураган, вырвавшийся из глубины Баварских Альп, словно из горна сатаны… И эти, камнями ложившиеся на душу предчувствия…

С тех пор как на Адольфа было совершено покушение, они стали посещать Еву все чаще. «Здесь ничего не происходит просто так… Все отмечено печатью вечности и обреченности…»

Дверь, ведущая на галерею, распахнулась, и вместе с порывом ветра в зал ворвалась расплывчатая, охваченная полумраком фигура.

– Сюда едет фюрер!

– Что-что?! Что вы сказали? – поежилась Ева.

– В ставку прибывает фюрер, фрейлейн Ева.

– Это вы, штандартенфюрер фон Кефлах?

– Что не должно вызывать у вас никакого удивления, – ответил начальник охраны и он же – комендант ставки. – Куда удивительнее, что сюда направляется фюрер Германии.

– Сегодня? Прямо сейчас?

– Только что сообщили.

С самого начала Кефлаху показалось, что новость о прибытии фюрера Браун восприняла с ужасом. Теперь, видя перед собой растерянное, побледневшее лицо Евы, он еще больше утвердился в этом.

– Чем… вызвано его прибытие?

Штандартенфюрер вновь вспомнил о двери, взял ее на засов и включил свет.

– Фюрер может появляться здесь, когда сочтет нужным, – назидательно объяснил рейхсналожнице. – Была бы на то его воля.

– Вот именно, была бы на то его воля, – невразумительно повторила Ева, прохаживаясь вдоль стола, на котором все еще была разостлана огромная карта Европы. Ева следила, чтобы на вилле все оставалось так, как было при Гитлере. – Но есть ли на то ЕГО воля?

– Чья же еще? Фюрера и Всевышнего.

– Так было раньше, до покушения.

Шатко ступая на невероятно тонких, дугообразных ногах-ходулях, штандартенфюрер преодолел расстояние до двери, ведущей в соседнюю комнату, и, уже взявшись за ручку, сказал:

– В рейхе ничто не может произойти без воли фюрера.

– Я верю и говорю: раньше так оно и было.

– А если что-либо и происходит помимо воли фюрера, то такова была воля… фюрера.

– Вы напоминаете библейского апостола.

– Все мы – апостолы фюрера. Однако по-настоящему осознаем это лишь тогда, когда он уйдет в вечность. Величие и святость Христа люди тоже ведь познали только после распятия. Мы способны разглядеть человека, когда он уже на небесах. Нам так легче видится. Таков этот мир, будь он проклят.

– Почему же Адольф не позвонил мне? – этот вопрос касался не Кефлаха. Ева адресовала его собственным сомнениям и страхам.

– Очевидно, потому, что приездом занимается Отто Скорцени. А где Скорцени – там совершенно немыслимая секретность. Полчаса назад оберштурмбаннфюрер сообщил, что вскоре они прибудут. Возможно, их задерживает в дороге ураган.

– Но почему Отто Скорцени? – встревожилась Ева. – Обычно переездами занимался Раттенхубер. Как вы это объясните?

Штандартенфюрер отчаянно – прямо через галстук и рубаху – почесал грудь и, сонно зевнув, покровительственно взглянул на Еву. Он давно понял, что в великой коварной государственной игре, которую затеял Гитлер, эта полукоролева-полуслужанка оказалась лишней. Просто сама она все еще не способна понять этого. И смириться.

– Вы правы, фрейлейн Браун. Обычно этим занимался Раттенхубер. Или Шауб. Но после покушения…

– Что «после покушения»? – тотчас же встрепенулась Ева.

– После покушения при дворе фюрера остается все меньше людей, которым он может по-настоящему доверять. Тем более когда речь идет о его личной безопасности. Вспомните: фельдмаршалы, генерал-полковники… Занимавшие такие должности, удостоенные таких наград… – Кефлах произносил все это с нескрываемым сарказмом. Но не потому, что осуждал окружавший фюрера генералитет за его предательство, а потому, что осуждал самого фюрера, допустившего, чтобы у него был такой генералитет.

Кефлах – столь стремительно вознесшийся из капитанов да сразу в полковники – считал, что фюреру ничто не мешает вырвать его из этого альпийского логова и, произведя в бригаденфюреры, назначить начальником личной охраны. К этой же мысли он уже не раз подводил и Еву. Так, на всякий случай. Который – чем черт не шутит – рано или поздно может представиться рейхсналожнице.

– Зачем вы об этом, штандартен?.. – обращаясь к нему, Ева предпочитала обходиться первой частью названия чина, как бы непроизвольно упуская «фюрер». Но Кефлах понимал ее. В понятие «фюрер», а тем более – «мой фюрер» Ева вкладывала куда больше смысла, чем кто-либо иной. А потому не позволяла себе называть фюрером кого бы то ни было иного, кроме Гитлера.

– Таков этот мир – будь он проклят. Скорцени – единственный, кто никогда не предаст фюрера. Очень скоро он вообще останется единственным, кому фюрер по-настоящему сможет доверять. Кроме меня, естественно. Здесь, в «Бергхофе», никогда не произошло бы того, что произошло в «Вольфшанце».

– Вы правы, господин Кефлах: Скорцени единственный, кто никогда не предаст фюрера. Но как же страшно, что именно Скорцени, «самый страшный человек Европы», вскоре останется единственным, кому фюрер сможет доверять. Такая перспектива вас не пугает? Точнее, такая безысходность?

Штандартенфюрер молча смотрел на Еву, пытаясь понять смысл сказанного. «Но как же страшно, что именно Скорцени…» – мысленно повторил Кефлах. Нет, для него все это слишком сложно. Кто способен понять женщину, да еще рейхсналожницу?

Комендант спасительно взглянул на часы. Машина фюрера с минуты на минуту должна прибыть в «Бергхоф».

– У вас еще есть минут пять для того, чтобы сделать вид, будто для вас появление фюрера полная неожиданность, фрейлейн Браун. – К Еве давно пора было обращаться, пользуясь словом «фрау», но, поскольку она все же была незамужней, многие, в том числе и штандартенфюрер СС Кефлах, продолжали обращаться к ней как к девице. Тем более что любовнице фюрера, да и ему самому это нравилось.

– Для меня появление фюрера всегда полнейшая неожиданность. Даже когда узнаю о его визите за неделю. Сам фюрер – полная неожиданность для всех нас. Он сам по себе – величайшая неожиданность этого мира.

«Ибо таков этот мир, будь он проклят…», – продолжил ее мысль комендант «Бергхофа».

– Значит, Скорцени… – со смиренной обреченностью молвила Ева. – А вы говорите: «фюрер прибывает по своей воле»…

27

«Мерседес» фюрера комендант ставки фон Кефлах встретил у дальнего поста. Первое, что его удивило – кроме Гитлера, в машине находились лишь водитель и Скорцени. И ни одной машины сопровождения, ни одного человека охраны.

«Напрасно фюрер считает, что первый диверсант рейха в состоянии заменить целое подразделение личной охраны! – мысленно возмутился комендант “Бергхофа”. – Пусть даже он способен чувствовать себя в безопасности только в присутствии Скорцени».

– Что здесь слышно? – пророкотал своим устрашающим басом обер-диверсант, выходя из машины и буквально нависая над худощавым узкоплечим комендантом.

– Все в порядке, господин оберштурмбаннфюрер, – принял стойку «смирно» комендант.

– Я потребовал очистить «Бергхоф» от всех посторонних.

– Но здесь никого, кроме…

– Именно поэтому я и потребовал, – еще больше ожесточилось лицо «самого страшного человека Европы». – Меня умиляет ваша непонятливость, штандартенфюрер.

О том, что чинов и аристократических приставок для Скорцени не существует, Кефлах знал давно. И все же беспардонность этого подполковника СС не могла не поражать.

– В машину, – не давал ему опомниться Скорцени.

Голову в проем автомобильной дверцы фон Кефлах всовывал, как под нож гильотины. Гитлер сидел рядом с водителем и никак не отреагировал на его появление. Втиснувшись на заднее сиденье рядом с комендантом, Скорцени чуть не выдавил его через противоположную дверцу.

– Приветствую, мой фюрер, – едва слышно проговорил полковник.

Он считал себя человеком, близким к вождю. Они знакомы уже много лет. В свободные дни фюрер по часу мог беседовать с ним о горах, альпийских легендах, тайнах карстовых провалов, которые намеревался использовать для складирования сверхсекретного оружия, а также в качестве бомбоубежищ. И был удивлен, что сегодня Гитлер встретил его с холодным безразличием, даже не ответив на приветствие.

Пока они приближались к последнему шлагбауму, фон Кефлаха не покидало ощущение, что там, рядом с водителем – гауптштурмфюрером СС – сидит совершенно незнакомый ему человек. Несколько раз он даже пытался приблизиться щекой к спине водителя, чтобы таким образом заглянуть в лицо фюреру, и видел его профиль. Несомненно, профиль фюрера. И все же…

Когда Кефлах попытался заглянуть в третий раз, Скорцени разгадал его хитрость и, рванув кобуру коменданта, выхватил из нее пистолет.

– Что это значит?

– Плата за любопытство.

– Я арестован? – опешил комендант, удивляясь, что и в этом случае фюрер демонстративно промолчал.

– Пока – нет, – въедливо процедил Скорцени.

– Тогда как понимать?

– Вы, Кефлах, давно должны находиться там, где находятся сотни ваших единомышленников, – наконец-то ожил фюрер, и только теперь полковник разглядел его лицо. Конечно же, перед ним был Адольф Гитлер, с этой минуты у коменданта исчезли всякие сомнения. И все же ощущение того, что рядом – незнакомый чужой человек, так и не покинуло Кефлаха.

– Я ни в чем не виновен, мой фюрер, – проговорил он, едва шевеля очерствевшими губами.

– И в этом – самая страшная ваша вина, неискупимая, – небрежно бросил Гитлер. – Неискупимая.

Фон Кефлах попытался что-то возразить, но Скорцени сразу же пресек эту попытку.

– Кто-либо, кроме вас, знает о появлении здесь фюрера?

– Никто.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно.

– Пока фюрер будет находиться в ставке, ни один офицер, ни один солдат из охраны ни на минуту не должны покидать «Бергхоф». Ни на минуту, комендант.

– Как будет приказано, мой фюрер, – обратился Кефлах к Гитлеру. Но тот уже вновь демонстративно отсутствовал.

– Каждый, кто впредь осмелится упомянуть о сегодняшнем посещении фюрером «Бергхофа», будет расстрелян на месте.

– Новые меры предосторожности? – несмело уточнил комендант.

– О которых информируем вас совершенно официально.

– Они будут молчать.

– Лично вас, штандартенфюрер, это тоже касается.

– Тайна будет сохранена, господин оберштурмбаннфюрер, – пробубнил фон Кефлах. Меры секретности его не очень-то удивляли. Он привык к тому, что фюрер мистически опасается своего окружения, а потому часто переносит место и время проведения совещаний, отменяет приказы о вызове тех или иных офицеров, с недоверием относится именно к тем людям, которым у него не было абсолютно никаких оснований не доверять.

– Фрейлейн Ева предупреждена?

– Предупреждена, – не решился соврать штандартенфюрер. – То есть я намекнул, что фюрер, возможно, прибудет. Но она не знает, что это произойдет уже сейчас.

– Хватит врать, – благодушно молвил Гитлер, не оборачиваясь. – Ты успел предупредить ее, хотя Ева и будет делать вид, будто мое появление – полная неожиданность.

– Ничего не поделаешь: женщина, мой фюрер, – покаянно оживился комендант. – Она очень ждала вас. Просила предупредить. – И на ходу, слегка приоткрыв дверцу, крикнул часовым: – Поднять шлагбаум! Немедленно пропустить!

– В «Бергхофе» есть еще кто-либо, кроме Евы?

– Повариха и две служанки. Но они – находятся в отведенных им апартаментах.

– И только так, дьявол меня расстреляй!

Выйдя из машины, Скорцени ткнул пистолетом в руку штандартенфюрера и приказал исчезнуть до тех пор, пока его не позовут.

– Как следует вести себя, если вдруг по спецсвязи последует звонок из «Вольфшанце» или Берлина? Где фюрер?

– То-то же, фон Кефлах, где фюрер? Вот величайшая из загадок рейха.

– Извините, что-то я не пойму, – незаметно проследил за Гитлером фон Кефлах.

Фюрер в это время, заложив руки за спину, с любопытством осматривал особняк, словно видел его впервые. Он вообще вел себя так, будто никогда раньше не попадал сюда. Комендант мог поклясться на Библии, что никогда фюрер себя так не вел. Обычно он приближался к особняку с такой решительностью, что, казалось, вот-вот перед ним не только распахнется дверь, но и раздвинутся стены.

«Что-то странное происходит с Гитлером… – вновь закралось в его сознание пока еще довольно смутное подозрение. – И вообще, странный выдался сегодня день».

– Связь отключить. Прямую спецсвязь с «Вольфшанце» – тоже.

– Но никогда раньше мы… Чтобы отключать спецсвязь?!

– Вам ведь приказано отключить, – решительно поддержал Скорцени Адольф Гитлер. – И не заставляйте меня повторять приказы Скорцени. Никто и никогда не должен узнать о моем нынешнем посещении «Бергхофа». Сегодня, здесь, я буду говорить с Высшими Посвященными.

«Вот оно что!» – с облегчением вздохнул фон Кефлах. Как же он сразу-то не подумал о «сеансе общения»?

– Все будет, как прикажете, мой фюрер!

Скорцени презрительно оглядел его, окинул взглядом караулку, возле которой в почтительном ожидании застыл унтерштурмфюрер СС, и довольно небрежно бросив: «Пойдем, пора», – первым направился к двери виллы.

«Что происходит в этой стране? – молитвенно вопрошал небеса фон Кефлах, наблюдая за тем, как Гитлер неуверенно ступает вслед за Скорцени. – До чего же они довели фюрера! И вообще, кто правит сейчас в рейхе? Уж не Гиммлер ли? С помощью Скорцени?» «Где фюрер? – вспомнились ему слова обер-диверсанта. – Вот величайшая из загадок рейха!»

28

Они долго поднимались по основательно забытой, едва очерченной горной дороге, пока, наконец, не достигли равнины, на которой возвышались замшелые руины замка. Огромные каменные блоки, остатки оконной готики, обломки полуистлевших дубовых балок…

– Это он и есть – замок Шварцтирбах, – обвел дрожащей рукой каменное жертвоприношение вечности Георг фон Тирбах, последний из древнего рода Тирбахов, которого «маньчжурскому легионеру» Виктору фон Тирбаху посчастливилось отыскать в Германии. – Его развалины взывают к небесам уже восемьдесят лет. А самому замку почти шесть столетий.

Приземистый, почти карликового роста семидесятипятилетний Георг фон Тирбах сумел сохранить аристократичную осанку, и сколь бы неуместной она ни казалась у этих руин, демонстрировал ее офицерам с истинно королевским достоинством. Длинные седые волосы его все еще оставались достаточно густыми, чтобы султаном покрывать благородно запрокинутую голову, тщательно выбритый подбородок все еще свидетельствовал о былой силе воли.

– А это что? – указал Курбатов рукой в сторону свежего бруствера, за которым открывалось некое подобие то ли подкопа, то ли огневой точки. – Искатели сокровищ?

– Здесь пытались установить зенитное орудие. Но мне удалось уговорить начальника гарнизона не делать этого. Я не мог допустить, чтобы бомбы англосаксов крушили руины моего родового замка. Пусть даже это всего лишь руины… Должен признать, что это стоило денег.

– Война в принципе очень дорогое развлечение, – заметил оберштурмфюрер фон Тирбах.

Майор Бергер и Курбатов, стоявшие чуть позади Тирбахов, понимающе переглянулись. Старый барон вызывал у них уважение. Виктору же, неожиданно ставшему обладателем почтенных руин, они попросту завидовали: что ни говори, а сегодня он по-настоящему обретал родословную, какое-никакое состояние, остатки замка. Обретал родину. Если учесть, что фон Бергер, вернувшись уже на руины этой войны, узнал, что его жена, сын и две дочери погибли, а Курбатов находился в тысяче километров от родных мест, не имея ни состояния, ни родни, это действительно стоило доброй зависти.

– Не скрою, что я все еще далеко не нищий, – величаво повел узкими худыми плечиками старый барон. – Однако единственное, что я по-настоящему сумел сохранить в неприкосновенности, так это священное право нашего рода на руины Шварцтирбаха и всю эту возвышенность. В свое время король Саксонии даровал гору и участок земли в долине одному из моих предков – за исключительную храбрость в сражении с викингами. Но как же давно это было: сколько правителей и алчных претендентов на Шварцтирбах сменилось! Но все же я отстоял свое право… не только во имя возрождения рода Тирбахов, но и во имя возрождения истинной германской империи.

Курбатов уже догадывался, что под «истинной германской империей» Георг фон Тирбах имел в виду совершенно не то, на что молились Гитлер, Геббельс и их окружение. Престарелый барон все еще оставался яростным монархистом и мечтал о дне, когда на берлинский престол вновь взойдет император. Фюрер представлялся ему в этой роли всего лишь жалким суррогатом.

– Верите, что она возродится, эта истинная германская империя? – не совсем тактично усомнился фон Бергер.

– А кто сказал, что Германия проклята богами? Почему она должна мириться с каким-то там фюрером? Неужели она не достойна короны императора, сильной и мудрой власти, способной вновь превратить Германию в Священную Римскую империю? Или, по крайней мере, в нормальное аристократическое европейское государство?

– Вы слишком резки в суждениях, барон… – мрачно, хотя и учтиво обронил Виктор фон Тирбах. – Мои друзья, конечно, понимают, – повернулся он к офицерам, – взгляды есть взгляды. И все же…

– Я достаточно пожил для того, чтобы позволить себе говорить, что думаю, – с вызовом ответил владелец развалин, горделиво осмотрев каждого из троих офицеров.

Виктор хотел что-то ответить, но появившийся в поднебесье гул заставил его прислушаться вместе со всеми.

– Снова англичане, – объяснил Георг фон Тирбах. – На Брауншвайг пошли. Они бомбят его пригороды так, что руины Шварцтирбаха вызванивают, словно соборные колокола. Да, господа, словно соборные колокола. Но лично я уже достаточно наслушался их.

Он повернулся и пошел назад, к едва заметной, поросшей травой дороге. Оберштурмфюрер фон Тирбах и двое других диверсантов последовали за ним.

– Кажется, он сразу же признал тебя в качестве наследника, – едва слышно проговорил Курбатов, выбрав момент, когда решительно вышагивающий старик оказался достаточно далеко от них.

– В этом его спасение. Представьте себе человека, который чувствовал себя последним из угасшего рода, а тут вдруг…

Помог Виктору в поисках родственников его отца сам Скорцени. Узнав от Курбатова подлинную историю новоиспеченного барона, он связался с кем-то там в центральном руководстве гестапо, очевидно, с одним из заместителей Мюллера, и уже через два дня получил неоспоримые доказательства того, что барон Георг фон Тирбах имеет самое прямое отношение к тем Тирбахам, коих отец называл Виктору перед отправкой в Россию. И даже составил для них рекомендательное письмо. Хотя о существовании барона Георга он и не знал. Тот представлял одну из ветвей их рода.

– Гестапо знает все, – решительно заявил обер-диверсант, пригласив Курбатова и Тирбаха в свой кабинет во фридентальском замке. – Оно знает даже то, что все знает только оно. Вот данные о бароне Георге фон Тирбахе, – положил он перед Виктором листок с отпечатанным на машинке текстом. – Только по чистой случайности этого старого монархиста не отправили в концлагерь. Хотя доносов на него более чем достаточно.

– Так он неблагонадежен?! – посуровело лицо Виктора. – В таком случае я не желаю знать этого человека.

– В таком случае вы завтра же отправитесь по адресу, который указан на этом листике. Причем все трое. Грех неблагонадежности старого барона я возьму на себя. На мне грехи стольких престолопреклоненных графов, баронов, князей и даже несостоявшихся принцев, что это моление во имя души фон Тирбаха мне тоже простится. Самым большим достоянием своим барон считает руины некоего допотопного замка. Не спорю, возможно, когда-нибудь вы, оберштурмфюрер, сумеете отстроить его. Но пока что нас больше интересует то обстоятельство, что старый монархист владеет лесным хутором, удачно расположенным в лесу, на берегу речки, рядом с изрытым пещерами каньоном. – Скорцени прервал объяснение и обвел многозначительным взглядом своих слушателей.

– Ясно. Барон, вместе с его лесным хутором, еще может пригодиться нам, – уловил ход его мыслей Курбатов.

– Иначе какие же мы, дьявол меня расстреляй, диверсанты? – поддержал его Скорцени. – Он, конечно же, пригодится нам. К тому же, судя по развитию событий, довольно скоро. Но к этому разговору, барон фон Тирбах, мы еще вернемся. Кстати, барон, – обратился он к Тирбаху, – вам нелишне будет знать, что первый донос на Георга фон Тирбаха сочинил его родной сын.

– Его единственный сын?! Господи помилуй!

– Которого старик тотчас же лишил наследства.

– Но я не претендую на наследство.

– Претендуете. От гнева отца молодого Тирбаха спасла пуля украинского партизана. Он служил квартирмейстером полка СС.

На полпути к подножию их ждал видавший виды «опель» с измятым кузовом и осколочной пробоиной на заднем крыле. Курбатов давно подозревал, что, с помощью этой машины фридентальские курсанты уже года два обучаются дорожно-минерному делу, однако никакой другой машины под рукой у Скорцени не оказалось. Зато когда «опель» прибыл на подворье барона, тот осмотрел машину и ее пассажиров с таким сочувственным любопытством, будто они только что, на его глазах, прорвались через линию фронта.

Прежде чем сесть в машину, они все трое оглянулись на остатки древней башни, буквально нависавшей над пятиметровым обрывом.

– Замки и крепости – вот что остается после нас на этой земле, – горделиво просветил их владелец руин. – Да, господа, замки и крепости. Всмотритесь в эти стены. В них наша родословная, наше прошлое и будущее, в них – бессмертие. Народ, возведший за всю свою историю хотя бы одну крепость, уже бессмертен, уже принадлежит вечности. Да, господа, он принадлежит вечности.

29

– С Евой Браун я предпочел бы побыть наедине, – молвил Имперская Тень, прежде чем предстать перед гражданской женой фюрера.

– Я тоже предпочел бы побыть с ней наедине. И не только я, – жестко улыбнулся Скорцени.

– Речь идет о встрече в зале, а не в постели.

– В постели все выглядело бы куда романтичнее, мой фюрер.

Выслушивая его, Имперская Тень в явной нерешительности остановился перед очередной дверью.

– Но это было бы такой авантюрой, которой нам уже никто не простил бы. Даже после гильотины.