Жребий вечности Сушинский Богдан

30

Хутор свой барон называл так же, как когда-то его предки называли замок, – Шварцтирбах. Местность, на которой были разбросаны полтора десятка его жилых и хозяйственных строений, представляла собой настоящую природную крепость: крутой скалистый берег реки на одном из изгибов своих соединялся с каньоном, а единственная ведущая к хутору дорога едва протискивалась между обрывом и каменистой грядой.

На этом клочке лесной земли площадью в пять-шесть гектаров не хватало разве что мощной крепостной стены. Зато отсюда прекрасно видны были руины замка. Нависающие над противоположным берегом реки, они словно бы пытались прикрыть хутор еще и от опасности, исходящей из поднебесья. И Скорцени оказался прав – эта лесная глухомань в самом деле могла пригодиться им, когда Германию наводнят войска союзников.

Два часа назад, когда оберштурмфюрер фон Тирбах и его друзья прибыли на хутор, старый барон никоим образом не высказал своего отношения к невесть откуда взявшемуся наследнику. Хотя сразу же дал понять, что его достаточно хорошо информировали о гостях и что он знает о том, как Виктор фон Тирбах появился в Германии, кто его отец… Он внимательно изучил письмо, которое, по просьбе Скорцени, передал ему бургомистр Ораниенбурга – рекомендовавший молодого Тирбаха как одного из достойнейших граждан города.

«Я так понял, что это все, что вы можете представить мне?» – иронично спросил владелец хутора, прочтя послание бургомистра.

«Есть еще письмо моего отца».

«Лично мне?»

«Любому из встреченных мною Тирбахов».

«С него-то и следовало начинать наше знакомство».

«Оно истрепано. Мне пришлось пронести его в подкладке через всю Россию, тылами большевиков».

«От этого слова в нем не стали ни благоразумнее, ни мудрее».

«Вы правы, барон, слова остались теми же, – протянул Виктор миниатюрный, с остатками сургучной печати, конвертик. – И даже родовой герб ничуть не изменился. Вот только воспринимаются они после моего кровавого пути в Германию несколько по-иному».

«По-иному они станут восприниматься лишь после войны. Когда вы сбросите мундир и начнете зарабатывать себе на хлеб, – поучительно молвил барон. – Понимаю, господа, по отношению к любому из фон Тирбахов “зарабатываю на хлеб” звучит оскорбительно. Но ведь и все прочее, что связано с современной Германией, тоже особой гордости не вызывает».

Кажется, письмо «маньчжурского Тирбаха» тоже никакого особого впечатления на старого барона не произвело. Дочитав его, барон положил конверт вместе с остальными бумагами в секретер, закрыл на ключ и молча вышел из дома. Офицеры вышли вслед за ним. Барон обитал в большом двухэтажном, однако лишенном какого-либо архитектурного вкуса, каменном особняке, выстроенном на возвышенности. Все остальные постройки ютились вокруг него, будто хижины вокруг храма.

– Вот они, руины замка, – указал неразгибающимся дрожащим пальцем на вершину горы. – Тирбахи начинались там. Погибали, в большинстве своем, тоже на стенах Шварцтирбаха. Сейчас мы направимся туда. С горы, с развалин виднее.

К тому времени, когда они вернулись на хутор, стол, за которым должны были продолжить знакомство, уже был накрыт. Осмотрев его – коньяк, жареная дичь, яичница… – Курбатов понял, что этого хутора война пока еще не достигла. И, кто знает, возможно, так и не успеет по-настоящему разгуляться здесь.

Но прежде чем усадить их за стол, Георг фон Тирбах открыл стеклянную дверь и предложил гостям выйти на широкий, сотворенный из дубовых балок балкон. Несколько минут они молча всматривались в руины замка, словно фанатики из лесной антихристианской секты – в руины своего тайного храма. Их молчание было бессловесной молитвой своему божеству, своим идолам, собственной непоколебимости.

– Это как ритуал, – кротко объяснил Георг фон Тирбах то, что и так было понятно офицерам. – В последнее время я совершаю его трижды в день.

– Он станет и моим ритуалом. Лишь бы представилась возможность вернуться сюда когда-нибудь.

– Вернетесь. Коль уж вы умудрились пройти всю Россию, от Китая до польской границы, – значит, вернетесь. Это уже судьба.

Усевшись за стол, они подняли бокалы за священные руины и за дух предков, вечно витающих на руинах и пепелищах. Затем выпили за Великую Германию и бессмертие германского величия.

– Я остался совершенно безразличным ко всему тому, что написано в представленных вами письмах, господин оберштурмфюрер, – сразу же после второго тоста, в самую неожиданную, торжественную минуту произнес владелец развалин. – Мало того, я почти убежден, что вы не имеете права на наследование этого хутора и замка. Как не имеет его и ваш отец. И я очень просто доказал бы это на суде. Но в этом мире не осталось иного фон Тирбаха, который бы принял из моих слабеющих рук родовой герб и рыцарский меч. Наверняка хоть какая-то доля крови Тирбахов в вас все же бурлит. Вы – офицер, представили самые отличные рекомендации, в том числе и от Скорцени. Поэтому завтра же я отправлюсь в город и надлежащим образом оформлю все необходимые документы. А пока что… – он пошел в соседнюю комнату и вскоре вернулся оттуда со старинным, до блеска начищенным рыцарским мечом.

Офицеры поднялись.

– …Вот самая значительная реликвия нашего рода. Свидетельство его рыцарского происхождения. Передаю этот меч вам, барон фон Тирбах, вместе с рыцарской честью нашего рода. И пусть честь этих двух аристократов, – кивнул он в сторону князя Курбатова и фон Бергера, – чье появление здесь – большая честь для меня, станет залогом вашей верности традициям и чести рода баронов фон Тирбахов.

«Скорцени, оказывается, не ошибся, посылая с Виктором двух аристократов, – подумал князь. – Точно рассчитал…»

– Мой дядя, генерал-майор русской армии барон фон Тирбах, давно доказал, что он умеет чтить воинские традиции своего рода. К сожалению, мой отец не стал воином, он всего лишь промышленник. У него нет боевых наград, жизнь наградила его небольшой фабрикой, а также двумя отелями и рестораном в Харбине. Только и всего. Но мне самой судьбой велено было вернуться на тропу войны.

– У вас есть брат?

– Нет, я единственный сын. Больше у барона детей нет.

– И он не нашел ничего лучшего, как благословить своего единственного сына на погибельное хождение через полмира! Непростительно.

«Кажется, Виктор фон Тирбах добился всего, о чем только мог мечтать, – сказал себе Курбатов. – И самое странное, что свершиться такое способно во время войны. Но Виктор пришел сюда, чтобы вернуться к руинам предков. А что ищешь на германской земле ты, украинец, ставший русским князем и надевший мундир вермахта? Священные руины родового замка? Воинскую славу? Рыцарский дух свободы?»

– А вы, князь, – неожиданно обратился к нему старый барон, – тоже пришли сюда по зову германской крови?

– Славянской.

– Как это понимать?

– Утверждают, что когда-то значительная часть нынешней Германии была славянской землей. Здесь еще до сих пор остались потомки гордых славян – лужицкие сербы.

– Господин полковник шутит?

– Он всегда так шутит, – жестко подтвердил фон Бергер.

– А где руины вашего родового замка?

– Где-то в Украине.

– «Где-то»? Вы даже не пытались выяснить, где именно?

– Мои замки – степные казачьи курганы. Насколько я знаю, они разбросаны по всем степям, начиная от Дуная до Урала. Мне предоставляется любой, на выбор.

Слушая его, старый барон задумчиво кивал головой.

– Замки славян – курганы. В этом что-то есть… Славяне всегда жили так, будто они явились в этот мир первыми и уходят последними, – усталым остекленевшим взглядом впивался он в Курбатова.

– В этом их величие.

– Князь Курбатов прав, господин барон, – вмешался Виктор, опасаясь, как бы их размолвка не зашла слишком далеко. – Я имел честь лично убедиться, что князь действительно умеет жить так, словно он пришел в этот мир первым и уходит последним. Это особое, рыцарское, искусство жить.

– Вот именно: рыцарское искусство жить. А мой сын погиб. На Восточном фронте.

– Знаю. Извините, но меня информировали. Примите наши…

– Я всего лишь хотел сказать, – хладнокровно прервал его Георг фон Тирбах, – что Карл погиб на третий день после того, как появился на Украине, так и не дойдя до передовой. И это тоже судьба. Но и здесь, в Германии, такие понятия, как рыцарство, порядочность, для него не существовали. Да, господа, не существовали.

31

Фюрер бездумно сидел в глубоком кресле, упираясь носками сапог в оградку камина – в той позе, в какой обычно выслушивал речи своих «прикаминных апостолов». Вот только ни одного из них сегодня не было. Что показалось Еве весьма странным. Как странным казалось и само появление Адольфа – без предупреждения, без какого-либо повода.

– Садитесь, фрейлейн Ева, – слегка, из вежливости, приподнялся Адольф, отжимаясь от подлокотников. Браун задело сухое официальное обращение, однако тотчас же она объяснила его поведение тем, что рядом находится Скорцени – человек в прикаминных встречах новый, с бытом их виллы совершенно не знакомый.

– Я очень рада видеть вас, фюрер, – Ева взглянула на спокойно опускающегося вслед за ней в кресло Скорцени – не слишком ли задушевно прозвучали ее слова. На людях им постоянно приходилось скрывать свои чувства, разыгрывая полудипломатические-полусветские сцены отношений. Особенно ревниво следил за непорочностью этих спектаклей злой хранитель традиций «Бергхофа» Мартин Борман. – Мне казалось, что мы уже никогда не увидимся… Я имею в виду здесь, в «Бергхофе».

– Вас все еще не покидают предчувствия, Ева, – несколько смягчил свой тон Гитлер. Голос его показался глухим и почти незнакомым. – Но «Бергхоф» есть «Бергхоф»… Возвращаться к нему, к этим священным горам, меня заставляет дух Барбароссы, дух Великого Фридриха. Здесь, именно здесь, рождались многие замыслы, которые воплощаются сейчас нашими войсками и политиками на всех фронтах – от Нормандии до отдаленных рубежей Славянии.

Голова, запрокинутая на спинку кресла, устремленное в потолок лицо, сразу же приобретшее болезненно обостренные черты, приподнятые в молитвенном порыве руки… Фюрера явно повело. Он уже входил в то состояние транса, которое способно было вырвать его из потока реальности и ввергнуть в полуастральную связь времен и духов, в мистический, полуосознанный контакт с Высшими Посвященными, коих давно почитал за Космических Учителей.

– Именно здесь я возрождался из сомнений своих и поражений, как птица Феникс – из пепла. Отсюда я устремлялся на поля моих политических и военных баталий… Чтобы в конечном итоге предстать перед миром тем, кем и должен представать фюрер Великогерманского рейха…

Он говорил и говорил. Ева заметила, с каким благоговением выслушивает его речи Отто Скорцени. Однако раболепие «самого страшного человека Европы» могло вызвать у нее разве что снисходительную улыбку: бедняжка, сколько ему еще предстоит наслушаться подобных экзальтаций! Первую фрейлейн рейха настораживало другое: чисто по-женски она вдруг ощутила, что перед ней… совершенно чужой человек.

Еве и раньше приходилось ловить себя на мысли, что со временем Адольф становится все отчужденнее и отчужденнее. Весь в плену своих государственных забот, мысленно он пребывает то в Нормандии, то в песках Ливийской пустыни, а то и где-то на Волге, вместе со своими обмороженными солдатами… Правда, всякий раз она довольно быстро находила этому не только объяснение, но и оправдание. Слишком уж придирчива… А ведь Адольф действительно до предела загружен заботами о рейхе. У него тысячи проблем, в его руках миллионы судеб…

Однако на сей раз отчужденность Адольфа показалась ей какой-то особенно глубинной, а потому странной. Почти в открытую разглядывая его, Ева находила, что он ничуть не состарился, – а ведь раньше, после каждой разлуки, открывала для себя, что он стареет с совершенно необъяснимой, убийственной быстротой. Теперь же лицо Адольфа представлялось несколько посвежевшим, округлившимся; исчезли все те бесчисленные складки морщин, которые в последнее время буквально уродовали его. Такое впечатление, что перед ней предстал тот Адольф, которого она запомнила со времен своего первого появления в «Бергхофе», когда здесь еще вовсю хозяйничала его сестра.

– Как вы чувствуете себя, мой фюрер? – решилась она вклиниться в монолог именно тогда, когда Адольф пребывал почти на вершине своей провидческой Фудзиямы.

Гитлер замер, как чуть было не сорвавшийся, зависший над бездной альпинист, и медленно повернулся к ней лицом.

– Я уже много раз просил не прерывать меня в такие минуты, – напомнил ей с холодным отчаянием. – Есть минуты, которые я могу посвящать только общению с Высшими Учителями. Только с ними. Неужели это так трудно понять?! – неожиданно взорвался он, и Скорцени, который до этого упивался его словесами, озабоченно поерзал в кресле и столь решительно прокашлялся, что оба вынуждены были притихнуть, как попавшиеся «на горячем» любовники.

– Мне почудилось, что что-то произошло, – все же решилась Ева.

– Произошло? Где? С кем?

– Извините, мой фюрер, но вы кажетесь мне совершенно чужим.

– Я всегда казался тебе чужим, как только пытался заниматься в твоем присутствии тем, чем велено заниматься Высшими Посвященными. Ты всегда считала себя единственной, кто достоин внимания фюрера.

– Когда речь шла о женщинах.

– Не только. Моих государственных дел для тебя попросту не существовало.

– Это не совсем так. И говорила я совершенно о другом.

– Хватит, Ева, – попытался сменить тон Гитлер. – Вы отвлекаете меня, не позволяете сосредоточиться.

– На чем, мой фюрер?

– На мысленном общении с Учителем.

– Так мне уйти?

Прежде чем ответить, фюрер пристально взглянул на Скорцени. Тот едва заметно покачал головой.

– Нет, – последовала мгновенная реакция. – Вы должны находиться здесь. Я сам решу, когда вернуться к нашему разговору и когда вам следует оставить меня.

Фюрер говорил все это негромко, умиротворенно, устало. Мужественно сдерживая раздражение.

«Похоже на семейную драму, только с апелляциями к Высшим Посвященным, Учителям и прочим атрибутам Вечности, – иронично констатировал для себя Скорцени, поднимаясь с кресла и прохаживаясь за спиной у Адольфа и Евы. – Самое время оставить их наедине. Чтобы дать возможность побороть отчуждение. Женская интуиция, дьявол меня расстреляй. Ее не обманешь никакими пластическими операциями, никакими внешними и внутренними перевоплощениями. Впрочем, кто знает. Судя по всему, в Имперской Тени умирает еще один великий артист.

– С вашего позволения, мой фюрер, я хотел бы оставить вас.

– Вы правы, Скорцени. Идите и позаботьтесь об отъезде.

– Насколько я помню, мы отбываем через два часа.

– Через два? – выбился из роли Имперская Тень, оглядываясь на первого диверсанта рейха.

– Но почему? – почти молитвенно обратилась к Скорцени Ева. – Какая надобность?

– Интересы рейха, – пожал плечами оберштурмбаннфюрер СС.

– Неужели не понимаете, что вы безжалостны к своему фюреру? Ему нужно хоть ненадолго остаться здесь. Он нуждается в отдыхе. Мой фюрер, вам следует задержаться здесь. В конце концов, вы дома. Через два часа совсем стемнеет.

– Ошибаетесь, фрейлейн Ева. Уже давно стемнело. Мы с вами многие годы пребываем в полном мраке. Не подвластные себе, преданные высшей идее.

– Мне известна ваша склонность к философствованию, – все еще пыталась не ожесточаться Ева. – Но я-то говорю о реальной жизни.

«А ведь она действительно любит Гитлера», – открыл для себя Отто.

Для него это было совершенно непостижимо. Он представил себе морщинистое бледновато-серое лицо того, настоящего фюрера, его дряблую фигуру, трясущиеся руки… То, что им, офицерам и политикам, приходится уважать и даже ценить Гитлера как фюрера – понятно. Они клялись, присягали на верность этому человеку. Но чтобы нашлась женщина, способная не просто почитать – искренне любить это мужеподобное, физически явно неполноценное существо… этого полукастрата[64].

– Итак, у нас два часа, мой фюрер, – напомнил Скорцени, направляясь к двери. – За это время я попытаюсь связаться с «Волъфшанце» и выяснить, что там происходит, на Западном фронте.

– Во всех подробностях. И на Восточном – тоже.

– Яволь, мой фюрер.

«А ведь для полного физического соответствия, Зомбарта тоже следовало бы “полукастрировать”, – вспомнил Скорцени. – Чтобы в случае чего… Господи, знала бы эта женщина, чем заняты твои грешные помыслы… Лучше попытайся выяснить, а знает ли она о неполноценности своего возлюбленного».

32

Солнце вновь исчезло за багрово-пепельными облаками, однако лучи его все еще освещали вершину горы Келштейн, склоны которой напоминали Скорцени искореженное в битвах острие меча.

Выйдя из душноватого помещения «Бергхофа», он несколько минут жадно вдыхал предвечернюю прохладу гор, стараясь не думать о том, что происходит сейчас у камина. Отто понимал, что вся эта история со лжефюрером чревата самыми скандальными последствиями не только для Имперской Тени, но и для Евы. В то же время он готов был доказывать фюреру, что без этого эксперимента все усилия, затраченные на подготовку главного двойника, не могут быть оправданы. Рано или поздно Зомбарт должен был выйти на люди, заявить о себе, пройти ту главную стажировку, без которой никто не может быть уверен в нем, когда речь пойдет о действительной замене.

Сейчас, стоя на площадке возле особняка фюрера, Скорцени мог чувствовать себя кем угодно: заговорщиком, клятвоотступником, интриганом… Но кем бы он ни представал перед самим собой – перед фюрером и Германией он остается солдатом, до конца выполняющим свой долг. Пусть даже долг этот заключается в столь деликатной миссии… Разве похищение Муссолини не вызывало сомнений, разве Гитлер не предупредил, что, в случае провала, от него, Скорцени, отрекутся, представив дело так, будто он действовал на свой страх и риск?

– Как долго фюрер задержится здесь, господин оберштурмбаннфюрер? – еще на ходу спросил фон Кефлах, направляясь к нему из караульного помещения.

– Мне абсолютно ясно, что вы не заинтересованы, чтобы он задерживался здесь более часа, штандартенфюрер. Однако ничем не могу помочь. Вам придется потерпеть еще целых два часа.

– Значит, два, – извлек комендант ставки расписанный вензелями портсигар. Несмотря на двусмысленность ответа Скорцени, он по-прежнему был настроен крайне миролюбиво. – Что-то вновь произошло в «Вольфшанце», что-то вновь произошло…

– Что вы имеете в виду? – отказался первый диверсант рейха от предложенной сигареты.

– После того, что там не так давно произошло, мы каждый раз прислушиваемся к сообщениям из Восточной Пруссии с особым волнением. Будь я фюрером, я бы уже не смог оставаться в «Вольфшанце», где меня предали столько генералов.

– Возможно, поэтому вы и не фюрер. Настоящий вождь должен утверждать себя именно там, где его пытались низвергнуть. В этом сила его духа. Вы заметили, с каким достоинством держится сейчас наш фюрер? Разве, глядя на него, кто-либо решится утверждать, что этот человек пережил заговор, страшную измену почти всех ближайших генералов?

– Да, в общем-то, он держится, – несколько неуверенно подтвердил фон Кефлах.

– Все еще сомневаетесь? Вас что-либо смущает в его поведении?

– Да нет, – умудрился фон Кефлах забыть, что перед ним низший по чину. – Фюрер проявляет исключительное мужество. Все мы здесь, в «Бергхофе», горды тем, как он решительно расправляется со всем этим сбродом изменников. Ибо таков этот мир, будь он проклят.

– Вы правы, господин фон Кефлах. И в том, что фюрер находится здесь, – тоже проявление высочайшего мужества.

Комендант ставки напрягся, пытаясь понять смысл сказанного, однако это ему не удавалось. Впрочем, от него этого и не требовалось. Провоцируя фон Кефлаха на разговор, Скорцени всего лишь пытался выяснить, не заподозрил ли тот в появившемся здесь «фюрере» двойника. Похоже, не заподозрил.

«Даже если он и проболтается, то речь будет идти о тайном появлении здесь фюрера, а не Имперской Тени», – подумал Отто, так и не решившись превратить коменданта в прямого соучастника своей авантюры.

Остававшееся до окончания рандеву время они провели вместе, за бутылкой венгерского вина, появившегося у коменданта после недавнего визита в ставку венгерской правительственной делегации. Из караулки хорошо был виден вход в виллу и слегка подернутый дымкой краешек луны, осторожно выглядывавшей из-за островерхой крыши особняка. Скорцени здесь нравилось: ни гула самолетов, ни городской суеты. Какая-то умиротворенная отрешенность от всего остального мира, который оставался вне этого горного края.

На месте фюрера он бы еще основательно подумал, стоит ли возвращаться в мрачные подземелья «Вольфшанце» и в удушливую атмосферу летнего Берлина. И, конечно же, поторопился бы с созданием редутов Альпийской крепости, позаботившись при этом о парочке хорошо замаскированных аэродромов – с ангарами в недрах скал.

– Утверждают, что вы знаток местных гор, пещер, легенд, всего прочего, – обратился он к фон Кефлаху.

– Обо мне могут судить по-разному, господин оберштурмбаннфюрер.  Многим кажется, что моя служба ничто в сравнении со службой на фронте. Но пусть это остается на совести болтунов и завистников.

– Вот именно – болтунов и завистников, дьявол меня расстреляй.

– Но когда вам понадобится человек, который по-настоящему знает все местные ущелья, тайные тропы и заброшенные в горах штольни, вспомните о фон Кефлахе. Лично вам это спасет нервы, а многим – жизнь.

– Постараюсь не забывать о вас, штандартенфюрер. И вообще, это не в моих правилах: забывать о ком бы то ни было – друзьях или врагах.

– Особенно о врагах, – согласился фон Кефлах.

Луна уже окончательно осмелела и демаскирующе освещала горное плато, скалистую долину и косматые склоны окрестных гор. Скорцени взглянул на часы: Имперская Тень провел с Евой на десять минут дольше, чем предполагалось.

«Уж не вздумал ли этот идиот окончательно овладеть сердцем рейхсналожницы? – слегка встревожился он. – Он что, действительно хочет втравить нас обоих в грандиозную авантюру, которой Гитлер не простит мне даже после покаяния на Страшном суде, дьявол меня расстреляй? Но что теперь? Идти вышвыривать его из спальни любовницы фюрера?!»

Он, конечно, допустил ошибку, что повез его к Еве Браун, так и не познакомив с Лже-Евой, дожидавшейся своего звездного часа в охотничьем домике неподалеку от «Вольфбурга». Но слишком уж хотелось, чтобы Имперская Тень испытывал свои чары на Браун, не ощущая привязанности к ее двойнику. Теперь Скорцени переживал то волнение, которое знакомо режиссеру, решившемуся выпустить на сцену в одной из заглавных ролей неоперившегося новичка. И когда Имперская Тень, наконец, явил свой лик подлунному миру – облегченно вздохнул.

33

Зомбарт вышел из здания один. Однако Скорцени это не встревожило. Фюрер – тот, настоящий фюрер – никогда не допускал, чтобы рейхсналожница выходила провожать его. Считал, что ей это не положено ни по чисто житейской логике, ни по протоколу.

Несколько минут Имперская Тень стоял, запрокинув голову и подставив лицо лунному сиянию. Руки он раскинул так, словно собирался взлететь или, наоборот, метнуться с горного плато в ущелье. Поняв, что в конечном итоге ему не суждено ни то, ни другое, Скорцени вышел из караулки и направился к нему.

– Вы слишком задержались, мой фюрер.

Зомбарт оглянулся на вход: не появилась ли Ева.

– Не мог же я просто так взять и уйти.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что я слишком редко появляюсь здесь.

– Мне понятны ваши переживания, – саркастически произнес Скорцени.

– Напрасно вы так… Сами втравили меня в эту авантюру.

– Прекрасную авантюру, дьявол меня расстреляй! Мне остается лишь завидовать вам. Ну что она?.. Вы убеждены, что у фрейлейн Браун не возникло никаких подозрений?

Имперская Тень замялся, прошелся перед Скорцени взад и вперед.

– Сомнения, возможно, и возникли. Но она не демонстрировала их. К тому же сыграл я по-настоящему, – в Зомбарте явно взыграло самолюбие актера. – Блестяще. Как никогда.

Скорцени снисходительно улыбнулся.

– Сейчас увидим. Стойте здесь, в разговор с фон Кефлахом не вступайте. Мне понадобится несколько минут, чтобы нанести прощальный визит вежливости фрейлейн Браун.

– Это ваше право, – с легкой досадой «разрешил» лжефюрер, отлично понимая, что обер-диверсант пытается инспектировать последствия его рандеву с рейхсналожницей.

Ева Браун сидела в том же кресле, в котором еще недавно ютился «фюрер». Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Столько времени ждать появления Адольфа, появления «своего мужчины», чтобы все завершилось двумя часами какого-то странного разговора ни о чем, во время которого фюрер вел себя так, словно пребывал в состоянии полупрострации! Он почти не реагировал на проявление ее чувств. При попытке притронуться кончиками пальцев к его затылку встрепенулся так, словно почувствовал прикосновение змеи. На все уговоры остаться до утра реагировал каким-то невнятным бормотанием, которое, конечно, можно было бы воспринимать и как оправдание, если бы оно не казалось столь оскорбительным.

Что ей теперь делать? Как вести себя? Может, попросту взять и оставить «Бергхоф»? Уйти, бежать. Забиться в какую-то горную деревушку и уже никогда не возвращаться в ставку фюрера – ни в одну из его ставок. Не поддаваясь ни на какие уговоры Адольфа, ни на какие угрозы со стороны его окружения.

«Но если ты решишься на это, они тотчас же убьют тебя, – укротила свой нрав Ева. – Стоит тебе хотя бы попытаться самовольно оставить “Бергхоф”, как это закончится арестом и концлагерем, а то и “случайной” гибелью. Но лучше уж умереть. Разве сама ты не пыталась совершить самоубийство?»

– Мы отбываем, фрейлейн Браун.

– Это вы, Скорцени?

– Извините, но мне позволено попрощаться с вами.

– Да-да, конечно, попрощаться… – поднялась, почти вскочила Ева. – К чему этот поспешный отъезд?

– Ситуация требует. Вы должны понять фюрера, фрейлейн Браун. Обстановка на фронтах настолько обостряется, что ему трудно сосредотачиваться на каких бы то ни было личных делах.

– Мне пришлось убедиться в этом.

– И все же вы должны понять его, – расчувствованно как-то повторил Скорцени. – Наш визит – он, по существу, тайный; фюрер нашел возможность вырваться из «Вольфшанце», из окружения своего генералитета, не предупредив даже шеф-адъютанта. Как вы понимаете, он не желает, чтобы в Генеральном штабе его поездка сюда, домой, воспринималась как проявление слабости. Миллионы солдат и офицеров годами не имеют возможности бывать со своими близкими.

– Вы правы, господин Скорцени, – оживилась Ева, понимая, что оберштурмбаннфюрер подсказывает ей оправдание, которого сама она найти не в состоянии.

– Поэтому фюрер велел передать, чтобы в письмах к нему вы никогда не вспоминали об этом визите. Увы, их иногда читает Борман.

– Я уже давно не пишу ему никаких писем. Фюрер запретил мне делать это.

«Мудрый человек», – улыбнулся про себя Скорцени, облегченно вздохнув. Ему очень не хотелось, чтобы Гитлер узнал об этом странном свидании раньше, чем удастся каким-то образом преподнести его то ли лично, то ли через Кальтенбруннера.

– …И не обсуждать его с фон Кефлахом или с кем бы то ни было другим.

– Что совершенно исключено.

Скорцени жадно осмотрел фигуру Евы, задержал взгляд на груди, бедрах. «…Разве что унести ее в ближайшую комнатушку, где имеется диван или хотя бы напольный ковер? – мелькнула шальная мысль. – И за несколько минут прекратить все душевные мучения этой рейхсзатворницы…»